Аста Маньяна, Мерлин!

Аста Маньяна, Мерлин!

С раннего утра погода не заладилась.

Мело снегом. Снег был едким, всепроникающим, как мучная пыль на старой мельнице.

Снег был везде, холодный, серый, изнурительно муторный. Здешние улицы в снегопад оставались пустыми: не видать радостной малышни, нет радостных мамочек с колясками. Когда в семье на пятеро детей одни башмаки и почти совсем нет штанов, в снегу не больно-то пошалишь. А когда последний хлеб, достойный этого гордого названия, вы ели месяц назад, а с тех пор питаетесь всякими до изумления малосъедобными вещами – и тем более.

«Скýмбрия, мать твою…» - бурчал я, идя узкими коридорами здания Коммуны к выходу.

Некогда, более двадцати лет назад, случайно попав сюда, я от чего-то первым делом вспомнил древнюю Умбрию. Было такое королевство в средневековье, что ли,? Конечно, кто здесь мог сказать, она это или не она?

…А уж Скýмбрией я ее именовал под горячую руку, и исключительно про себя: тот, кто не настоялся по очередям в наших гастрономах да сельпо, юмора не поймет!

Позвольте представиться – Мерлин, местный колдун, маг, мудрец. Только насчёт мудреца – тссс, чтоб куры не засмеяли. В основном я тут пугало для всех от мала до велика, страшилка для местных жрецов.

А недавно был ещё и объектом жгучей ненависти нормальных вонючих мужей-бородачей. Да и было за что. Слыханное ли дело – чтоб баба каждый день мылась, а то и, чего доброго, подмывалась!

Впрочем, мужья в конце концов зауважали – сначала изумились дикому совету Мерлина: всем бабам сбривать интимную растительность. А когда вывелись всевозможные насекомые, да сгинула жгучая назойливая молочница – вот тогда помалу и начали уважать.

Магия – она такая: обязательно в итоге зауважают – если дадут дожить до этого дня. А что? Многие не доживали.

Тьфу, блин, и мысли сегодня про бактерии да вшей. Под стать погоде, видимо.

2.

Наконец, за мною хлопнула обитая разноцветно–красной дерюжкой дверь, и я выбрался на порог Коммуны.

Коммуна – тоже один из адских советов Мерлина, ещё двадцать лет назад, буквально на первом же году нашего «здесь».

«А построй, король-батюшка, такой домище в три этажа, с отдельными комнатами, с уборной и горячим душем на каждом этаже. Ну ладно, и коридоры пусть будут широкие, потом всяко там возникнут койки в три яруса. Плацкартные будут коридоры – извините, вырвалось нездешнее слово».

Никто, правда, не предполагал, что самыми бездомными немедленно окажутся местные гицане, кочевые “айнэнэ”. Второй и третий этажи оказались оккупированы их табором, хорошо хоть только койки в коридорах. Иные бабушки пытались сами выселиться из комнаты, чтобы впустить туда очередного гицанского барона с юной женой и шестью смугляшами – но такие варианты жёстко пресекались комендантом Коммуны, старым рыцарем Айбинго. И хоть старушки клялись, что они сами, безо всякого влияния и страха – баронам казали мощный административный кукиш, в глубине которого отчётливо просматривался увесистый рыцарский кулак. Бароны увядали, и, ворча вполголоса, возвращались на свои завешанные коврами койки в коридоре.

Вообще дела в Умбрии с нашим появлением тут не то чтобы прямо пошли в гору, но жить как-то незаметно стало всё же чуть легче. Пшеница советами Мерлина стала давать солидный урожай сам-двадцать, а особо лихие пахари, рискнув, снимали и два урожая в год. Кто ж мог подумать, что куриное, простите, гуано, надо водой разболтать да по полям расхлюпать…

На пороге меня встретил морозный, свежий, как давно забытые мятные леденцы, воздух. От него понемногу улеглось раздражение и хандра, а в голове из тупой ваты пасмурных ощущений стали появляться хоть какие-то мысли.

Как нарочно, мимо меня, по тропинке из Королевского дворца, стоящего на той стороне двора, к дверям Коммуны, попытался прошмыгнуть осанистый старик, в белом кафтане, с большущей вышитой звездой на шапке – бывший первосвященник, ныне ушедший на покой. За его страсть к звездным украшениям я давно заглазно прозвал его «Поп-звезда».

На самом деле местные понтифики были отнюдь не попами в нашем понимании, их род занятий можно было перевести скорее как «проповедники», или «ищущие». И главное, эта деятельность их не кормила, в быту они чаще всего оставались рыцарями, лишь натянувшими на латы белые с шитьем кафтаны вероискателей. Кстати, министры и прочие мэры из них тоже получались первостатейные – видимо, сказывались постоянные тренировки интеллекта, столь обычные для богословов, да и рыцарская привычка решать мечом нерешаемое этому тоже здорово способствовала.

Поп-звезда, увидев самого Мерлина – главное пугало всех местных клириков, сбился с шага, однако промолчать не попытался, и вежливо поздоровался.

- Воистину хорошие погоды, - ответствовал и я. А что с них взять, с местных “служителей культа”, если при посвящении в попы им на ухо шепотом передавали некую великую истину, кою они должны были нести дальше? Более того, именно одарение этой истиной и считалось ключом к посвящению в «попы». Тайна сия была настолько велика, что, разумеется, её давным-давно растрепали по доверенным супругам, надёжным неболтливым сватьям, да лихим пирушкам. Даже поговорка родилась: «Ой, тоже мне, тайна – как три слова у жрецов!». А звучала великая истина так: «А Мерлин – безумен!»

Вот и жди потом уважения от носителей таких истин!

Впрочем, боятся – и на том спасибо. Да и не все жрецы одинаковы…

- Не подскажете ли, строжайший взыскатель Истины, где изволит пребывать первосвященник? – спросил я без эмоций.

- Простите, ваша мудрость, сегодня не встречал. В монастыре, скорее всего, ибо вчера оставался на ночь там.

И с непритворным сожалением двинулся дальше, но, вспомнив о чем-то своем, обернулся:

- А ваше магичество не подскажет ли, где мне найти Его величество Генриха Второго?

- Досточтимый искатель истины, позвольте мне не произносить всяких оскорбительных для королевского достоинства слов, наподобие “распутных плясуний”, “тяжкого похмелья”, или, того более, “широкой койки Матильды Бзежинской”… Ведь, согласитесь, наш славный король там не мог бы оказаться, правда же? При его-то непосильной занятости государственными делами?

Мудрость многих прожитых лет, непростая, нелёгкая, отлившаяся в морщинки вокруг ясных карих глаз, мелькнула под опустившимися веками бывшего обер-попа. Именно эта святая мудрость некогда сблизила нас с ним почти до состояния друзей. Он согласно кивнул головой, ибо мы понимали друг друга с полуслова:

- Воистину, ваше магичество, наш сердобольный монарх несет на своих плечах столько забот о нашем голодном и озябшем народе, что не имеет времени даже поесть и выпить, не говоря уже о низменных и плотских радостях наподобие всестороннего созерцания королевского балета!

И тут уже мне пришлось, сдерживая внутренний невесёлый смех, прикрыть в согласии глаза…

В целом, королек по прозвищу Гошка, в своем развитии недалеко ушел от стадии личинки - провинциального пузанчика-дворянчика, с коим мне пришлось обделывать делишки в первые пару лет, и который вследствие этого достаточно быстро стал нынешним королем Генрихом Вторым. Нет, Гоша тоже был хорош в своем роде, он не вмешивался в то, что не понимал, он был незлобив, любил кутнуть, в подпитии мог душевно покалякать с простым работягой на улице. И в общем, для народа, до этих пор не знавшего никаких монархов, кроме легендарных вождей в стародавние времена – можно сказать, королем он оказался не самым плохим: как минимум не испугал общественность и не вызвал в ней стойкой оскомины от самой идеи самодержавия. Походы и набеги он совершал исключительно на спальни балерин, и местные хмурые мужи относились к этому с пониманием, на грани легкой зависти. Король бы и от юных гицанок не отказался, да жаль, их братья, а тем паче женихи, могли за такое и ножом в бок приголубить. Так что подобной “пряности” в королевском «меню» так и не появилось. Да и королеве Эрике чуть легче было улыбаться своей мягкой наивной улыбкой, и прощать, прощать….

Славный же рыцарь, а с недавних пор и первосвященник, молодой энергичный Генка был яблочком совсем с другой яблони.

Юный, но рано возмужавший и физически, и рассудком, он был воспитанником многих рыцарей на пенсии (один только Айбинго сколько его научил владению мечом. И, что гораздо важнее, владению воинским духом!).

Ввиду того, что последние лет двадцать войны как таковые практически сошли на нет, Генку понесло в духовность: следующие этапы развития он отправился искать у жрецов. Его потрясла и вдохновила на, так сказать, личностный рост идея незримого божества, движущего песчинки и светила. Для простоты ее называли Истиной. И задача любого человека - найти пути к этой Истине, узреть её среди хаоса мира, и стать с ней попутчиками.

Короче говоря, спустя очень небольшое время он появился передо мною уже в белом кафтане.

А я, старый циник и язва, на сей раз в общем, был и не против: духовность она и в Скýмбрии духовность, без нее вокруг останутся лишь сухие вершки, да гнилые корешки .

И когда пожилой Поп-стар решил уйти на покой, и стал присматриваться к преемникам, именно лёгкие ненавязчивые советы, раздаваемые Мерлином там и сям, привели на пост первосвященника именно Генку. Произошло это совсем недавно, меньше года назад, почти сразу после генкиного 25-летия, и весь свой нерастраченный пыл реформатора Генка обратил на новое для него поле деятельности.

Я, честно говоря, стёр язык до мозолей, отговаривая его от ежедневных благоглупостей. И все равно, наступал новый день, и Генка меня подкарауливал где-нибудь у оврага за дворцовой оградой, куда мы оба выбегали покурить – и вот там-то, под лихую затяжку местным трубочным сельдереем, он выдавал мне свежую гениальную идею, сверкающую радугой, как рыбья чешуйка на помойке.

Последней такой идеей стал монастырь.

Не знаю, откуда у Генки взялась эта идея насчет учредить монастырь. Каюсь, может, это я сам ему когда-то рассказывал, как оно было в нашем мире. Факт остается фактом - многие полезные вещи Генка напрочь забыл, зато монастырь, как выяснилось, в нем задержался.

Мысль о создании некого закрытого мирка, где крепкие сильные мужики вместо решения насущных проблем будут денно и нощно молиться божеству истины, и окромя этого больше ни черта полезного не делать – эта идея привела меня в оторопь.

С засухами последних лет, с голодными зимами, с тщедушными малышами и мрущими как мухи стариками – тут, как в старом нездешнем анекдоте, надо не думать, тут надо трясти изо всех сил!

Вразумив по силе возможностей этого молодого реформатора, я выкатил ряд встречных условий.

Первое. В братья-монахи брать только старше 60, когда они сами устали, и из житейских забот их и хватает в общем, лишь на огородик, а важнейшей из молитв становится моление об исцелении поясницы.

Второе. Принимать туда же и бабушек, совершенно равноправным образом как и дедов. То есть вырисовывалась этакая помесь классической богадельни с домом престарелых из нашего покинутого мира.

Но и на этом моя мерлинская фантазия не остановилась, и я предложил третье: пусть при монастыре откроют и ясли, они же детсад. А что этим коллективным дедо-бабушкам ещё делать, если не воспитывать коллективных внуков? В том числе, благодаря особому государственному статусу монастыря, имея (имея, братцы! сколько семей нынче не знало, чем накормить детей сегодня) чем их кормить и во что одеть – обуть!

Сильно обалдевший Генка мне не возражал, конечно. Одно до него дошло быстро – пост настоятеля этого монастыря точно не про него.

А вот Поп-звезда вполне годился для подобного. Правда, он о наших коварных планах ещё ничего не знал, и вряд ли до сих пор мечтал выращивать что-то сложнее морковки. Ничего, выдюжит и это.

Впрочем, именно сейчас отвлекать Генку даже на такие вопросы я считал несвоевременным. Собственно, именно то, что в последние дни он зарылся в монастырь с его проблемами, меня и подбешивало больше всего. Пожалуй, сильнее этого меня раздражал только королёк Гоша, с его неистребимым кобелизмом и полным нежеланием делать дела.

И фиг бы с ним, с моим раздражением, невелика птица чижик. Но то, что в июле и сентябре веселило жителей, в середине голодного и холодного февраля начинало вызывать глухой, а порой и весьма отчётливый ропот. Паровой котел народного гнева начинал закипать, и с этим надо было что-то делать.

В любом случае легче было сейчас найти какой-то клапан, чем потом пытаться чинить то, что уже взлетело в небеса, прихватив с собой и крыши, и стены, и фундамент...

- Эх, Гоша, Гоша, под зад тебе галоша... - шипел я, ежась от холода.

И нет чтоб дурень притих, как мышь под веником. Напротив, лишь вчера вся Коммуна гудела от залихватского "айнэнэ". Пиво рекой, немузыкальный рык старого ручного медведя, пляски балерин на столах, Матильда вся в алых шелках на целлюлитах ляжек. Тьфу, блин!

Вон королева Эрика. Милейшее существо, которых мать-природа рожает раз в сто лет. И мухи не обидела за всю жизнь. Улыбается, всех любит, в делах наивна, во всепрощении и доброте не знает меры. Таково общее мнение, и оно, в общем, недалеко от истины. Нашла себе применение по силам - учит крестьянских деток шить куклам одежки. Кормит их при этом. Таблицу умножения с ними учит в процессе пошива. И растут ее питомцы, растут! И все довольны - родители и слова плохого не помыслят в адрес Эрики, а уж воспитанники и вовсе за нее горой.

Конечно, кто, как не Мерлин, знает, какие, бывает, горшки летят в стены комнаты Эрики, когда ее окончательно доведут... Но тайны эти, как и многие другие, умрут вместе со мной.

Эх, Гошка - Гошка, гульфик как гармошка... Всё-то ты губишь походя.

4.

Хоть и хотелось многое сделать, а пришлось вернуться к себе на второй этаж Коммуны, добывать из под своей койки в коридоре какую-никакую шубейку.

Неподалеку от койкоместа за драпировкой обнаружилась смуглая мордашка с умными глазами, в обрамлении тощих тугих косичек.

- Ваше магичество, великий Мерлин, никто не посмел приблизиться к вашим вещам. Смело делайте ваши дела, я всегда тут на страже вашего покоя.

Маньяна. Бедная моя девочка. Как тебе, свободной птичке, круто пришлось в жизни, если в твоей просторной Кастилии тебе не нашлось и уголочка, если твоим домом много лет назад стал шумный и не всегда добрый гицанский табор.

Теперь тебе уже семнадцать, ты расцвела буквально на глазах, но для местных ты - гицанка, а для гицан ты - чужая, кастильский найдёныш, и никто не придет тебя сватать. А меж тем подруги по табору уже растят двоих, а то и четверых весёлых чумазиков.

Может, лишь дружба, а вместе с ней почти отцовское, доброе покровительство могучего Мерлина тебя держит на свете. А ещё - вера в лучшее. Вера, что однажды Мерлин станет не просто мудрым, а прямо поумнеет, и наконец-то начнет брать деньги и подношения за свое лечение и свои советы. И возможно, однажды заимеет свой отдельный дом, с дверью и прихожей. И кто знает, вдруг ему нужна будет в этой прихожей преданная служанка. А она, верная Маньяна, тут как тут, за дверью, долго ее искать не придется. И настой горького корешка она сумеет сварить, если Мерлин, не дай Истина, снова свалится с жаром, как прошлой зимой. И посетителей записать в очередь, рассортировать по тяжести их проблем, выпнуть в конец коридора наглецов в перстнях, то есть дворян средней руки, зато огромного гонора - кто лучше нее с этим справится? Мерлин - он ведь мудрец, но такой ребенок в простой жизни... Небось, даже не замечает, как ей очередная крестьянка сует в руки узелок с салом и яичками. Только яичницу потом вечерами нахваливает, уплетая за обе щеки.

И такой он родной, такой весь ее, маньянин. Любимый... И пусть он по-прежнему не её мужчина. Но никакой иной мужчина ее не познал, и никому там ничего не светит - кроме него. Если он когда-то захочет взять в жены безродную, чумазую от вечных печек и коптилок Маньяну.

Она умеет ждать и терпеть, и да пребудет с ней Истина! А Истина будет на ее стороне. Ведь сам Мерлин однажды сказал ей наедине: “Истина там, где любовь. А иначе это не Истина, а сухой стручок без семени”.

5.

Я остановился возле моей девчушки, поклонился ей, а потом притянул к себе и с благодарностью поцеловал в смуглый лоб промеж косичек.

Мало, скажете вы? Всего лишь, скажете вы? Не заслуживает она такого унизительного покровительственного тона, скажете вы?

А вы ловили в детстве воробышка в кулак? Пусть и с наидобрейшими чувствами? А ощутив в руке крохотное пернатое тельце, не боялись, что у него от избытка чувств вот-вот взорвется сердечко? А у меня в руках самый главный, самый дорогой и самый хрупкий воробышек моей паскудной жизни. И сердечко этого воробышка - самое святое, что у меня есть.

Бережно, как величайшую драгоценность, я отпустил тоненькие плечики Маньяны.

Вкривь и вкось натянул добытую из под ложа дубленку, как я звал такие вещи. И когда вконец запутапся в рукавах, сзади меня чья-то очень тонкая, но сильная рука пришла мне на помощь, потянув за ворот и подставив под мою ладонь рукав шубейки. Я просто сделал шаг назад, и на ощупь прижался спиной к тоненькой фигуре (к спине моей оказались прижаты не мослы да ребра, а две весьма приятные и мягкие на ощупь округлости).

И в этот остановившийся миг я осознал, что по-глупому помереть или тем паче проиграть я сегодня просто не имею права, ибо рискую не только собой.

Эх, Маньяна, притиснуть бы к своей груди этот твой третий размер, да всё некогда...

По дороге на первый этаж столкнулся с Эрикой. От радушного чая пришлось отказаться, тем более там пока на плите и чайник не валялся, а помочь вдеть новый фитиль в рабочую лампу пришлось.

Отмывая руки от лёгкого запаха керосина, думал - а зачем? Все и так знают, что от Мерлина пахнет странными вещами. Часть имиджа, блин.

Нет, лучший имидж - чистота. За то и боремся.

Эрика, как всегда мило улыбаясь, вопрошала:

- А где Генрих?

- Который? - не удержался я от тоооненькой шпильки.

- Ой, вот не делай из меня дуру! - вспылила Эрика. - Для меня есть только один Генрих: Генка твой разлюбезный.

- Ааа, не знаю. Шаманит где-то в богадельне, сказали. Синие штаны монахам выдает, наверное.

- Увидишь, скажи пусть зайдет, у меня на обед его любимые крылышки сегодня. Жареные.

- Свиные? - вновь не удержался я. Каюсь, без малого все битые горшки летали именно в меня. Причем минимум раз в месяц.

- Сам ты... - загоготала Эрика - Вообще, этой шутке скоро двадцать лет. Нового ничего не придумал?

- Ооо, ваше куклейшество! Как не придумать... Видала последних поросят в Свинстоне? Новая порода, "розовый альбатрос"!

- Да иди уже, не выноси мне мозги, их и так давно нет! - вспылила Эрика. - Вон, глянь лучше, какие мне бумажки красивые подарил вчера ученик. Между прочим, на белом Мерседесе приехал!

- Знаю его, он осенью в нашей конюшне своего Мерседеса и купил. Я сам лично ему права выписывал, и меню рекомендовал для здоровой коняшки. Хороший парень, Хандро зовут.

- Да, он самый. А я его всегда Сашкой звала. Кстати, почитай, что там в бумагах? Я же по здешнему не очень.

- Да ты и по-русски-то не шибко... - не удержался я, листая бумаги.

По ходу дела наша незлобивая Эрика получила в подарок жирный кус: акции новооткрытой швейной мануфактуры "Алехандро Мэйк-ит-данский". Стало быть, кто-то уже доехал своим скýмбрийским умом, что рубашечки можно шить не только куклам. Не зря мы сеем эту рассаду, не зря…

Да и наставницу хлопчик, нынешний сэр, отблагодарил более чем достойно, дав в подарок четвертую долю в деле. Ай да Эрика, ай браво! Не зря умножение с делением учили долгими вечерами.

- Это я по-русски не очень? - взвилась Эрика. - Да если б не я...

- Если б не ты и твоя мудрая навигация под руку, когда мужик за рулём, нас, может быть, и сюда бы не занесло... - грустно заметил я.

- Сереж, ну гроза же была... Я чем виновата, что мы в ливне тот съезд проворонили? И малый ревел, домой хотел и лопать... - чуть не разрыдалась Эрика.

- Да помню я всё... - вздохнул я. - Забудешь такое, как же. Кааак шарахнуло промеж деревьев, словно день вокруг встал. И потом следующий кадр: мы внезапно без машины, почти без одежды, мокрые и испуганные. Малый плачет на руках у тебя. А вокруг - эта самая, прости Господи, то ли Умбрия, то ли Скýмбрия.

- Лучше бы Сардиния, - подытожила Эрика. - Так, Сергей Михалыч Марлин! Бери свою марлю и чеши уже, куда шел. Полупроводник Иван Сусанин ты хренов...

И я двинулся дальше по делам.

6.

Лестница, приводя к выходной двери, неприметно уходила в подвал. Именно на этом повороте меня подкараулила персона не то чтобы неприятная (грех такое сказать про жаркую, как сауна, Матильду)... Но вот сейчас она была совершенно некстати. Впрочем...

- Ооо, ваше магичество, погоды какие! Всё, как вы и предвидели! Озябнуть можно!

- Тильда, если что, сегодня старинный праздник жареных гадюк! Смотри, изжарю злоязыкую!!

- Ваше магичество, я и так трепещу испуганно!! И между прочим, уж и не первый год вы грозитесь, грозитесь, а мне хоть девкой помирай... - томно прошептала с лёгкой шепелявостью Матильда.

- Ой, нашлась принцесса, прямо из-под пресса! Кстати, что там «его количество» Гоша делает?

- Да спит ваш король, как завалился заполночь, ещё из опочивальни и мышь поссать не выбегала. Вы бы зашли туда, да палочкой его потыкали, жив ли он там? А то ненароком, не дай Истина ...

- Так, кукла, поворковали и будет, - оборвал я ее, увлекая под локоток в сторону подвала. Тильда заткнулась ерничать, и молча спустилась со мной в подвал, в нашу тайную нишу, где можно было без лишних ушей пошушукаться.

- Новости есть, Мати? - шепнул я ей на ушко.

- Да особо нет, командир, - отмахнулась моя агентесса. - Гошку костерят все поголовно, как и месяц назад. Ясно, громче всех матерят самые сытые, те, что прямо из рук хавают.

- А как ты думала? - хмыкнул я. – Да ты ж сама обо мне такое чешешь, что ночные вазы краснеют.

- Так ведь… начальник... Это ж ты сам велел тебя поругивать среди фраеров... - растерялась она.

- Велел, велел, - признал я. - Что там Гошка, хоть подарил чего тебе вчера?

- Ой, да вот... - затрепетала Матильда, задирая пачки и с явной гордостью демонстрируя на мощной ляжке алую шелковую подвязку:

– Между прочим, не рукоблудие какой-то кривой Марты, а самого сэра Алехандро производство, вон читайте снизу – «Make-It-Done». Девки умирают от зависти. Его величество сказал, это новая мода. Как их там? .. кокошники!

- Ого! - ухмыльнулся я.

- Начальник, когда ж вы-то мне подарок какой подарите? - печалилась Матильда, поправпяя на полной ноге кокошник.

- Скоро, Мата, скоро... - я призадумался. - Сегодня будь начеку, могут произойти всякие... Хм... Сюрпризы.

Матильда с искренней надеждой взглянула на меня.

- Ну, не смотри так, я ж не сказал "подарки", я сказал "сюрпризы". А когда начинаются сюрпризы, надо что? Надо быть начеку, да?

- Да уж, дают кус - не мотай харей, мотай на ус! - изрекла важно она.

...Бывшая сиделица отдаленных острогов, мастерица облапошить и обобрать, а ныне прима-балерина Его величества, Матильда всегда чтила того, кто ее выбрал, из застенка извлёк и возвысил. Способная на многое, с главной страстью ее стоеросовой души - деньги, и еще трижды деньги – она, слава Богу, никогда даже не помышляла цапнуть кормящую длань. Зато всегда четко и мастерски исполняла деликатные поручения, не выпячивая, однако, инициативу. Ясно, что уж в этом-то тихом омуте и черти водились знатные, но общий язык мы с ней пока находили.

…Порой брала тоска: неужели и я такой же, как эти урки, негодяй, если они так тянутся ко мне? Неужели чуют родственную душу?

Впрочем, у этой простой публики и устремления были как у простого червя: дотянуться и проглотить. У меня же цели были совсем иные, на пару ярусов эволюции выше.

- Иди, и не спи там - замёрзнешь! - я шлепнул ее по крепким полушариям зада, и она, озадаченная, пошуршала своими шелками невесть куда. Но внезапно вернулась, улыбаясь:

- Забыла вам показать, командир. Принесли с улицы, сорвали с ворот. Вот, глядите! – она выудила из-за пазухи смятую, изломанную по высохшему вишневому клею, листовку.

На листовке был изображен (ну чистый лубок!) некий расхристанный персонаж, на четвереньках, под зад которому нацелился дать пинка простецкий драный сапог. Под картинкой вкривь и вкось шли вирши:

«Эгей, кароль-лабатряс,

Хватай залотую рубаху,

Вали, бездельник, от нас:

На старт!

Внимание!

На х….й!!»

Я не сдержал улыбки: грамотность в стране, похоже, делала лишь первые шаги.

- Нет, вы только посмотрите! – пропела Матильда. – Каковы наглецы! Что себе позволяют!

Я аккуратно сложил листовку в карман – дома под кроватью уже набралась целая подшивка подобных.

- И не говори, Тильда, какое бесчинство! А я какую видел… жаль, не мог себе забрать, люди рядом ходили. Как там в ней было:

«На горе сидит петух,

Окруженный цыпками,

Он к людскому горю глух:

Уши между цыцками!»

Матильда прыснула. Я строго сказал:

- Не смейся! А если выйдем на улицу, а там на всех углах такая похабщина?

- Прямо-таки на всех? – задумалась Мати. – Да когда ж они успеют, эти злодеи?

- Ну, думаю, парочку углов точно загадят своими пасквилями!

- Ну, парочку я ещё могу… представить.

- Вот-вот, представь!

Я порылся в кармане и вытащил парочку золотых:

- Нá вот лучше… на конфеты. Да не сожри сама всё, угости девочек ваших. А это лично Марише от меня передай, хорошо рисует, зараза. Пусть там себе красок купит с кисточками.

- Повинуюсь, командир!

И Матильда исчезла за углом.

7.

Двор между Коммуной и дворцом был не особо широким, шириной и длиной скорее напоминая детскую площадку из моего мира. С одного бока высилась серая унылая громада Коммуны, с пестротой тряпья на бельевых веревках, с тремя уровнями нешироких окон, исподлобья и молчаливо глядящих на собравшийся люд.

С другого края двора высился так называемый дворец – простой дом с острыми крышами и закопченными дымоходами. Разве что по углам дома торчали вверх, как клизмы на полке лекаря, маленькие башенки-пинакли.

Дворец, фактически больше используемый как Совет Министров с их аппаратом писарей и счетоводов, тоже молчал.

С дальней же стороны двора желтел, как стог сена, округлый шишак Собора Истины. В цокольном этаже его сейчас делал первые шаги монастырь, где наводил порядок Генка. Именно белые пажи собора по моей просьбе ударили пару раз в круглый диск Двуянуса Вещего, то бишь в знаменитый главный гонг страны.

Услышав разлившийся по городу звук, на площадь перед собором стали сходиться горожане.

Когда народу стало побольше, я вздохнул и полез на широкие ступени перед Собором.

Сам себе я в этот момент казался осанистым, важным, но граждане наверняка видели меня иначе: сутулым, тощим мужичком со странно голым, выбритым лицом.

- Сограждане! Товарищи! – воззвал я к народу неожиданно визгливым голосом. Ко мне прилетело упругое эхо от дальних стен.

- Все мы дети нашей земли, нашей страны. Нашей земле нынче нелегко: солнце сожгло летом весь урожай, а холодная зима сьела уже все запасы.

Люди хмуро закивали, тяжело стало всем. Даже те, кто не бедствовал, потеряли этой зимой покой и сон. А ну как голодные завистливые соседи возьмут хозяев на вилы?

- Все мы дети нашего отечества, - продолжал я. – Но дети у родителей бывают не только умными. Многие чада ведут себя плохо, а порой преступно. И вдвойне обидно нам, чадам, когда нас бросают те, кто должен о нас заботиться. Мы многое даём нашим начальникам, и возлагаем на них наши упования. Но многое и спросится с них.

И у меня, вашего старого Мерлина, сегодня один вопрос в голове: а если твой вождь и правитель – разгильдяй без стыда и совести, как ты должен поступить?

И я ещё возвысил свой взвизглый голос:

- Простить дурака в короне, и свято ему потакать, вы думаете?

Толпа на одном порыве, одним утробным стоном ответила:

- Нееет…

Кто-то хмуро перекатывался с ноги на ногу, кто то принимался яростным шепотом что-то доказывать стоящим рядом, выставив вверх худой мосластый палец … Но на большинстве лиц я заметил какой-то отблеск надежды, как иногда проглянет кусочек синевы среди пасмурного и дождливого неба. И мысли их я читал безо всякой магии: «Да неужели в этой постылой нужной жизни что-то начнет меняться?? А вдруг к лучшему?»

- Люди честные, я задаю себе вопрос: а то, что дурак в короне пропивает за одну хмельную ночь – скольких стариков оно спасло бы от голодной смерти этой зимой? И почему ваши отцы и бабушки должны умирать, замерзая, пока дурак в короне не нажрется??

Обернувшись к молчаливому дворцу, я во весь голос проорал:

- Твое свинячество Генрих Второй, час пробил! Мы устали!! Уходи!!

- Уходи!! – выдохнула толпа.

И в этот момент стена забора со стороны города вздрогнула и рухнула внутрь. По куче обломков, гремя деревянными колесами, во двор медленно въехало нечто похожее на автокран, с массивной деревянной мачтой, торчащей вперёд.

Встав на щебень, сия колымага с ужасным скрипом завертела барабанами, блоками, забегали туда-сюда смолёные тросы и канаты, и мачта стала медленно подниматься к небу. На конце мачты с изящной перекладины свисали две пустых веревочных петли.

Откуда-то из под огромных колес выскочила фигура в бравой черной шубке из крашеной овечьей кожи, в широких шароварах( реквизит восточного «Танца осы»), и весёлым и злым голосом Матильды прокричала: - Кто тут не согласен? Кому Гошка мил и дорог? Айда на виселицу!!

Алая подвязка просвечивала сквозь зелёный туман шаровар.

«А вот вам и укокошник», мелькнула у меня мысль, и я чуть не расхохотался, как настоящий безумец.

- Матильда Бермундовна, они согласны поголовно! – крикнул я экс-балерине, а ныне, похоже, комиссарше.

И тут из высокой двери Собора вышел наш Генка. Он улыбался каким-то своим только что оставленным делам, и медленным шагом, обтирая ветошью руки, шел к нам. Взгляд у него был слегка недоуменный.

- Собратья во истине, что за шум? – громко спросил он.

Я его знаю не первый год. Генка реально не понимал, что происходит. И потому я ринулся ковать железо, пока оно не убежало:

- Сограждане! Да здравствует король Генрих Третий!!

Генка на мгновение стал бледнее своего кафтана. Полностью серьезный, он взглянул на меня так, словно две шпаги нацелились в мой мозг. Впрочем, мне было начхать на эти взгляды

Я подошёл к нему, извлёк из за пазухи своей шубейки тонкую медную диадему, и водрузил на его голову.

- Да здравствует Генрих Третий!!

И толпа взорвалась восторженными воплями. Кто то искренне верил в Генку. Но большинство просто радовалось переменам, ибо хуже чем было, уже быть не могло, они были уверены.

Склонив свою высоченную башку, и в полном обалдении подставив ее под мою диадему, Генка очень тихо и очень искренне спросил меня по-русски:

- Папа… Ну вот нахрена??

Эпилог

Компания, собравшаяся вечером во дворце у камелька, была крайне немногочисленной. Однако именно этим людям предстояло управлять старомодной, бестолковой, но родной Умбрией хотя бы ближайшие годы. Тут вам и свеженький Генрих Третий, он же мой пламенно любимый сынуля Генка. Тут вам и чекистка-балерина Матильда. Ну и да, ваш слегка не в себе колдунишка, надменный и уставший до одури Мерлин.

По очереди выслушав доклады министров о ситуации в социалке, финансах, МЧС, внешних делах, Генка их отпускал мановением монаршьей длани.

Наконец мы остались втроём. Матильда, судя по всему, окончательно вошла в роль и никуда свалить из кабинета не собиралась.

- Господа, - я выпрямился и потер ладони, - а не пропустить ли нам по рюмашке?

Генка усмехнулся и заговорщицки подмигнул.

- Братец, - кликнул я ближайшего из охранников, наполнивших сегодня замок, - не в службу, сходи в Коммуну на второй этаж? Маньяну знаешь? Скажи, Мерлин просил, чтоб она передала белую бутылку с надписью «Pervach».

Доблестный воин вернулся минут через десять, осторожно неся на вытянутых мою заветную ёмкость. Судя по красным глазам и сморщенному носу, по пути воин рискнул хотя бы понюхать, что в бутылке, но резкий сивушный запах самогонки ему, что называется, не зашёл.

Ну да, это тебе не в ваш эль бороду макать, тут подход нужен. Огурчики опять же, даме вот – запивка ключевой водой.

- Господа, - всё ещё слегка неуверенным тоном начал Генка, когда мы накатили по маленькой, - у меня много вопросов и почти нет ответов.

- Гена, сейчас острее всего первый вопрос: что нам делать с бывшим Генрихом Вторым?

- А с ним надо что-то делать? – удивился король.

- Ну, следовало бы показательно судить за все художества – как ты понимаешь, чтоб другим неповадно было. Придушить бы его к шутам, и вся недолга. Да вот Истина не позволяет…

- Я никого казнить не собираюсь, сразу говорю! – упёрся Генка. – Ещё вот с этого не начинал я свое правление. Хорош будет гусь, Генрих под номером три!

Матильда недоуменно смотрела то на меня, то на сына, и косая морщинка крепкого раздумья пересекла ее лоб. Наконец, высказалась и она:

- Нет, господа, что хотите со мной делайте, но жалко дурака. Отправить его за край земли, пусть сидит в ссылке! У него же вроде бы свое поместье где-то в северных лесах?

- Тильда, извини, - вмешался я, - но мне кажется, ты так ничего и не поняла. Ладно… - я встал, и, отвернувшись, отошёл в угол. И к столу я вернулся уже в облике Генриха Второго.

- Щипай меня гуси за штаны!! – ахнула Мати на своем деревенском диалекте. – Это что, она и есть, магия?

- Мати, многое из того, что ты знаешь о Гоше, приходилось делать мне за него. Так уж вышло, что я умею преображаться в другого, по крайней мере снаружи. И пока ваш любезный монарх отжигал как мог, мне приходилось годами за него отдуваться, понимаешь? Народу нужен король, а выбора чаще всего особо и нет. Коронованный товар обмену и возврату не подлежит. Как правило.

Тильда продолжала сидеть с круглыми глазами.

- Погодите, командир, - бормотала она, - а кто ж меня тогда на простынях валял… Вы?

- Тильда… - я помахал рукой перед ее глазами. – Прости, что и тебя пришлось играть вслепую. Прости меня, старого дурака, за всё. Муы бы иначе это грязное корыто Умбрию не раскачали. Но вот насчёт простыней… у меня с тобой никогда и ничего не было. Клянусь тебе.

Матильда, оцепенев, смотрела в огонь. Оранжевые блики извивались в ее зрачках. Потом она обернулась ко мне:

- А кто я вам всем… теперь?

У меня пробежали мурашки по спине. А в ее голосе появился визг рвущегося металла:

- До сих пор меня валяли Гошки, да на мягких простынях. А вы, вы двое – вы теперь меня в чем вываляете?? В навозе? Или в крови??? – от ее крика в кабинете повис тихий хрустальный отзвук. Она рухнула лицом на руки и разрыдалась.

- Тильда, умница моя, - я подошёл и положил на ее затылок в золотистых волосах свою сухую, как птичья лапа, почерневшую от дыма руку. Руку Мерлина.

- Ты хоть понимаешь, как нас тут мало?! И сколько нам надо сделать?! Господи, да пусть хоть один год все старики доживут до весны, не умирая от голода!!!

Так вот, милая, если ты с нами – то да, вываляешься. Ещё и не в том. Одно уточнение: рядом с нами, вместе с нами и наравне с нами. Не хочешь – ступай, прямо сейчас. Твои простыни ждут тебя, твои подарки все по шкатулкам, живи дальше красивой куклой в свою радость, вольная, небедная.

Но когда завтра местные дурики обнесут весь амбар твоей матери, украдут последнюю горсть хлеба - кто их поймает? Кто, как не бывшая воровка и мошенница?

А твои подруги по несчастью? Помнишь ещё Черный острог?? На кого им надеяться, у кого просить защиты от старой сволочи – начальника тюрьмы?

Если в стране будет министр по преступности Матильда Бзежинская, то она наведёт порядок. И тут, и там. А если не ты, то кто тогда?

Так что, Мати, - я схватил ее за волосы и развернул лицом к себе:

- Ты с нами?

Она сквозь слезы глядела на меня. Потом медленно кивнула.

- Какая же ты сволочь, Мерлин, - протянула она, чуть улыбнувшись. – Сколько же с тобой уже пришлось хлебнуть… навоза. Но… как же теперь всё это бросить? Ох, чует мое сердце, мне и дальше всё это расхлёбывать.

Но однажды тебе покажется, что на пути к добру встали один-два негодяя. И у тебя будут все возможности лишить их права на жизнь. Может быть, они и правда встанут на пути… твоего добра. Но когда тебе захочется их убрать с этого пути, как бурелом в лесу, размахивая топором - остановись и крепко подумай. Если надо, подумай трижды, подумай десять раз. Помни, самые страшные вещи на свете делают не сволочи и нелюди. Самые чудовищные дела творят самые обычные, очень неплохие люди, которые хотят всем добра. Им просто никто не объяснил, что добро, ради которого пришлось выплеснуть в грязь чью-то кровь, становится не добром, а ядом. И в итоге человечеству ценой еще большей крови приходится избавляться от таких доброжелателей, а день избавления от них становится праздником со слезами на глазах.

Я тебя заклинаю всем, что для тебя свято: не становись таким чудищем. Многое тебе будет дано, и многие согласны пойти за тобой - но помни всегда, что даже капля пролитой крови делает из добра яд.

Она молча кивала, глубоко уйдя в себя. Наконец встрепенулась, и потянулась к своей чашке:

Налили, не забыв и себя. Чашка мелко дрожала в руках женщины. Она пыталась пересилить себя, собрать себя в один тугой комок, как когда-то приходилось в Черном Остроге. Но сейчас у нее был вид человека, внезапно увидевшего всю злость мира, выстроенную перед ней в боевые порядки. Я подошел к ней, положил ей сзади руки на плечи, и начал слегка массировать, ощущая, как ее страшное внутреннее напряжение бьет мне в ладони, пронзая нервной болью по локти.

Постепенно она стала отмякать.

- Не понимаю… - она тихо говорила, глядя в огонь… - Я всегда готова была поспорить, что Гоша и Мерлин – два разных человека. И сейчас не понимаю, не понимаю!!- чуть не заорала она, хватаясь за виски. – Кто ты, Мерлин? Человек ли? Откуда у тебя такое знание о людях?? А может, ты дракон многоглавый? И сколько у тебя голов? А лиц сколько?

- Так, дружочки, - я встал. – А идёмте-ка прогуляемся, навестим кое-кого.

2.

Под аккомпанемент громыхающих сапог охраны мы спустились с дворцового крыльца, и дошли до мокрой коробки Коммуны.

Спустившись в подвал, мы отправились вдоль по длинному коридору. Там и сям торчали погасшие факелы, но Мерлину их свет был особо и ни к чему. Я мановением руки зажёг яркий луч у себя во лбу (эх, фонарик мой налобный, память из моего мира! как же хорошо, что ты остался тогда в кармане, а не сгинул вместе с машиной не пойми где! Батарейки-то я со временем нашел чем заменить) .

В торце коридора нас ждала мощная железная дверь в веселые покои Гошки. Моей рукой на двери был намалеван весьма похабный знак: стилизованный член, с зигзагом, как у молнии, бил в землю. Я бы, конечно, приписал и «Оставь одежду, всяк сюда входящий», но Данте здесь не знали.

Повинуясь нажатию на скрытый рычажок, дверь с лязгом открылась.

За ней нас встретила дико засвиняченная гостиная, где каша из шитых золотом королевских кафтанов и женских чулок, полотенец и бутылок, частей рыцарских доспехов и прозрачных дамских сорочек равномерно устилала все пространство вокруг стола и диванчиков.

- Ох и силен ты, королевская твоя суть, бардак делать.

На звуки нашего вторжения распахнулась неприметная дверь вглубь покоев, и из нее вывалился отставной монарх Генрих Второй собственной опухшей персоной.

- О, Мерлин! Да ещё не один … Ваша Истина, отличные погоды! И Мотылек тут!!

- Гоша,- мягко сказал я, - тебе сколько надо времени, чтоб проснуться и поговорить о делах?

- Ддда хоть щассс! – чуть утрируя свою нетрезвость, отозвался тот.

- Нет, ты это брось. Я не пытать тебя пришел. Огурчики есть ещё? Рассол есть?

- Ааа мннне почём знать, я только король.. – огрызнулся он. – Маришааа! Маришааа!!

Не прошло и минуты, как со стороны кухни щёлкнула дверь и появилась Мариша.

Мариша былв у нас спрошным парадоксом. Начнем с того, что королевская танцовщица, увы, с юности была хромой. После особо жёсткого перелома одна нога стала чуть короче, да и болела она по поводу и без повода.

Существо невинное, мечтательное и искреннее, она некогда сидела в одном бараке с Матильдой. И,между прочим, именно Матильда, извлекаемая мной из барака в свет - твердо сказала мне тогда:

-Без Мариши я не пойду. Она пропадёт тут.

И я забрал в штат и Маришу.

Срок свой она стянула себе на голову сама: обладая исключительным, уникальным талантом художника, графика, она принялась рисовать старинные завещания и прочие грамоты. Получались они лучше подлинных, жаль только истинные наследники мастерства не не оценили. И однажды, проколовшись на старинной печати с массой секретов типа неприметных трещинок в определенных буквах – она и загремела в Черный Острог.

Но и в адских условиях острога она осталась такой же мечтательной и наивной. Даже редкостная сволочь, самодур и садист кум, то бишь начальник острога, не гнал ее на ремонт дорог и мостов, как других, и не пользовал в своем кабинете, как иных смазливых сиделиц. Вместо этого она сделала из его кабинета чуть ли не диораму: заброшенный по службе на север, в еловые леса, кум скучал по солнцу, по лугам родной деревеньки, по милой с детства речушке.

Всё это она сумела передать в настенных росписях его кабинета, и с тех пор дорожил Маришей кум больше чем всеми остальными его постоялицами. Даже со мной он попытался полезть на рожон, не желая подчиняться и отпустить Маришу ко двору. Спустить я такое не мог. Выгнав посторонних из кабинета, я вполголоса обрисовал ему ближайшее и весьма недолгое будущее, уже размнувшее на него пасть. Конечно, ни увольнение, ни опала его бы не напугали, куда уж дальше-то ссылать, в северный океан?

Но от перспективы, что его бросят в барак и выдадут на расправу всем тем, кого он до сих пор невозбранно насиловал… Тут его пробрало по-настоящему.

Я уехал с Матильдой и Маришей, и обещал приезжать регулярно с проверками. И не дай Истина, на него ещё будут жалобы.

А Матильда на прощание достала Бог весть из какой заначки свою заточку, острую как бритва, и положила садисту на стол.

- Дарю, береги её. Если ещё хоть одну девчонку обидишь - ты при мне сам себе отрежешь поганый свой блудень. Ты меня понял?

А Маришка стояла в коридоре, и нетерпеливо и радостно глядела в окно.

Вот и сейчас, прибежав на зов хворого монарха, она, с озабоченным видом на личике, принялась хлопотать. Гошку напоили рассолом, я провел ему экспресс-сеанс мануальной терапии мигрени, и королёк начал приходить в товарный вид.

- Гоша, мы ведь пришли не так просто, - негромко сказал я ему. – Ты больше не король, Гоша. Подданные тебя уволили.

Чего угодно я ждал в этот момент: слез, громового хохота, броска кинжала мне в горло… Но Гоша взглянул как-то очень испуганно:

- Да и хрен с ним, какой я, к бесам, король. Но скажи, вот это – он обвел рукой вокруг, - это тоже теперь…всё? Кормить не будут?

- Гош, - сказал я мягко. – Не забыл ещё родное поместье? Ехать тебе туда, родной, и сидеть там, не отсвечивая, до конца дней. Будет тебе небольшой пансион, и довольно.

И тут настал звездный час Мариши.

Она встала между нами и помятым величеством, чуть кособокая, бледная, и на лице ее была холодная ярость, переходящая в решимость:

- Я с ним.

- Маришка, остынь, - начал было я. – Тебя ждут великие дела тут. Тебе писать картины, академию открывать, учеников воспитывать. Ну куда ты в леса?

- Ваше магичество! – жёстко ответила она с видом прыгающей с моста. – Я с ним, куда бы вы его не направили. Хоть на плаху.

- Риша, тебе что, любовь в голову стукнула, или моча? – хмуро процедила Матильда.

- Я хочу жить, - просто ответила та. – Если я буду живая, я буду дальше рисовать. Если я его брошу, я не буду живая. Что вам с меня тогда?

Я громко прокашлялся. Крыть было нечем. Жизнь снова своей тупой бессмысленной слоновьей массой давила мои хитроумные потуги в блин. Но кто я такой, чтобы всегда обыгрывать ее?

Гоша рыдал:

- Да ну вас с вашими коронами. Сидите тут, жрите друг друга, меня не забывайте почаще дерьмом мазать, а то весь контраст пропадет. А со мной вот она…

Генка, до сих пор стоявший как памятник самому себе, внезапно обернулся ко мне:

- Пап, ты извини за слово, но это просто какой-то пердец рваных сердец!

- Хуже, сынок, - в тон ему ответил я, - это жизнь. Знакомься. Она вот такая.

3.

Вернувшись во дворец, под треск поленьев в огне мы треснули ещё по чашечке первача.

- Гена… - посмотрел я на него. – Мне надо две отдельных квартиры.

Гена посмотрел на меня, как на инопланетянина. Нет, скорее как на свиноматку в Свинстон, внезапно запевшую французскую оперу.

- Кому??

- Мне, Гена, мне. Ты же видел, сколько народу идёт ко мне с утра до ночи, а мне их в коридоре принимать. Мне кажется, что-то я уже перегнул с этим добровольным юродством.

- И где брать?? – взьерепенился Гена.

- Пару бабушек из Коммуны так или иначе переберутся в богадельню. Вот тебе и жилье. А вообще строить надо, ваше величество, строить дома!

- А вторую квартиру кому?? – не успокаивался сын.

Я в упор посмотрел на него:

- Маньяне.

- Да с хрена ли, батя?? – возмутился он. – Кто она? Господи, да хоть бы твоя любовница была, я бы понял, а так девчонка, соплюшка - только крутится возле тебя и в рот смотрит.

- Эх, сын… Молод ты ещё, да зелен. Да, не любовница – и потому как раз, что намного, намного мне дороже всего этого… Она верит в меня, и всегда будет со мной. Пойми ты, в моей квартире всегда будет хозяйничать твоя мама.

- Ооо, Эрика мооожет, - пробормотала Матильда в сторону

- А в квартире Маньяны хозяйка будет Маньяна. Хоть где-то я буду человек, хоть где-то буду муж и любимый, понимаешь?

- Ладно, отец, делай как знаешь. Я не против. Но ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Вот эта история с великой тайной для священников. Это что, издевательство такое? Это тоже твои приколы знаменитые?

И мне пришлось улыбнуться.

- Видишь ли, сын. Эта тайна из трех слов – не прикол. Пусть священники изначально сторонятся Мерлина и его идей. Пусть ищут свою истину сами, и не берут взаймы у невежества Мерлина. Мерлин не святой и не пророк, а такой же дурак, не меньше чем они. Пусть найдут свою истину.

А я лишь могу тебе открыть самую главную истину, если ты хочешь. И гляди не потеряй ее никогда! Так что, сказать?

Он завороженно кивнул и, повинуясь моему жесту, склонился ко мне. И я ему негромко сказал на ухо:

- Бог есть.

Конец.

Февраль 2026.