Астарта. Откровение. Книга 4

***

Обрести свой путь и распознать свое предназначение — вот в чем суть человеческой жизни; лишь тогда человек становится самим собой, наполняя свое существование подлинным смыслом. И в конце этого пути каждого ожидает свое откровение — глубинное понимание себя и мира.

***

Совет Старейшин

Я стояла в самом сердце зала уже более двух часов, словно игрок, застрявший в гробовой тишине конца долгого рейда, ощущая на себе давящий груз пристальных взглядов Совета — лиц, на которых лежала печать древнего, неведомого мне лора.

Они, словно зловещий гильдийский круг, замкнули меня в эпицентре арены. Их кресла, вырезанные из эбенового дерева — черного, как крыло редчайшего маунта, — казались неотъемлемым декором этого данжа, будто сама древность сюда прописалась как ключевой босс-локации. В полумраке, как теневые НПС, ютились писцы. Их ручки по пергаменту скрипели с частотой авто-атаки, жадно фиксируя каждую реплику: словно логи сервера, ждущие эксплоита.

— Сама себе и жертва, и палач, — эхом отозвались мои слова в гулком пространстве, отражаясь от замшелых стен, словно подтверждая горькую правду, еще не до конца осознанную мной.

— То, что ты совершила... — голос старейшины задрожал, будто последний лист на осеннем ветру. Ее поклон был глубоким и почтительным, а серебряные пряди, словно лунный водопад, скрывали лицо во тьме. — Это не просто поступок, дитя. Это — жертва, перед которой даже самый хардкорный персонаж сдал бы свой стэк.

Из тени материализовался еще один советник. Его длинные пальцы-пауки нервно простукивали сложный алго-код по голографической консоли интерфейса.

— Алтарь подтвердил твой ID. Все твои данные теперь забэкаплены в ядро системы под грифом «Особый случай», — его голос звучал как зашифрованный лут-бот древней операционной системы. — Но протоколы… священные алгоритмы Лураписа… требуют четких ответов. Ты — уникальный билд или твой шаблон реплицируем? Классификатор определяет тебя как «Паладин», но твой скиллсет… — на его голографическом интерфейсе мелькнул дамп незнакомого кода, — будто кастомный модуль из закрытой беты. Или мои логи кривятся?

Я сохраняла ледяное молчание — малейшая реакция могла запустить цепь нежелательных проверок. Эти дознаватели считывали микрореакции лучше детекторов лжи. Они без конца сыпали гипотезами, спорили, делали выводы, а затем все начиналось сначала. Голограммы старейшин то зависали, то распадались на пиксели.

Зал Совета и правда напоминал серверную комнату — сводчатый потолок утопал в статике проекций, а большинство старейшин сидело в глухой цифровой тени, лица скрыты масками. Лишь несколько терминалов пылали на полную мощность: Яков — с вечным «админским доступом» в глазах, Ясный — с интерфейсом, кричащим о тревоге, ну и еще пара кресел горела.

Ирония? Они месяцами прятали меня с Димой от главного модератора — Артамонова. Хотя, если честно, я его в глаза не видела, и, как мне сказали, «молись, чтобы и не увидеть». Я только слышала, что он — самый первый первопроходец, прошедший невероятно сложный путь. Его достижения и регалии были под грифом «Секретно». Он возглавлял наше представительство в мире Лураписа, и не просто так. В лицо его знал только Совет Старейшин — он не был публичным человеком.

О чем это я… В общем, теперь ситуация другая: меня раскрыли — не как личность, а как представителя запрещенной самим миром расы. Вместе с сыном.

Все перевернулось. Тайна раскрылась. Но каждому — своя.

И самое смешное? Никто так и не понял, что на самом деле произошло. Их догадки разлетелись, как осколки зеркала: каждый ухватил лишь блик, искаженный собственными страхами и надеждами.

А это… было мне на руку.

Для обычных жителей Земли — просто очередной ритуал Алтаря. Они хлопали меня по плечу, сыпали дежурными поздравлениями:

— С пропиской!

— Ура! Победа в «Большой игре»!

— Что за скиллы открылись?

А крылья? Эти ослепительные, белоснежные артефакты, мелькнувшие краем взгляда…

— Надолго ли?

— Сменила расу?

— Ты теперь эльф?

Ведь Алтарь и не такое умел.

Старожилы чуяли глубже: нюхали ветер, ловили намеки на Перерождение. Но только намеки.

А знали все лишь друзья... да и этот проклятый Совет, конечно.

Система выдала мне сухой чек-лист:

«Поздравляем с разблокировкой уникального контента! (Условия получения неизвестны)».

И да, Алтарь внес свои коррективы — переписал меня, можно сказать. Выжег старые коды, вшил новые — последствия еще аукнутся. Но разбираться было некогда. Сразу после всего этого меня, за белые ручонки, повели на Совет.

Крылья... Теперь их придется прятать. Ради их "баланса". Ради этой жалкой иллюзии, что они еще что-то контролируют.

«Споры, опросы... как я устала. Дайте же мне, наконец, порадоваться, что жива! Когда вы заткнетесь?!» — проносилось в голове.

Луч света вспорол полумрак, вырвав из тьмы фигуру в центре зала.

Цифровая маска — щелчок! — испарилась. Передо мной предстал богоподобный старец с посохом, чей взгляд прожигал меня насквозь. Мои глаза мгновенно считали его профиль:

«АРТАМОНОВ │ Друид/Маг-Палладин/Мистик │ УРОВЕНЬ 1010»

Совет превратился в стаю испуганных шакалов. Каждое их слово теперь — быстрый взгляд на него, каждый жест — молчаливая мольба об одобрении. Даже тени извивались у его ног, как побитые псы.

— Ты разорвала предначертанное, — его голос ударил, как молот в наковальню. Низкий, вибрационный, с металлическим послезвучием. — Такое... вне компетенции смертных.

Слева вскипел смешок. Старейшина с гербовым перстнем брякнул им по подлокотнику:

— Пусть не тешит себя иллюзиями. Система сожрет любую, кто осмелится примерить силу богини. Но... нам нужен ее код. Для анализа последствий.

— Пока ее уровень низок — угрозы нет, — прошипел чей-то тонкий голосок из-за спин старейшин. Цифровые маски вокруг бешено мигали, скрывая говорящего. Я едва успела заметить, как в дальнем углу мелькнула крохотная фигурка с ехидной ухмылкой.

— Ошибаетесь, — громыхнул старейшина с бородой, шевелящейся словно отдельное существо. Его пальцы вцепились в подлокотники. — Ее прогрессия — геометрическая. Каждая единица может стоить нам сотни... или пятисот уровней. Это...

Он затряс головой.

— ...нарушение всех священных алгоритмов.

Артамонов лишь сжал посох, и ледяное эхо его слов повисло в воздухе:

— Дисгармония невозможна. Система саморегулируется.

— Вранье! — взорвался старейшина с перекошенным от ярости лицом. Его аватар начал глючить, рассыпаясь пикселями. — Она была злом и…

— Прежде чем нести чушь, — Яков щелкнул пальцами, вызывая архивные свитки, — обратите внимание на Хроники Астарты. Ваши познания уступают даже бета-тестерам.

Тишину разрезал смех — сладкий, как отравленный мед. Из тени выплыла лисоглазая женщина; ее голографические клыки сверкнули голубым.

— Так кто же наша гостья? — Она облизнулась. — Новая богиня... или просто баг, достойный изучения?

Секретарь Артамонова щелкнул ногтем по досье с кроваво-красной печатью:

— Протоколы требуют… — забормотал этот прихвостень, нервно перебирая голографические свитки. Его пальцы дрожали, выводя в воздухе тревожные алые глифы. — Но ее расы нет в реестре до сих пор! Хотя бы базовые директивы...

Ясный вскипел. Его кресло с оглушительным скрипом отлетело назад, врезавшись в колонну. Голограммы вздрогнули.

— Инструкции?! — Его голос расколол зал, заставив вздрогнуть даже цифровые маски. — Она — аномалия уровня Ω! Ее прогрессия ломает все шаблоны! Но она человек…

В воздухе вспыхнули кровавые графики, показывающие вертикальный взлет моих показателей.

— Вы что, хотите упаковать ее в стерильный кейс с надписью "экспериментальный образец"?! Кем вы себя возомнили?

Яков поднял руку. Перстень вспыхнул, бросив тень печати Лураписа на фрески. Его голос похолодел:

— Мы не мясники, вскрывающие артефакты.

Его ледяной взгляд пронзил секретаря Артамонова:

— Наша роль — защищать, а не тыкать электродами в то, что превосходит наш разум.

Он сделал паузу и продолжил:

— Это не наш мир, и не мы тут главные. Если Система создала уникума, глупо проверять, из какой пряжи соткана его мантия.

И вдруг раздался грохот.

Посох Артамонова расколол плиты; по кристаллу полыхнул лиловый плазмоид.

— Три часа словесного поноса! — Его глаза вспыхнули кодом тьмы. — Кто приблизит нас к сути?

Тишину рассек голос Ясного — чистый, звонкий, как удар хрустального колокола:

— Алтарь признал ее. Несмотря на запретную кровь в жилах… кровь Астарты. Божественную. И признал ее сына — Ангела. Она — из нашего мира, с действующим трудовым контрактом. Что еще нужно?

Тяжелая пауза повисла в воздухе, густая, как расплавленный янтарь.

— Отныне они — часть системы. И… — Ясный запнулся, будто наткнулся на невидимую преграду.

— Их происхождение должно оставаться тайной, — вплел свою нить Яков, выстукивая таинственный ритм по древним рунам на подлокотнике. Его глаза, холодные и проницательные, впились в меня. — Последнее, что нужно Лурапису, — толпы фанатиков у врат, жаждущих прикоснуться к «воскресшей богине Астарте» и ее «ангельскому отпрыску» Дмитрию.

— Я — не Астарта, — мой голос рассек воздух, как клинок. — И мы — не боги в том примитивном смысле, который вы вкладываете. Мы — те, кто мы есть. В моих жилах — эхо прошлого, как и в ваших. Каждый из вас, ступив на эту землю, принял свое наследие. Вы лучше других знаете: миры переплетены, и здесь мы являемся в истинной форме. Но суть, содержание — это всегда выбор, продиктованный волей и убеждениями. Я доказала отсутствие угрозы. А что доказали вы?

Зал взорвался гневным ропотом, словно потревоженный улей. Артамонов медленно поднял руку — и звуки замерли в воздухе, будто перерезанные невидимым лезвием. Воцарилась тишина, настолько плотная, что было слышно биение собственного сердца.

— Ты постигла суть этого мира? — его голос звучал, словно эхо из глубины тысячелетий. В глазах, мерцавших подобно древним звездам, читалась тяжесть веков.

Я сжала кулаки, ощущая, как сосуд в груди пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

— К сожалению, да, — губы сами собой искривились в горькой гримасе. — Я знаю о нитях, связывающих миры. Знаю, как каждое наше действие здесь отзывается там... Хотя, возможно, до конца не осознала масштаб последствий.

Артамонов вдруг словно побледнел. В холодном блеске его глаз зажглось непривычное, почти живое чувство — будто ускользнувшая тень давно утраченных эмоций.

— Ты права, — произнес он, и в голосе больше не слышалось стального надлома. — Но скажи... что ты на самом деле ощущаешь? — Его безукоризненная дипломатическая маска была окончательно сброшена. — Прости меня за прямоту, просто никто и никогда не говорил с пророчеством. С той, по чьим жилам струится кровь Астарты… с сосудом для непостижимой силы, которую мы даже не пытаемся понять.

Я прикрыла веки, ощущая странный ритм, пульсирующий в жилах. Резко распахнула глаза:

— Карнавал... Взгляните на себя: друиды, драконы, гномы... — голос звучал тихо, почти шепотом, пока не зазвенел внезапной сталью. — Ваш священный совет — всего лишь маскарад. Четверть века вы катитесь в пропасть, цепляясь за иллюзии вместо правды. Истина всегда рядом — в фактах, в реальности. Существует изначальный мир, что лепит наши души и ведет долгим путем к перерождению. Постичь его — значит перестать бояться. Перестать разрушать. Вся наша жизнь — лишь мимолетный миг! Но сбой может приключиться даже в самом отлаженном механизме. И мы не должны быть пешками в чужой игре…

— Пешка ты или сбой в системе?! — хриплый возглас, подобно грому, прорезал внезапно наступившую тишину.

Я усмехнулась, глядя в пустоту:

— А воз... все там же. Будто говорю со стеной.

Артамонов прикрыл глаза рукой. В этот момент кресло рядом с ним вспыхнуло голубым свечением, открывая нового говорящего. Цифровая маска рассыпалась на мерцающие пиксели, обнажив низкорослую фигуру с багровым шрамом — будто следом от трех когтей, оставленных древним драконом. Гном взметнул родовой топор, и в его глазах вспыхнула та самая ярость, что веками клокотала в горных кланах.

— Мы годами выстраивали эту систему, — его голос гремел, как подземный гром, — чтобы наш мир дышал чистым воздухом, а не задыхался в трясине демонов. Сейчас мы сдержали угрозу, но не уничтожили ее источник.

На его лбу набухли жилы.

— А теперь ты стоишь перед нами, одобренная теми, кто когда-то, много веков назад, сам призвал нас защищать их мир от тебя. Это не просто баг. Это угроза самому балансу.

Я впилась взглядом в его перекошенное лицо. Кровь яростно стучала в висках, но смысл его слов ускользал, как дым. Только интонация впивалась в сознание — смесь страха и ненависти.

Я застыла. Я лишь... человек. С проклятым наследием. С клеймом, что жгло грудь сильнее, чем сейчас пылающий знак.

— Вы не решаете, кому здесь быть! — крик вырвался сам, прежде чем я успела подумать. — Хотите изгнать меня? Прекрасно! Я с первого дня мечтала сбежать из этой тюрьмы!

Ложь. Или нет? Когда-то это было правдой. Но теперь... эти слова казались эхом из другой жизни.

Гном фыркнул, с преувеличенной театральностью обрушиваясь в кресло. Механизм застонал под его весом.

— Пыл-то умерь, девочка. Мы не на небесном совете у Зевса.

— Простите... — слово сорвалось с губ автоматически, пока пальцы впивались в ладони до крови.

Артамонов строго взглянул на меня, но вдруг смягчился. Его голос зазвучал, как древний хорал: низкий, пронизывающий до костей:

— Десятилетиями мы вглядывались в лики Оракула... И видел я лишь две дороги: либо Астарот падет от стали, пропитанной его же кровью, либо он и Астарта воссядут на костях этого мира.

Его глаза — два ледяных, бездонных колодца — вонзились в меня, будто ища душу за ребрами.

— Ясный говорил о нитях будущего... — продолжил он. — О тенях, что плетутся сквозь миллионы вероятностей. Я понимал: если мы останемся лишь зрителями, эти тени разрастутся, как трещины в разбитом зеркале, множась в безумном калейдоскопе.

Он отвел взгляд — лишь на один удар сердца — и, когда его глаза вновь нашли меня, в них бушевала уже не холодная ярость, а нечто куда более страшное: осознанная решимость палача.

— Понимаешь ли... Я годами выстраивал защиту, чтобы даже тень твоего существования не коснулась этого мира. Отбирал переселенцев — как ювелир, ищущий единственный безупречный алмаз среди реки мутных самоцветов. Но ты... ты проскользнула сквозь все заслоны, прикрывшись человеческой расой. Это судьба или проклятие? Что мироздание на это ответит? Все предопределено?

— Потому что я — человек... а не зло, которое вы искали, — прошептала я, и слова растворились в тишине. — Мы все — строители собственной судьбы. Каждый выбор ведет к своему финалу... Добро и зло — это весы, которые нельзя обнулить. Важно лишь, какие уроки мы извлечем, чтобы тьма не повторилась.

Тишина обрушилась на зал — звонкая и плотная, как свинцовый колокол. Она давила на виски, заставляя кровь стучать в ушах.

Ясный нервно кашлянул, стараясь разорвать это хрупкое полотно напряжения.

— Я... рассказал им... — начал он осторожно, будто шагал по стеклянному полу. — Рассказал, как видел Астарту. Она парила над горной вершиной — с крыльями... Белее первого снега, чище утреннего света...

Так... Значит, он умолчал о своей роли в моем появлении здесь?

Гном тихо прошептал:

— Мы боялись, что все напрасно. Система молчала.

— Сила матери оказалась могущественнее любых предначертанных судеб, — прошептал Ясный. В глубине его глаз плескалась мутная волна вины, отравлявшая чистоту взгляда. — То, что исказило предсказание... Его пытались изменить. Ребенок... кровь и плоть... выбор Астарты был бы иным... Уверен, она поступила бы так же, как Дина. Линия пошла новым путем — чтобы баланс, как всегда, все выровнял.

Тишина повисла тяжелым покрывалом. Среди ошеломленных возгласов я одна, кажется, уловила скрытый смысл его слов. Или мне лишь почудилось? Неужели речь о том младенце, что Астарта спасла у жертвенника, когда жрецы Туле уже заносили ритуальный нож? Выходит, Ясный знает больше, чем сказал... Проклятый ходячий ребус, сотканный из полуправд!

Пространство взорвалось градом вопросов.

Первой взмыла лисья девица — ее цифровая маска криво ухмылялась, но визгливый голосок тотчас утонул в нарастающем хаосе. Я металась взглядом из стороны в сторону, ловя обрывки фраз, не понимая, на какой из этих острых, как шипы, вопросов отвечать — да и был ли в этом смысл.

По всему залу замигали тревожные огни, бросая на стены дергающиеся тени.

Голоса накатывали волнами:

— Как ты просочилась в Лурапис?

— Почему матрица тебя не вычислила?

— Этот кулон... Он скрывал твою суть?

— Кукла! Кто дергал за твои нитки?

— Ты знала... что ты — плоть от плоти Астарты?

— Признайся, ты всё ещё демоница?

Вопрос пронзил гул толпы, как отточенный клинок. Воздух внезапно сперло — казалось, невидимая свинцовая плита придавила грудь.

Я судорожно сжала кулон, впиваясь пальцами в металл, пока холод не пронзил ладонь. Это был мой единственный якорь в этом рушащемся мире.

— Она не демон! — голос Ясного рассёк хаос, звонкий, как удар меча о щит. Но под броской гнева сквозило нечто иное — страх, тщательно замаскированный праведной яростью.

Он защищал не меня. Он защищал свою тайну. А может…

Гном в закопчённых доспехах крякнул, поправляя потресканный наплечник из драконичьей шкуры.

— По древним скрижалям... её отец зарыл семя в чрево земли, укрыв от гнева небожителей. — Он многозначительно прищурился. — После всей этой истории с Астаротом...

Взгляд его стал тяжёлым, как вековая скрижаль.

Мои зрачки внезапно вспыхнули золотым отсветом.

Чувствуя нарастающую бурю во мне, Ясный резко сменил тему:

— Артефакт действительно обманул сканеры, — его палец дрогнул, указывая на мой кулон, а улыбка стала жёсткой, как лёд натянутой тетивы.

Мысли сплетались в адский клубок, рождая кошмарные догадки. Как? Почему... Или...

Маскируя смятение, я обвела взглядом Совет. И тут... еще одна цифровая личина распалась, открывая пугающую пару — близнецов-бакуда, известных как Кащей. Те самые твари, что напали на Ясного, парализовав его при передаче данных. Они застыли в зеркальной позе: мертвенно-бледные лица, ногти-стилеты, глаза — две черные бездны. Их голоса слились в жуткий дуэт:

— Мы ви-идим... — слова липко тянулись, как смола. — Ложь течет в твоих жилах.

Я резко скрестила руки:

— Гадалки живут в соседнем селе.

Внезапно острая боль пронзила мое сознание. Перед глазами всплыли тревожные символы:

[ВНИМАНИЕ!] Обнаружен скрытый потенциал: "Гнев Астарты"

[УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: ★★★★★]

[ДОСТУП К АРХИВАМ ПАНТЕОНА: ЗАБЛОКИРОВАН].

Что это? И куда была направлена атака этих уродцев?

[ВНИМАНИЕ!]

[Предчувствие2]: ⚠️⚠️⚠️92

[Дух2]: 12%. Система не справляется.

[АКТИВИРОВАНА АВТОМАТИЧЕСКАЯ БЛОКИРОВКА ИЗ ВНУТРЕННИХ СИЛ -ЗАЩИТА ОТ ВТОРЖЕНИЯ]

Я задыхалась — не от боли, а от осознания. Кровь в висках стучала так, будто там маршируют отчаянные гномы с кастрюлями вместо шлемов. Инстинкт самосохранения заревел в голове сиреной: «Беги, дура, беги!» — но вместо этого я с каким-то злорадством обрушила свое сознание на их разумы, как голодная чайка на пакетик картошки фри. Псионические «когти» впились в податливую глину их сознаний, оставляя борозды страха. Электризованный импульс пронесся по залу, воздух задрожал, будто перед надвигающейся бурей, а мой голос грянул у них в головах, как раскат грома:

— Еще одна атака — и ваши головы украсят ворота цитадели вместо флагов!

Светильники взорвались звонкой какофонией, осыпая зал дождем хрустальных осколков. Кащеи дрогнули — впервые, наверное, за всю свою историю существования. Их бледные, как смерть, лица приобрели зеленоватый оттенок; когти-стилеты вонзились в кресла с такой силой, что древняя древесина застонала. В бездонных глазах мелькнуло нечто... Да нет же, не раскаяние — первобытный страх.

Совет окаменел в немой сцене, достойной античной трагедии. «Кто посмел?» — кричали их застывшие позы. Лишь Ясный едва заметно кивнул — мол, так и есть, подтверждая мои догадки о природе близнецов. Артамонов же в буквальном смысле пытался исчезнуть: прикрыл глаза ладонью, будто надеясь, что если не увидит происходящего, то и сам исчезнет. «Где мое тихое чаепитие с печеньками?» — буквально читалось в его позе.

Я судорожно вдохнула, машинально ощупывая себя мысленно — не проросли ли рога? Черт, да они же все здесь пятисотого левела! А я... седьмая вода на киселе, да еще и без сахара. Эта внезапно хлынувшая сила... она даже меня напугала. «Прописка на Алтаре — это вам не хухры-мухры», — мелькнула цинично-истеричная мысль. Где-то на задворках сознания уже топали ногами нераспределенные очки характеристик: «Эй, мы тут! Давай уже прокачиваться!» Но сейчас было не до RPG-механик — надо было хотя бы не опозориться от внезапно открывшихся возможностей.

— Ты не властна над нами, выскочка! — их ментальный голос впился в сознание, колючий, как иглы перфоратора в три часа ночи.

Новый удар — тело свело в болезненном спазме. Перед глазами заплясали системные уведомления, мерцающие тревожным алым:

[ЗАЩИТА — КУПОЛ?]

[АТАКА — МОЛНИЯ?..]

[⚠️ ТЕЛО ЗАХВАЧЕНО ⚠️]

«О, зомби-апокалипсис начался», — язвительно отметила я про себя, с усилием сдерживая истерический смешок. Резким движением встряхнула головой, сбрасывая их ментальный натиск, как собака стряхивает воду.

Пол под ногами вздрогнул, будто по нему проскакало стадо разъяренных слонов. Взгляд автоматически нашел Ясного — старый лис едва заметно ухмылялся, как кот, наблюдающий за мучениями мыши в собственной ловушке.

«Безумные экстрасенсы, или: кто последний — тот и телепат», — мысленно закатила глаза. Цирк продолжался...

Собрав всю ярость в кулак, мысленно швырнула:

— Раз начали — получайте аншлаг.

Финальный удар рванул в Кащеев, заряженный не только магией, но и концентрированным сарказмом, впрыснутым прямо в их головы:

— Самооценку-то подкрутите. А то она явно не дотягивает до ваших... ммм... "грандиозных" способностей.

[АКТИВИРОВАНА СПОСОБНОСТЬ: "ГНЕВ ПРЕДКОВ"]

[ЭФФЕКТ: +300% к силе психических атак]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПЕРЕГРУЗКА КОНТУРОВ ЧЕРЕЗ 60 СЕК.]

Это был не просто песок в глаза — целый ураган из раскаленного песка, пронесшийся по их синапсам, выворачивая сознание наизнанку. Кащеев дернуло на месте, будто их ударило током высокого напряжения. Они вцепились в виски, их каменные маски треснули, обнажив немой ужас:

— Кто ты такое?!

— Ну, вы же знаете ответ, — ехидно прошипела я мысленно.

Ой... Кажется, переборщила.

Пси-щупальца зацепили обрывки их памяти — как тикток-ролики, смонтированные шизофреником. Я вытянула все, что смогла, и...

«Сообщество Туле? Серьезно? — чуть не лопнула я от смеха изнутри. — Ну что ж.… раз уж сами подсунули...».

В этот момент зал взорвался низкочастотным гулом, воздух завихрился — растрепанные прически советников захлопали, как флаги на ветру. Совет прилип к креслам, а у гнома со шрамом от возмущения дернулся не только глаз — вся борода затряслась.

Лишь Ясный, мерзавец, едва сдерживал хохот, прикрывая рот ладонью, но глаза выдавали его: они блестели, как у кота, только что стащившего сливки.

Собрав ментальные «трофеи», я аккуратно запихнула их в самый темный угол хранилища — разберусь позже. Ледяным тоном бросила:

— Если ваш любительский «допрос» окончен, я бы хотела отдохнуть. Без фанатиков.

— Что здесь происходит?! Кто разрешил магию?! — заорала охрана, метаясь по залу, как тараканы при включенном свете.

— По местам, — глухо прорычал Артамонов, и его голос прокатился по залу, как предгрозовой гром. — Все было в рамках регламента.

— И что с этого? — один из старейшин вскочил, напоминая облезлого монаха, у которого только что выхватили бутылку с молоком. — Мы теперь разрешаем каждой выскочке переступать черту? Она даже не ответила на основные вопросы!

Мои нервы натянулись до предела, готовые лопнуть, как перегретые струны лютни.

— Серьезно? — мой голос прозвучал низким, опасным шепотом. — Определитесь уже — что вы хотите. Выдохните. Я не ведьма на вашем средневековом судилище и, на минуточку, не в XI веке живем! Алтарь дал добро. Оракул отправился в отставку. А теперь разрешите мне, черт возьми, наконец обнять сына и пережить этот кошмар без вашей... душевной компании.

Артамонов резко взметнул руку — жест, рубанувший воздух, как клинок:

— Это был не допрос, дорогая. — Его губы искривились во что-то между улыбкой и оскалом. — Прости, если мы напомнили тебе... охранников в аэропорту после двенадцатичасового рейса.

Его взгляд-скальпель скользнул по Кащеям. Те поникли, будто после десятичасового допроса у инквизитора. Интересно... Он все видел? И если да — как вообще допустил этот балаган?

— Не стану вас задерживать, — Артамонов поднялся со скрипом древних шестерен, будто механизм, приводимый в движение против воли. — Но настаиваю на личной беседе. Без... зрителей. Жду вас завтра. С сыном. Приглашаю... в свой дом.

Последние слова прозвучали мягко. Слишком мягко.

Я ответила едва заметным кивком и уже разворачивалась к выходу, когда раздался голос Ясного:

— Я провожу ее. — Он встал рядом, и в его ухмылке читалось: «Ну что, феечка, потанцуем?»

Тяжелое молчание нависло между нами, словно зловещий саван, сотканный из предчувствия урагана. Время будто застыло в нерешительности, боясь нарушить хрупкое равновесие на этом зыбком мосту, соединяющем прошлое и будущее. Стук наших шагов по мраморному полу отдавался гулким эхом, словно отсчитывал последние секунды до неминуемого взрыва.

Я не выдержала этой пытки и резко разорвала вязкую тишину:

— Кащеи из сообщества Туле… — мой голос прозвучал резко, словно скрежет стекла по металлу. — Мне нужны ответы. Как всегда.

— Знаю, — выдохнул он, и его голос звучал, как скрип старых страниц. — Кащеи... не опасны. Я не мог говорить с ними открыто — они бы разорвали меня за нарушение тайны Совета. Но сегодня ты... хорошо их проучила.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, но тут же погасло.

— Для Совета они — живые библиотеки. Помнят запретные гримуары, фундаментальные законы бытия, знают уязвимости в коде реальности... владеют языком Творения, — тем самым, на котором говорит Оракул...

Ясный вдруг вздрогнул, словно его пронзили клинком прямо в сердце.

— Какая сила сейчас бушует в тебе? — прошептал он почти надломленно. В его голосе дрожала обреченность, будто вот-вот оборвется тонкая нить. — И почему ты скрыла от меня то, что узнала?.. Возможно, тогда бы… Если бы я только знал… если бы догадывался…

— Доверия в этом мире не существует.

— Ты права, — прохрипел он, и в этих словах звучала капитуляция. — Я ослеп. Но теперь... теперь я вижу. И боюсь того, что вижу.

Ледяные пальцы страха сдавили мне горло. В его глазах читалось то, чего он не решался произнести вслух: «Ты стала тем, против чего мы всегда боролись».

— Серьезно? Меня одобрили… и крыльев черных больше нет, — медленно хлопая ресницами, я едва сдержала рвущийся наружу гнев: казалось, он вот-вот разорвет грудь ослепительной лавиной. — Опять упреки? Снова вопросы вместо ответов? Где же правда, которую вы так искусно хоронили все эти годы?

Его лицо исказилось. Боль — застарелая и невыносимая — проступила сквозь черты, словно ожог, проступающий сквозь дрожащие морщины памяти.

— Не все истины можно облечь в слова, — прошептал он одними губами, и в его глазах вспыхнул холодный отблеск древности — опасной и беспощадной. — Некоторые знания, как яд: они убивают не сразу. Медленно. Неотвратимо.

— Я не прошу утешительных сказок! — сорвавшись на крик, я ударила кулаком в каменную стену. Эхо разлетелось по опустевшему коридору, разметав мои слова, словно осколки. — Я требую правды! Здесь и сейчас!

Он застыл, обратившись в безмолвную статую — изломанную, как разбитая чаша. Его взгляд пронзил меня насквозь — холодный и бесконечно уставший. И вдруг в нем не осталось ничего, кроме страха и горечи. Не наставник — сломленный человек, потерявший все.

— Тогда так, — мои губы одеревенели, стянувшись в ледяную линию. — Без правды нет доверия. Без доверия — нет союза. Все кончено.

Он моргнул — коротко, как треснувшее зеркало. Почти незаметный кивок — и в этом движении отразилась вся боль мира, вся тяжесть прожитой жизни.

— Через час, — едва слышно бросила я. — Решайте, что для вас дороже: власть или правда. Если выберете — приходите. Они… — я кивнула в сторону своей комнаты, — заслуживают знать не меньше меня.

У самой двери он вдруг рванулся ко мне, схватил мою ладонь и прижал к своему израненному сердцу, словно хотел вернуть себе хоть крупицу тепла. Его мысленный голос был стоном, отчаянным криком человека, утопающего в собственных грехах:

— Прости… Прости меня, если сможешь. Я все разрушил. Все, к чему прикасался. Я — не отец, я — проклятие.

Не дав мне опомниться, он вырвался из моих пальцев и растворился в сгущающейся за спиной тьме. Я застыла с протянутой, коченеющей ладонью. Лишь когда леденящая пустота стала невыносимой, я еле-еле добралась до кровати и обрушилась на нее всем телом.

И тогда наружу вырвался не плач — звериный вой. Вой, копившийся годами, вопль навсегда искалеченного, одинокого, преданного ребенка.

Придя в себя, я молча бродила по комнате в томительном ожидании самого важного человека в своей жизни. Опустившись в кресло, я судорожно сжимала и разжимала пальцами подлокотники. Каждая секунда ожидания звенела в ушах, как натянутая струна, грозящая вот-вот лопнуть. Дима с Клавдией должны были вот-вот вернуться. Всем остальным я уже сообщила о решении Совета, и мы собирались в моей комнате, чтобы обсудить последние события.

Тихий стук в дверь заставил сердце замереть, а затем сорваться в бешеный галоп.

Губы безмолвно сложились в вопросе. Горячие слезы, прорвав плотину, хлынули по щекам. Я вскочила и, спотыкаясь о собственные ноги, бросилась к двери.

Он стоял на пороге. Его глаза — такие же, как у меня, — смотрели с бездонной нежностью. Нет, я не окаменела — я рухнула в эти объятия, как в спасительную пучину.

— Пришли... — выдохнула я, зарывшись лицом в его плечо. Его руки сжали меня так крепко, словно боялись, что я рассыплюсь.

В этот момент не существовало никого — только теплая, живая реальность его присутствия. Я не одна. Я не одна…

— Спасибо, — прошептала я, увлекая его в комнату. Голос дрожал, словно осенний лист на ветру; я боялась спугнуть это мгновение, нарушить хрупкий баланс тишины.

Десять минут спустя дверь распахнулась с грохотом, впуская Клавдию — словно ураган. Но ее ярость опередил Дима, мой сын: он бросился ко мне, а затем, к всеобщему удивлению, обвился вокруг Ясного, будто вокруг родного. Взгляд Клавдии прожигал Ясного насквозь, испепеляя все вокруг.

— Что он здесь делает? — прорычала она сквозь зубы, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Я коснулась ее руки, пытаясь унять бушующее пламя:

— Каждый заслуживает быть услышанным, — прошептала я, кивнув на Диму, который уже увлеченно раскладывал с Ясным карточный пасьянс. — Ты ведь не чувствуешь от него угрозы?

— Нет, — выдохнула Клавдия, медленно разжимая пальцы. — Именно поэтому я еще не пустила его в расход. Но если он только дернется...

— Тсс, — я улыбнулась, поглаживая ее напряженную спину.

Вскоре в комнату стали стекаться остальные. Напряжение сгустилось, повиснув в воздухе плотной пеленой. Десятки взглядов, полных недоверия и тревоги, приклеились к Ясному, но никто не решался нарушить тишину первым. Все понимали: сейчас мы услышим правду, какой бы горькой она ни была.

Ясный медленно поднялся, и его тень, скользнув по стене, словно ожила, превратившись в зловещий силуэт.

— Садитесь, — тихо произнес он. — Это будет долгий рассказ. И он изменит все, что вы знали.

Последние лучи заката поймали его профиль, и я впервые заметила, как много морщин прибавилось вокруг его глаз.

Как давно я не смотрела на него по-настоящему?

Тишина в комнате стала абсолютной. Даже дыхание замерло.

— Начну с самого начала, — произнес Ясный, и в его голосе зазвучала древняя, как само мироздание, печаль.

— С того момента, когда ты сломалась, — его голос потрескивал, словно старый пергамент. — Когда перестала быть собой и отреклась от всех. Ты не выдержала натиска новых верований… и тогда встретила Астарота.

Он сделал паузу; глаза его потемнели, будто вбирая в себя тьму тех времен.

— Это была самая кровавая страница в истории Лураписа. Ты, Дина, вместе с ним объявила войну Богам. Ваша армия росла, как чума, ваши стратегии были изощреннее змеиных. Вы переманили на свою сторону половину Пантеона, захватили целые миры и наполнили их демонами и чудовищами.

Я непроизвольно подняла руку к шее — к кулону, который вдруг стал ледяным.

— Ты — их прародительница. Вот почему некоторые узнавали тебя и падали ниц. Твоя мать… — его голос дрогнул, — она рыдала на каждом Совете Богов, умоляя дать тебе еще один шанс.

Он резко повернулся и посмотрел на меня грозно:

— Перед тем как Боги призвали подкрепление с Земли, мы договорились с ними о сделке. Они согласились не уничтожать тебя… но при одном условии.

Тишина стала давящей. Даже Клавдия замерла, широко раскрыв глаза.

— Твою душу следовало запечатать на столетия — даже века! И отправить в другой мир — чтобы ни один из твоих слуг-исчадий не смог тебя освободить и перенести обратно в Лурапис. Только мать... Только она среди богов взмолилась о пощаде и умоляла дать тебе надежду на искупление. В обмен на ее беспомощные слезы и бесконечные битвы за твой срок, мы вырвали для тебя право на Возрождение. Но не богини — человека! Просто немощной смертной!

Все должно было подчиниться хрупким законам людей: ты должна была войти в новорожденного, не забирая ни одной жизни, чтобы с первым вздохом, с первым криком обрести новую судьбу на Земле. Ибо там — свой порядок, свои кары, и мы не смели их нарушить даже ради тебя. Печать Забвения должна была выжечь из твоей сути память, отрезать твои корни, — чтобы каждый твой шаг, каждый рассвет были такими же наивными и чистыми, как у всякого человеческого ребенка...

Он тяжело зажмурился, вминая ногти в горсть, — в жаркой ладони всколыхнулись белесые костяшки.

— Мать твоя… — тихо, с болью оборвал он себя, — не согласилась ни на что, что отдалило бы тебя от нее. Решила оставить все позади — Лурапис, божественный Олимп, друзей и врагов. Она бежала прочь, чтобы выносить, выстрадать тебя, дать не только душу — свою кровь, свое тепло, свои слезы…

В комнате стало непомерно тесно, и воздух дрожал, наполненный узлом непроизнесенных слов.

— «Похороны»… — срывающимся смехом произнес он, еле сдерживая рыдание. — Вот, как назвали ее последнюю жертву. Чтобы забрать твою душу, нужно было убить оболочку, уничтожить все прежнее — и возродить крупицы в ином сосуде. Только так… Только смерть могла осветить путь к нашему желанному прощению. Ты сейчас чувствуешь эту невыносимую тяжесть на груди? — Он посмотрел мне прямо в глаза, вминая в меня свою мучительную тоску. — Ты уже знаешь, что я скажу дальше?

Я кивнула, слезы пролились, объединяя жар и ледяной холод в единой нестерпимой вспышке.

— Попасть на Землю можно было только одним путем: умереть. Душа отделяется… но как убить бессмертную? Как обратить бога в отброс ветров? Для этого есть особая сталь — она вырывает душу, пронзая оболочку, исторгая всю суть существа… Страшно? Невыносимо… Но твоя мать выбрала яд. Я же… — дрожь пронеслась по его рукам, голос хрипло надломился, — я своим лезвием проколол ей грудь. Я убивал не бога — я уничтожал самое дорогое на свете…а точнее я выудил душу и готовился к расставанию.

Его губы побелели, глаза смотрели где-то сквозь стену:

— Я ждал тебя на похоронах, как осужденный ждет приговора. Потом выстрелил в тебя — да, прямо туда, где твоя душа свечой мерцала под самым человеческим сердцем. Тебе было больно? Мне — сотню жизней больнее. Но стрела не убила, так же как и кинжал твою мать. Она развязала тебе путь. Ты стала легка, неуловима — и я снова передал тебя своей чуждой, незнакомой руке: вместил ваши души в кулон, который повесил на шею твоей матери. Только после этого мой ритуал вырвал вас на Землю.

Я невидимой нитью держалась за сердце — оно буравило вихрем разлуки.

— И тогда на земле, — продолжал он, наваливаясь на последние слова, — ее душа обрела плоть, а тебя она носила где-то глубоко внутри кулона, как прежде — принимая на себя всю тяжесть твоих будущих грехов. Она хранила тебя столько, сколько ей позволяли древние законы. И совсем рядом начиналась наша нестерпимая, мучительная разлука… на века.

— Почему... — мой голос прозвучал хрипло, — почему ты не сказал мне раньше?

Он отвернулся; его плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

— Печать Забвения должна была защитить тебя — и там, и здесь. Если бы ты узнала слишком рано, будучи на Земле... Астарта могла бы проснуться. А тогда... боги пришли бы за тобой.

Я опустила глаза — слишком многое требовало осмысления. Он не спешил со словами:

— Стрелу и кинжал изготовили эльфы Авриэль, бабушка Лунарии. Я был с ней честен, не скрывал истинной цели этого оружия. Несмотря на твою ссору с их королем из-за меча Палус, она могла и не помогать мне, не спасать твою жизнь. Но мудрости ей было не занимать. Позже она была благодарна мне за то, что именно я создал для Авриэль мир Меранга — учел их пожелания и особенности, смог вплести в их мир особую эльфийскую магию древних Авриэлев. Кстати, это была моя благодарность им за помощь нам в войне против Темных Богов.

Он запнулся и, опустив голову, продолжил чуть тише:

— Вот почему я считаю: Творец — это не механизм и не бездушный автомат, каким его вообразили Яков или ученые Лураписа. Нет отдельного человека, который кует судьбы и играет вселенными. Все гораздо сложнее… и совсем иначе, чем кажется со стороны.

Последнюю фразу он произнес с едва заметной горечью.

В этот момент Эрдан улыбнулся — словно только что прозрел: теперь он понимал, почему тогда Ясный подталкивал его к решению стать королем. Королем, который должен был связать свою жизнь только с теми, кто несет в себе кровь Творца… или Авриэль.

Я затаила дыхание.

Мой отец… Он создал их мир. Он и был тем самым Творцом — тем, кто творил и ткал это хрупкое творение, которым теперь управляет Эрдан, став наследником души их прародителя, короля Корел’Ланса. И, как Лунария, он разглядел истинную душу Эрдана — потому и был так близок с ним.

Кто же ты, Ясный? Творец? Бог? В голове бушевал хаос, но я не решалась его перебивать — только слегка кивнула, давая понять, что готова слушать дальше.

Ясный жадно глотнул вина, будто пытаясь утопить в нем горечь памяти. Закрыв глаза, он заговорил с надрывом:

— Я... Творец. Ра, древнеегипетский бог солнца, верховное божество, стоящее на страже света... Но я не мог помогать войскам Светлых богов — сражаться против тебя было бы святотатством. Лишь когда я убрал тебя подальше, смог принять участие в той войне, где решалась судьба миров. Астарот остался почти без сил — ослабевший и беззащитный. Мы загнали его в угол, вместе с земной армией одержали победу и заточили его в вечной тьме подземелий. После этого мир погрузился в ужасающую мглу... Я остался там один. Без вас. Победа не принесла радости. Я впал в уныние, жил как дикарь, делал все, что взбредет в голову, и лишь ждал момента, когда снова смогу увидеть вас, пытаясь хоть как-то забыться.

Когда был создан Игровой мир — наша жалкая попытка начать все сначала — мне наконец позволили вернуть тебя к жизни. Я послал весть твоей матери... что скоро буду рядом. Но за это пришлось заплатить непомерную цену. Я навсегда лишился божественной силы, выбрал путь смертного — иначе двери на Землю остались бы для меня закрыты. Я стал ничтожеством, обычным человеком...

Он окинул всех взглядом и добавил:

— Без обид, ребята.

Он запрокинул голову, погружаясь в воспоминания.

— Наша встреча с твоей матерью... после долгой разлуки, — голос Ясного дрогнул. — Я ждал ее целую вечность, веря, что она исцелит боль всех утрат. Но счастье наше оказалось хрупким. Ты появилась — вспышка света, первый крик — и душа из кулона обрела плоть. Моя голубоглазая девочка...

Чтобы исполнить волю богов, твоей матери пришлось отдать всю силу богини на создание Печати Забвения для твоей души, чтобы ты могла расти обычным человеком. Она же сама... стала угасать.

Неизлечимые болезни. С каждым днем она слабела у меня на глазах — как свеча на сквозняке. Ее глаза, прежде сиявшие как два солнца, тускнели.

Наступил момент, когда я должен был уйти. Она же, едва дыша, цеплялась за мои руки, понимая, что надо отпустить.

Ее лицо скрывали слезы, но сквозь них я разглядел надежду — хрупкую, упрямую, как огонек в кромешной тьме. Мы оба понимали: мне нельзя оставаться. Лурапис звал меня назад, а время сжимало горло, требовало движения — вперед, сквозь грядущие бури.

Я ушел. Пообещал вернуться... Солгал.

Новая раса. Новые долги. Новый мир, где каждая тень таила угрозу. Я метался, пытаясь объять необъятное, а она...

Она осталась одна. Больная. Обессиленная.

Но вырастила тебя, успела понянчить внука. А потом она угасла, пришло ее время. Я нашел лишь холодный пепел воспоминаний. Сидя у гроба, я не мог унять свою боль и не мог показаться тебе на глаза. Мне было стыдно. Я не успел даже проститься. Не смог попросить прощения, не сумел взять ее за руку и сказать всего того, что так и осталось невысказанным...

Ясный опустил голову. Тонкий бокал подрагивал в его руке, отражая отблески свечей зыбкой рябью вина. По лицу катились слезы — крупные, тяжелые, холодные, как жемчуг, добытый из самой глубины скорби. Я больше не могла терпеть — шагнула вперед и крепко обняла отца так, что едва хватило дыхания. Его плечи дрожали, будто с каждой секундой волна боли становилась только сильнее.

— Папа... — выдохнула я. Голос дрожал, и по щекам хлынули собственные слезы — соленые, горячие.

Тишина навалилась на комнату немым гнетом — плотная, давящая, как густой туман перед рассветом. Каждый присутствующий затаил дыхание, стараясь не потревожить чужое горе. Даже самые сдержанные отвели глаза, не смея смотреть в лицо свету и тьме, смешавшимся на наших лицах.

Бастет шагнула вперед — грациозно, с той строгой гордостью, что бывает только у богов и кошек. Ее голос прозвучал отчетливо и чисто, словно звонкий удар в колокол:

— Это наш отец. Прежде — великий Ра, бог солнца, теперь — Ясный, Дракон Земли. И до сих пор его душа сияет той силой, какая не снилась ни одной земной магии.

— Бога во мне осталось немного, — слабо улыбнулся Ясный. Его взгляд встретился с моим, наполняясь теплом. — А твоя мать... Хесат. Богиня. Любовь всех моих вечностей...

— Хесат, Ра, Бастет... — задумчиво протянул Дохляк, потирая подбородок. — Весь древнеегипетский пантеон в сборе. Астарта же из семитской традиции — ее аналог Иштар. Дина, ты отметилась во всех культурах: в Египте ты была Сехмет, как там писали... — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Богиня-воительница, дочь Ра, покровительница династий. На рельефах Рамсесов она изображена с львиной головой, правящей боевой колесницей. Твоя мать — богиня Хесат: плодородие, духовное питание, обновление сил. И вроде бы она считается матерью Анубиса?

— Не ожидал от тебя такой эрудиции, — приподнял бровь Монти. — Хотя нет... от тебя можно было ожидать. Просто не думал, что ты соседей под микроскопом изучаешь. Увлекаешься мифологией?

— Ну, я... — Дохляк неловко поерзал. — Естественно, пытался разобраться в самой загадочной богине пантеона. Так сказать, «божество всех храмов». Но если у вас, Ясный, с Хесат столько детей — почему именно Астарта?

— Ты сам дал ответ, — глаза Ясного блеснули пониманием. — Она уникальна. Детей у богов много, но лишь некоторые несут в себе особое сочетание начал. — Его пальцы скользнули по краю бокала, будто читая по стеклу древние пророчества. — Хесат... Сердце ее билось только для тебя, Дина. Она стала тенью самой себя, отдав все, чтобы защитить тебя. Печать Забвения — это не просто защита. Это часть ее души, сплетенная в нерушимый щит. Анубис, ее сын из прошлой эпохи, проклял меня за это: он считал, что я обрек ее на смерть ради собственных амбиций. — Он провел рукой по лицу, стирая следы слез, но голос все еще предательски дрожал. — Ты росла, даже не подозревая, что каждое твое дыхание стоило ей капли вечности.

Я вздрогнула, а Бастет внезапно зашипела, ее зрачки сузились в тонкие черные линии:

— Не усложняй, отец. Хесат выбрала это сама. Мы все платим цену за любовь. — Ее хвост дернулся, смахнув со стола пыль. — Но ты прав, Дина… Ты — ее последний дар. Даже Анубис не смог отрицать этого, когда пришел за ее душой.

Я резко подняла голову:

— Анубис… был у нас дома? Бастет, откуда вдруг такие откровения? Ты же говорила, что не знаешь, кто моя мать?

— Да я вся в отца! — фыркнула Бастет. — Врунишка.

Я раскрыла рот от изумления.

— Анубис пришел в ночь ее смерти, — прошептал Ясный. — Чтобы сопроводить ее в Дуат. Но она отказалась. Ее душа… растворилась в тебе, Дина. Стала тем самым светом, что живет в твоем сердце. — Его ладонь коснулась моей груди, и вдруг под пальцами вспыхнуло тепло — золотистое сияние, похожее на рассвет. — Видишь?

Комната наполнилась шепотом — будто тысячи невидимых губ повторяли эти слова. Даже воздух затрепетал, окрашиваясь в оттенки ладана и миндаля — запахи, которых я не помнила, но узнала всем существом.

— Она часто говорила мне… — продолжил Ясный, — прежде чем принять это решение и покинуть мир Лурапис, а потом, когда была уже далеко от меня... «Ты все еще бежишь, возлюбленный. Но даже солнцу нужен покой…» Я не могу себя простить за то, что не смог быть просто человеком. Я мог бы тогда жить с ней веками на Земле, а потом воспитывать тебя… Но я остался здесь, не желая терять силу. А когда чаша моя переполнилась и я решился, ее время уже было на исходе. — Он повернулся ко мне, и вдруг я увидела не седого дракона, а юношу с опаленными крыльями, стоящего на пепелище своего неба. — Но как? Как простить, если каждый восход напоминает мне ее смех?

— Мы не безупречны, — сказала я. — Не вини себя.

Пока все переваривали услышанное, я… Я не могла отделаться от мысли, как давно Бастет знала правду. И наконец поняла, почему так похожа на ту, прежнюю Астарту.

Запрет был нерушим: нельзя просто вселить душу в готовую оболочку — только рождение заново, с чистого листа, без памяти и сил. Такова была цена жизни для души Астарты.

Но в отчаянии я слилась с той, что пробудилась во мне благодаря Астароту. И уже став ею, смогла сопротивляться, разглядеть ее истинную суть — и победила.

Я — сосуд для души богини, но не она сама; чистая страница, не искаженная ее божественной болью, что когда-то изменила ее сущность.

Точно так же, как Эрдан — не тот король, что пал от руки Астарты; он — перерождение, новый путь для старой души.

И все мы здесь — новые версии самих себя, те же души, но другие судьбы.

Ясный задержал на мне взгляд, медленно кивнул и продолжил:

— Еще до смерти твоей матери, когда Диме не было и полугода, на Совете Старейшин обсуждали пророчества Оракула. Пока они пытались разобраться в его загадочных речах, вычислить их смысл... меня внезапно накрыло видение. Странно: обычно я воспринимаю лишь нити вероятностей, разрозненные всплески возможного. Цельные картины — не мой дар. Но тогда... ты стояла, держала Диму за руку, а на ваших спинах расправлялись крылья, белее зимнего инея. И Дима выглядел тогда точно так же, как сейчас.

— Я не сразу понял значение увиденного. Связался с Хесат... — его голос дрогнул при этом имени. — Услышав обо всем, она без колебаний приказала: «Отправь их в мир Лурапис. Время пришло». И пообещала подготовить все необходимое.

Переговоры с Советом растянулись на годы. Хесат уже покинула этот мир, но успела сообщить мне, как снять ее Печать. Словом, делом и болью матери — так она сказала, и это ввергло меня в шок. А в это время Артамонов с методичностью инквизитора проверял каждого потенциального переселенца. Но судьба сыграла с нами в странную игру — требовался именно ваш уникальный случай: особые способности матери и ребенок определенного возраста.

Когда твои документы наконец утвердили, механизм пришел в движение. Артамонов, скрепя сердце, разрешил первый в истории детский переход между мирами.

Я знал — все сработает. Ученые же... — его губы искривились в подобии улыбки, — дрожали, как листья в осеннюю бурю. Но ключевое условие оставалось: ты должна была пробудиться до перехода, сбросить оковы забвения, чтобы здесь, в Лураписе, твоя истинная сущность раскрылась полностью.

Он сделал паузу, давая нам осознать сказанное, затем продолжил тише:

— Вам известно: души из Лураписа после смерти возрождаются на Земле. Но когда мы возвращаем их обратно... капсула воссоздает их подлинный облик. Твое же естество было скрыто материнской защитой — система не распознала бы в тебе богиню. Оставался лишь один путь... — его голос стал металлическим, — пробуждение через эмоциональный предел. Через ту грань, где смешиваются материнская ярость, безысходность и ненависть. Чтобы в момент, когда боль станет невыносимой... ты сама разорвешь эти оковы. Печать треснула тогда, когда ты дала согласие.

В меня тут же влетели те воспоминания, как я в парке задыхалась от боли утраты ребенка. Я с трудом сглотнула.

— Прости меня. Остальное ты знаешь. Я скрыл правду о твоей расе, постепенно готовил вас... Мне нужно было, чтобы увиденное исполнилось. Хотя ничто к этому не вело, я продолжал верить Хесат — верил в ее надежду на то, что однажды увижу тебя с белыми крыльями.

Он посмотрел прямо на меня и добавил:

— Вот почему я молчал о главном. Но с твоим появлением возникли новые линии будущего. К сожалению, почти все они заканчивались печально: в конце каждой из них я видел черную планету Лурапис, покрытую мглой.

Он сделал паузу и продолжил:

— Я очень переживал: а вдруг ошибся? Потом стали возникать и другие линии, и я надеялся, что они будут иными, но не видел их до конца. Совет продолжал расшифровывать предсказание Оракула, и с каждым шагом линии становились все яснее. В одной из них я увидел тебя с мечом — и тогда решил поехать с вами искать его. Позже, в другой линии, я заметил на мече кровь и белое перо. Хотел тебя предупредить, но ты отказалась со мной разговаривать. Ты уже была под влиянием Астарота, попав в его хитрую ловушку. Как я понял, он показал тебе твою смерть и смерть матери, но не раскрыл причин. Пока вы участвовали в «Большой игре», Совет полностью расшифровал предсказание Оракула, и я ужаснулся:

«Во дни, когда печати Сокрытых Уст дрогнут от дыхания забытых богов, возложит Великая Астарта, Владычица Ка и Ба, на алтарь дитя свое пернатое — во имя тех, чьи имена не названы и сокрыты в Чертогах Теней.

И падет ее наследник от руки ее, в коей воссияет меч Палус, — и затворятся пред ним врата Аалу. И пребудет его Ба в чертогах Дуата без исхода, скитаясь меж безмолвных вод Ночи во веки веков.

И кровь его осквернит — и освятит — пески Лураписа, и, яко разлив Нила, оросит пороги глубочайших зал. И тогда печати Сокрытых Уст разверзнутся пред зрящими.

Жертва матери освободит и пробудит могущественные темные силы — запретные, древние тайны, к которым не было хода никому.

И воззовет земля Поднебесная к небу кровью новой, и воспоют жрецы гимны в Семи Чертогах Осириса, напоминая о том, что не все рожденное светом должно пребывать среди живых.

Тогда вознесутся имена Астарты и Астарота, и в их длани лягут Весы Истины Маат — дабы взвесить не плоть, но тени сердец. И наречется земля Лурапис Египтом Теней и Домом Названных Владык, чьи девять ликов забытое небо когда-то скрывало».

Все стали переглядываться, наконец понимая суть происходящего на пшеничном поле.

— Они снова начали охоту за всем, что связано с Астартой, — Ясный говорил, словно в трансе. — Допрашивали Якова: не пропускал ли он Богиню с ребенком-ангелом? Старик тебя не выдал. А вот Кощеи... — его голос стал жестким, — они почуяли выгоду. Настояли на поисках в городе, намекнули Артамонову про "уникальный эксперимент" — девушку с ребенком, которая развивается неестественно быстро. В доказательство принесли древние фрески... Сходство было поразительным.

Он сжал кулаки.

— После этого сомнений не осталось. Просили только не убивать, а взять живой для опытов. Совет не знал о моей роли — обсуждали захват прямо при мне. Так я узнал, что поставили стражу у места возрождения: когда тебя убьют, ты воскреснешь уже в их демонической тюрьме.

Ясный резко вдохнул.

— Тогда я нашел другой путь. Если Дима исчезнет и будет находиться в другом мире — пророчество рухнет. Ты останешься здесь, он будет там... и кровь не прольется. Объяснять было бесполезно — ты бы не поверила. Пришлось действовать... — он бросил на меня тяжелый взгляд. — Дальше ты знаешь сама.

— Не до конца! — сказала я, глядя на Эрдана и Клавдию. — Я помню, как вы сражались, помню, как появилась Клавдия. Потом Ясный вдруг что-то сказал тебе, Эрдан, и ты начал удерживать Клавдию, отбирая у нее Диму, чтобы Ясный мог отправить его ко мне. Зачем вы так поступили? Вы рисковали жизнью моего сына!

Эрдан сжал кулаки, его голос дрожал от подавленной ярости:

— Когда ты... превратилась в демоницу... — он сделал болезненную паузу. — Мы не узнали тебя. Твои волосы, черные, как бездна, струились по плечам. Лицо стало острее, жестоким. А глаза... — он сглотнул. — Твои глаза были полны крови, будто ты сама стала воплощением убийства.

Он резко отвернулся, не в силах смотреть мне в глаза:

— Ты парила над нами на этих... этих черных крыльях. Смотрела так, будто мы — жалкие букашки. И когда ты подняла руку... Черт! — он снова сжал кулаки. — Ты действительно пыталась убить нас!

Ясный мягко положил руку на плечо Эрдана и продолжил:

— А потом явился он. Астарот, — его голос стал ледяным. — Вы... целовались. Смеялись. Уничтожали наших солдат с той же легкостью, с какой дети рвут цветы.

Эрдан резко выдохнул:

— Когда Ясный сказал о пророчестве... Мы стояли между двух огней. Спасать тебя? Остановить? Или просто попытаться выжить?

Ясный закрыл глаза, его пальцы дрожали:

— И тогда я увидел… ты и Дима. Это было видение. Вы — с белыми крыльями. И я услышал ее голос… — слезы потекли по морщинам. — «Пора отпустить». Я понял: мы должны это сделать. Пусть судьба решает. И я сказал Эрдану: «Она потеряна для нас. Мы не вернем ее. Но я чувствую, что, возможно, все может быть иначе — и для этого нужно отпустить Диму».

Эрдан горько рассмеялся:

— Странно… Когда Ясный это сказал, мне стало… легче. Как будто кто-то снял с меня непосильную ношу, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я не мог уговорить Клавдию. Пришлось действовать силой. Прости… но я вырвал Диму из ее рук.

Дима вдруг встрепенулся:

— Он шепнул мне на ухо: «Я твой дедушка, запомни, — все будет хорошо. Беги, спасай маму… Боги на вашей стороне!» — сказал Дима и вспыхнул солнечной улыбкой, слишком яркой для этого мгновения отчаяния.

Эрдан судорожно провел ладонью по вискам — пальцы дрожали от ярости и бессилия:

— Но когда эти ублюдки… выхватили оружие и начали стрелять в Диму… — его голос разрывался на части, — я не знаю, что было страшнее: выстрелы или мои собственные глаза… В них не было ни капли сомнения. Я был готов прикончить весь Совет, если бы не Ясный, который меня остановил.

— Они просто пытались спасти мир любой ценой, — подвела итог Бастет, грациозно запрыгивая на колени к Ясному. — Отчаяние сделало их безумцами.

— Сожрало их изнутри, превратило в палачей, — добавил Дохляк.

Бастет величественно кивнула и продолжила:

— На одной чаше весов была неуязвимая Астарта, на другой — ее сын, бегущий исполнить роковое пророчество. Они выбрали более слабую жертву. Думали, что, убив мальчика, сломают ход пророчества, остановят пробуждение Темных Богов. Таков был их выбор. Их оправдание…

— Как же слепа бывает вера, когда в ней нет места жалости… — дрожащим голосом произнес Монти.

Ясный поглаживал урчащую Бастет, но его пальцы невольно сжимались — суставы побелели, а сам он, кажется, даже не ощущал ее веса. Взгляд был прикован ко мне; в глазах застыли ужас и боль, которые не способны исцелить даже века.

— Я не забуду этот момент никогда… — он сорвался на шепот. — Ты лежала там… бездыханная, залитая кровью… Я выл, как раненый зверь. Я молился — впервые за тысячелетия! — чтобы небо услышало меня, чтобы хоть что-то осталось взамен утраты… Я умолял их вмешаться, как умоляют только на грани безумия… Я боялся, что совершил преступление, за которое нет прощения.

Дима прошептал, и в его голосе звенела такая натянутая жуть, что Ясный невольно вздрогнул:

— Я сказал Богам: если мамы больше нет — пусть и меня заберут. Пусть боль закончится… — Он уткнулся в плечо Ясного, и его хрупкое тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

Генерал закашлялся, пытаясь скрыть слезы, но не было спасения от этой боли — она проникала сквозь кожу.

— И… что же, — хрипло спросил он, — Боги исполнили твою просьбу?

— Нет… — прошептала Бастет, и ее голос дрогнул. — Сердце… просто не выдержало. Он умер не от пули. Горя оказалось больше, чем могла вынести жизнь…

В комнате наступила гнетущая, вязкая тишина. Было слышно, как по стеклу стекают капли ночного дождя. Никто не находил слов. Дыхание участилось, тяжелые вздохи сливались с рыданиями.

— Между вами... между матерью и сыном... — Ясный с трудом сглотнул, дрожащей рукой обнял Диму, поцеловал в носик, на котором еще недавно играла улыбка. — ...эта связь сильнее смерти. Ее не разрушить, не уничтожить никакой силой...

Дима едва слышно и жалобно выдавил сквозь слезы:

— Привет, дед...

Он обнимал старика, как утопающий в бурном шторме хватается за последнюю доску. Ясный разрыдался, не в силах больше сдерживаться. По лицу Клавдии текли слезы, и в комнате уже никто не мог и не хотел скрывать страдания: оно наполнило все, поглотило дыхание, поглотило свет. Казалось, если не остановить этот разговор сейчас, от этого мира останется только пепел. Пора было, наконец, положить конец этому мучительному исповеданию боли и любви. Все в прошлом.

— Все позади! — мой голос прозвучал теплым колокольчиком в тишине комнаты. — Давайте улыбаться чаще, чем лить слезы!

Ладонь сама потянулась к груди, где, наконец-то, перестало ныть от постоянного напряжения.

— Пазл почти сложен, — осталась лишь пара незначительных деталей. Периметр скоро будет полностью восстановлен, темницы теперь неприступны, армия увеличилась вдвое...

Я сделала паузу, прежде чем произнести главное:

— Астарот мертв. Навсегда.

В уголке рта дрогнула улыбка, когда я добавила:

— Совет, представьте, не только не изгнал меня, но и закончился всего за несколько часов. Хотя... — пальцы непроизвольно сжались в кулаки — мою истинную природу по-прежнему придется скрывать. Это остается нашей тайной.

Бастет изящно выгнула спину, и в ее глазах вспыхнули искорки:

— Ты же понимаешь, чего они боятся? Что богиня может свергнуть их власть одним движением брови?

Ясный провел морщинистой рукой по лицу, и в его глазах отразилась вековая мудрость:

— Если правда всплывет... Люди еще помнят, как Астарта стирала с лица земли целые города. Это вызовет не просто панику — начнется кровавая междоусобица. Раскол пройдет по семьям, по друзьям...

Его слова повисли в воздухе, когда мы одновременно заметили, как Дима бесшумно поднялся. Мой мальчик... Его обычно живые глаза сейчас смотрели сквозь нас, будто видели что-то в другом измерении. Легкий шаг, еще один... Затем рука резко взметнулась вверх — палец указывал куда-то за пределы балкона.

— Видение! — голос Ясного прозвучал как тревожный набат. Его цепкие пальцы впились в мое запястье, рывком поднимая меня. Мы синхронно подбежали к Диме, наши ладони легли на его хрупкие плечи.

— Покажи нам, сынок! — потребовал Ясный.

...И мир разлетелся на миллиарды искр.

Ветер сразу же впился в кожу холодными пальцами, завывая в ушах. Мы стояли на голом холме, а перед нами простиралось бескрайнее поле, усеянное каменными глыбами, будто костями древнего исполина.

— Где мы?.. — шепот застрял в пересохшем горле.

В этот миг на линии горизонта возникло темное пятно — всадник на коне цвета ночной бездны. Животное мчалось как проклятое, копыта выбивали кровавые искры из мертвой земли, а седок в безумном ужасе оглядывался назад, хотя за ним не было видно ни души.

Когда он в очередной раз повернул голову, Дима вдруг рванулся вперед:

— ПА-А-АПА!!!

Конь вздыбился с пронзительным ржанием, разрывающим тишину. Всадник резко развернулся к нам, и его плащ взметнулся, как знамя на поле брани. Он соскочил на землю — и… застыл. Будто услышал. Будто почувствовал сквозь время и пространство.

Видение вдруг резко приблизилось — и сердце провалилось в бездну. Эти знакомые до мучительной боли черты... Губы сами сложились в горький, беззвучный шепот:

— Опять ты... Очередной бывший.