Астролябия Панчен-Ламы

История первая: Амулет из Хара - Хото

Мгновение остановилось, щедро помедлив.

Потом время вновь двинулось в будущее.

В. Иванов

2019 год

– Лера, привет! Не отвлекаю? – мой поклонник необычайно возбуждён. По скайпу впечатления обманчивы, однако Илюхина внешность достаточно нетривиальна, так что я могу ошибиться. Хотя, думаю, сегодня он и в самом деле волнуется больше обычного. Вон – стянул изрядно молодящую его бейсболку, вытирает вспотевшую лысину. Что там могло случиться у архивариуса-неудачника? Один из моих многочисленных информаторов, он в прямом смысле пускает слюни, навоображав себе на мой счёт нечто вроде платонического романа. Несчастный…

– Слушай, удача! Тут такое всплыло… Я сразу к тебе.

Он поднимает перед экраном лист с мутной печатью, репринт или ксерокопию. Я всматриваюсь в титульные строки. Мурашки по коже: та самая статья! На обороте должна быть иллюстрация-прорисовка… Ну, точно – мой «личный детектив» поднимает вторую страницу:

– Вот… Вспомнил твою статью про диск этот, как его… антикитирский, правильно? Ты ещё писала, что их должно быть много.

– Это Майкл Райт писал, я только переводила, – перебиваю, изображая занудство. Провокация удалась: Илья тоже включает режим зануды, в котором у него нет конкурентов.

– Помню, естественно. И про идею, будто механизм изобретён Архимедом, не забыл. Про коринфский либо сиракузский след создателей этого арифмометра – тоже помню. А как наш великий научный обозреватель Валерия Олеговна прокомментирует следующий факт: сто двадцать лет назад похожую машинку нашли в центре Азии?!

Он наслаждается эффектом, и я старательно изображаю удивление, недоверие и восторг от предвкушения сенсации. Видимо, удачно: Ромео-архивариус самодовольно улыбается, начиная быстро-быстро кивать, словно трясясь в «тектоническом» ритме на клубной вечеринке. Бедолаге, естественно, невдомёк, что в эту минуту он так похож на презираемых им питерских мажоров.

– Ой, Илюша! Не томи, пожалуйста. Давай уже, колись – что, где, когда? Я же вижу, странички старые. Высылай скорей!

Пусть суетится. Я хорошо знаю материал, но так надо. Продолжаю игру:

– Быстрей, Шлиман недоделанный! Не обижайся – это я в стрессе болтаю… Как однокурсник говорил: «Мать в трансе, отец в ужасе!» Ну, скорее-е-е-е!

Сигнал компа: приём, печать. Техника двадцать первого века не подводит. Статья шестидесятилетней давности о недостающих страницах дневника экспедиции в Хара-Хото теперь у меня. Держу поклонника на крючке:

– Спасибки, Илюшка! Теперь поработаю чуток. А ты можешь завтра этот журнал принести? Я буду очень благодарна! – не боясь перебора в игре с ходячим анахронизмом, закидываю руки за голову, выгибаюсь с призывной улыбкой. Лицо на мониторе мгновенно превращается в умильную морду вожделеющего идиота. Вот же озабоченный! Илья за свидание готов на всё. И я этим пользуюсь… Цинично? Необходимо!

Отключаюсь, не в силах больше сдерживаться. Иду на кухню, откупорить чего покрепче. Странное чувство, разочарование и облегчение вместе. «Смешать, но не взбалтывать», точно. Итак, нашёлся ещё один экземпляр статьи – надеюсь, последний! – и находится совсем близко, в шаговой доступности. Ещё раз поздравляю себя за идею использовать в качестве прикрытия сбор информации по антикитирскому механизму; сажусь в кресло со стаканом бурбона. Минуту разглядываю распечатанные листки: «Сходство весьма отдалённое. И занудный лох Илюша в конце концов это, конечно, заметит… Особенно, если неожиданно лишится оригинала иллюстрации. Что же делать?!»

Я тяну время, обманывая себя. Что надо делать мне прекрасно известно. С досадой отбрасываю смятый лист на журнальный столик. Несколько глотков – успокоить нервы. Ставлю стакан на распечатку. Какое-то время смотрю на серую мглу за окном, возвращаюсь взглядом к случайно нагромождённому натюрморту: листы бумаги, планшет, недопитый виски... Сквозь линзу полупустого стакана вижу надоевшие строки: «Вопросы этнографии СССР. Выпуск №7, 1966 г. Анисимов В. П. с. 137 «Утраченный фрагмент черновика П. К. Козлова, не вошедший в книгу «Монголия и Амдо и мёртвый город Хара-Хото».

***

…честь открытия принадлежит переводчику Ефиму Полютову. Довольно примечательно, что клад был найден по воле случая. Впрочем, не таковы ли все обнаруженные когда-либо клады?

Говоря коротко, Полютов наскучил однообразной работой в глубине шурфа. Ища развлечения, он подрыл основание ближайшего глинобитного здания и был вознаграждён нечаянным обвалом. Казак едва не погиб под обломками. На его счастье разрыхлённая временем стена осела довольно медленно, завалив нашего «Самсона» едва не по пояс. Привлечённые истошными криками, все сбежались на помощь. Тогда-то и был найден железный сундук, укрытый в нише обвалившейся стены.

Обнаруженные предметы поименованы в описи. Вкратце замечу следующее: состав клада весьма интригует своей прихотливостью. Трудно представить, по какому принципу владелец собирал всё в единый комплекс.

Кроме вещей, относящихся к буддистскому культу (бронзовые бурханы, серебряные киотки, зеркала и ритуальные колокольчики) в сундуке хранились золотые, серебряные и медные монеты (довольно грубой чеканки), неповреждённые фарфоровые сосуды (четыре пиалы и чайник), три бумажных свитка, образцы оружия (два кинжала, лезвие секиры). Один из предметов не поддался опознанию.

N. B. Предмет несколько похож на китайские нефритовые амулеты «би». Однако значительно больше находка напоминает картушку старинного компаса, либо часть буссоли. Это бронзовое (латунное?) кольцо, точнее, диск с ажурной прорезью плоскости. Центральное отверстие (для оси?) и насечки по краю (зубчатая передача?) создают впечатление, что «буссоль» являлась частью некоего сложного механизма. В одном из шести секторов след (зарубка) от удара острым предметом. Диаметр находки около пяти дюймов, в поперечнике – не более одной линии. Гравированный орнамент походит на арабскую вязь, заметно отличаясь от угловатых знаков тибетского письма, принятого у большинства соседних племён. Впрочем, некоторые знаки на «буссоли» напоминают уйгурскую скоропись. Видимо, нам посчастливилось отыскать предмет исконного туземного происхождения (если, конечно, данная гипотеза получит дополнительные веские обоснования).

P. S. Подробное описание, прорисовка, размеры находки указаны в описи. Снимок не делаю, поскольку запас фотографических пластинок практически истощился.

1908 год

Третий день песчаная буря не давала высунуть носа из юрт маленького аймака на краю Гоби. Казаки коротали время между сном и мелким ремонтом снаряжения, учёные приводили в порядок записи наблюдений. Приютившие отряд монгольские кочевники были радушны, и лишь изредка докучали Козлову просьбой «заиграть по-русски». Детская радость всех присутствующих, восторженно приветствующих звуки граммофона, искупала некоторую назойливость хозяев. Руководитель экспедиции усмехался в усы, возвращаясь к путевым заметкам.

Пётр Кузьмич тщательно копировал знаки с поверхности загадочного диска, не обращая внимания на новую группу слушателей, когда звуки военного оркестра резко оборвались. За секундой тишины последовал взрыв голосов – негодующих, расстроенных, оправдывающихся. Оглянувшись, Козлов опытным взглядом начальника мгновенно охватил картину события: молодой кочевник стоял, потупясь, в центре возмущённых соплеменников.

– Что там, Пантелей? – командир обратился к уряднику Телешову, заведовавшему нынешним «представлением». Казак огорчённо махнул рукой:

– Испортил амда музыку, Пётр Кузьмич! – и поднял разбитую пластинку. – Он, аспид, головой в рупор полез, как малые намедни, вот, рукавом где-то зацепился. Дёрнул с перепугу, да и уронил граммофон-то. Мой любимый хор расколотил, стал быть…

Виновник происшествия залопотал жалостно, по медно-красному лицу потекли крупные слёзы. Рухнув на колени, парень уткнулся головой в сапоги Козлова. Остальные кочевники, от старика хозяина до маленькой внучки, вновь завопили. Все искренне сожалели о происшествии, а старшие предлагали «бакшиш» за сломанную драгоценность. Бараны и лошади, верблюды и собственная персона нарушителя спокойствия в качестве выкупа казались простодушным обитателям степей слишком малой ценой. Они со страхом ожидали приговора начальника. А тот как раз в эту минуту обдумывал поразившую его мысль о некотором сходстве бронзового диска с пластинкой, звучавшей голосами спустя долгое время после записи.

«Приговор» родился интуитивно, и, как почувствовал Козлов, удовлетворит всех. Принимая осколки, начальник экспедиции подмигнул уряднику. Возвысив голос, Пётр Кузьмич обратился к монголам:

– Посланцы Белого Царя благодарят хозяев за гостеприимство. – Козлов слегка склонил голову, но тут же выпрямился, грозно сдвинув брови. – Но мы не можем простить небрежения с нашими дарами. Поэтому я прикажу своим людям примерно наказать виновного, а вашим людям вменяю в обязанность развлекать нас историями о предках до тех пор, пока мы не уедем.

Услышав общий облегчённый вздох, начальник благосклонно кивнул. Усаживаясь на прежнее место, он тихонько уточнил для казака:

– Господин урядник! Поучи малого легонько. Как родного, через одёжу… А пока поставь другую пластику, с нравоучением чтобы, посуровее. Ну, хоть Шаляпина. Помнишь?

Через минуту за войлочной стеной послышались хлопки плети, женские причитания и голос Телешова, отсчитывающий удары. Скоро все прочие звуки поглотил могучий поток шаляпинского баса; казалось, сама Волга нахлынула в эту заброшенную меж песками и горами степную котловину. Грозный монолог Олоферна совершенно потряс слушателей, ещё трепетавших после оплошности соплеменника.

Пётр Кузьмич не видел и не слышал расплакавшихся малышей, не замечал их матерей, испуганно зажимавших рты детям. Оставив без внимания шушукающихся казаков и неодобрительно нахмурившегося геолога Чернова, он пристально следил за выражением лица одного из стариков. Тот разглядывал осколки пластинки, придавившие рисунок «буссоли» из Хара-Хото. Тот скоро почувствовал внимание русского начальника. С достоинством коснувшись ладонью лба, монгол пробормотал традиционное «мане» и медленно приблизился, осторожно обходя родичей. Ещё раз поклонившись, старик уселся напротив Козлова. С первых слов Пётр Кузьмич почувствовал то, что романисты называют «дыханием веков». Рассказанная монголом легенда не слишком отличалась от большинства подобных историй. Как обычно, повествователь божился, будто «всё это истинная правда», и, как обычно, поверить этому было невозможно…

***

– Видишь: движутся для боёв

Муравейники муравьёв?

Это – грохот и гул половодья,

Это – ветер в пустыне бесплодья,

Это – в поле взвихренный снег,

Это – буйного леса набег!

Но Гэсэровы богатыри,

Остроглазы и мощноруки,

Натянули грозные луки,

Обнажили мечи-булаты

Ради правы, ради расплаты,

Устрашая сотни полков,

Превращая в козлят волков.

?

День померк, за тучами скрытый.

Были все враги перебиты.

Из костей, из вражеских тел

Вырастала гора большая…

Голос старика взлетал в поднебесную высь, заглушая вой песчаной бури, опускался в глубины земли, отзываясь тяжестью в сердце. Рифмованный бурятский вариант «Абай Гэсэр богдо хан» услышать из уст монгола было совершенной неожиданностью. Искусный сказитель сумел перекинуть мостик от сказаний соседей к собственной импровизации. Гэсэриада, с которой Козлов ознакомился ещё в Петербурге в трудах Потанина, прозвучала эхом седой древности. Однако то, о чём монгол начал говорить чуть позже, показалось не таким давним прошлым.

Размеренный поэтический зачин сменился торжественным повествованием о судьбе одного из тенгриев, сошедших на землю для борьбы с людоедами-мангасами. Особенная сосредоточенность учёного и военная дисциплина – только они, в паре позволяли Петру Кузьмичу уследить за прихотливыми петлями сюжета. Видимо, только поэтому он не упустил момента, когда сказитель упомянул загадочный предмет, равно уместный в эпосе и реальной истории.

По словам старика, последний мангас – безымянный шаман – попытался призвать дух Алтан Галав Сандал-хана, изводя, сживая героя со свету. И, когда хана оставили последние силы, его жена созвала приближённых. Совет, как водится, заседал эпически. А вот решение оказалось совсем не сказочным… Любопытным!

– Думали-думали, и наконец Хастараа вспомнил, что в стародавние времена в таких случаях прибегали к помощи сахиуса – амулета-хранителя.

Козлов перехватил взгляд старика на рисунок находки. Неужели?! У руководителя экспедиции захватило дух. Пространство юрты раздвинулось до бесконечности, вместив пустоту Вселенной… Через мгновение Пётр Кузьмич вновь ощутил себя среди людей. А сказитель продолжал, не прерываясь:

– Те, кто призывал его вернуться, увидели: амулет-сахиус шевельнулся… задвигался быстрее, быстрее… вот дух Алтан Галав-хана на сорок бэр приблизился… ещё на тридцать… наконец очнулся хан со словами:

– Долго же я спал!

… и, отпуская аркан, удерживавший фантастического скакуна преданий, старый монгол повёл речь о том, откуда на странной вещи из руин Хара-Хото появилась зарубка.

1227 год

Курень возликовал от вести: назавтра Великий Хан повелел разрушить город. Наконец-то гордецы-тангуты будут есть прах с копыт монгольских коней! Целый год осады разрешится последней жестокой битвой – что ж, дождь тем сильнее, чем дольше собираются тучи.

Туган радовался не меньше других. Молодой воин хорошо запомнил свою первую схватку с тангутскими баатурами. Да, они сильны, эти железные всадники на железных конях! Степной горизонт дрожал, волнуясь, будто волны Керулена, когда закованная в доспехи рать «железных ястребов» Хара-цзянь-цзюня понеслась навстречу конникам Чингисхана. Не зря их боялись соседи на юге, в Тибете, и на востоке, в Китае. Ведь даже непобедимые монгольские тумены не сумели полностью уничтожить грозных тангутов – собачьи дети успели укрыться за стенами Хара-Хото. Ну, ничего! Голод и жажда наверняка ослабили и могучие мышцы, и отважные сердца вражеских баатуров.

Туган погладил бугор на сросшейся ключице, злобно оскалился. Завтра он посчитается за давнюю рану! И за брань с тумаками от десятника, недовольного медленной работой – пленных оказалось немного, и монголам пришлось самим копать землю и таскать мешки для запруды. Зато потом, когда река Эдзин-Гол покинула прежнее русло, как сладко было слышать вопли отчаяния и плач за стенами тангутской столицы!

«Конечно, Хара-цзянь-цзюнь припрятал где-то свои богатства. Вот бы поймать того, кому проклятый тангут доверил тайну клада! Великий Хан непременно выделит удальца, добывшего для него сокровища ненавистного врага…» Мечты о грядущей удаче согревали Тугана до самого утра.

Резкий звук сигнальной стрелы бросил монголов в сёдла. Ведомые одной волей, привыкшие к повиновению свирепые бойцы в мгновение ока занимали привычные места в стройных рядах. В каждой сотне признанные мастера горлового пения затянули боевые гимны. Несколько минут суеты, и по звуку большого барабана волны завоевателей устремились под стены вражеской столицы.

Сопротивления по сути и не было. Ворота открыли сами жители, те немногие, кто пережил страшную зиму и обезумел без пищи и воды. Монголам оставалось лишь выбирать из пленных тех, кто имел силы выполнить приказ Великого Хана – уничтожить столицу тангутов до основания…

Разочарованный Туган отстал от своего десятка. Походя, он убил двоих горожан, но ещё не насытился местью. Никто не поднял руки, не возвысил голоса, защищаясь от монгольской булавы. Разве это возмездие – резать покорных овец?! Ну, может, повезёт с добычей? Скорее бы сигнал, разрешающий грабить!

Пока что захватчики высматривали среди кучек измождённых пленников тех, кто сохранял остатки богатой одежды. Старшие знают толк и в грабеже, и в развязывании упрямых языков. Туган не хотел опоздать в погоне за удачей, но и не надеялся переспорить десятника, поэтому решил поискать счастья в закоулках захваченного города сам, в одиночку.

«Монгол без коня – не монгол!» Насколько верна пословица, Туган почувствовал, едва слез помочиться, а скакун – молодой упрямый жеребчик – выдернул повод. Вспугнутый долгожданным рёвом трубы, дозволяющей любому воину приискать себе добычу, конь отбежал недалеко, но продолжал дичиться. Ругаясь, воин двинулся в обход глинобитного строения, надеясь подойти достаточно близко к волочащемуся в пыли поводу.

На своё счастье, Туган споткнулся. Завалился через порог в распахнутую дверь, и только в полутьме проклятой постройки из земного праха почувствовал боль в руке. Попробовал коснуться раны; испуганно охнул, нащупав стрелу. Бросился в угол, выдернул нож, притаился, глядя на дверной проём…

Было странно тихо. Трубный сигнал, гомон разгорячённых поиском добычи завоевателей, звуки обрушивающихся построек – всё исчезло. Воздух казался застывшим, только пылинки играли в солнечном потоке, врывавшемся с улицы в сумрачное помещение. Сдерживая дыхание, Туган ждал.

Лёгкий скрип песка под ногами непривыкшего к охоте человека. Горожанин?! Но стрела в плече – своя, монгольская! Повезло: наконечник узкий, против доспехов. Иначе Туган уже истёк кровью из перерубленного плеча… Но кто смог выстрелить из степного лука, не умея подкрадываться?

Противник, видимо, посчитал монгола мёртвым. Не опасаясь, он прямо шагнул в дверь, и застыл, ничего не видя в полутёмном пространстве комнаты. Монгол успел рассмотреть контур фигуры врага, удивиться её странной – безногой! – форме, и стремительно ткнул ножом в грудь.

Полыхнуло, словно рядом с Туганом разорвался зажигательный снаряд китайского тэ-пао. Воин зажмурился, отпрянув к стене… Ошибка! Он повис между небом и землёй, в пустоте, лишённой цвета, вкуса, запаха. Не было тверди под ногами, не было тепла или холода. Таращась изо всех сил, Туган ничего не видел, пытаясь дотянуться руками и ногами до стен или пола, ничего не достигал. И только вновь прикрыв глаза, он ощутил, как на внутренней стороне век проявляются, разгораясь, точно далёкие костры кочевий в ночи, странные знаки.

Крик умер в груди вместе с дыханием, но воин не почувствовал удушья. Успокаиваясь, он погружался в полудрёму, как младенец в зыбке, раскачиваемой ласковым майским ветром возле родительской юрты. Лишь огненные знаки, напоминавшие изощрённые узоры хорезмийцев и причудливые письмена китайцев, не давали полностью забыться.

«Не иначе, я убил большого шамана… нож наткнулся на амулет-сахиус и проткнул связь времён… или меня призвали тенгрии?» Мысли текли без усилий, как свободная вода родного Керулена. Почему-то вспомнились речи бродячего ламы, коротавшего время у отцовского очага. «Что, если те сказки об аде были правдой?!» Но время шло, ничего не изменяя. Да и было ли оно, Время, в этом таинственном месте – Туган не мог понять.

«Может, так начинается путь в Шамбалу?» – но рассказ ламы о чудесной стране никак не проверить…

2019 год

Встреча назначена в летнем кафе на стрелке Васильевского острова. Иду, стараясь немного опоздать. Пусть Илья дойдёт до нужной кондиции, так будет легче. Противнее – и потому легче. Парадокс, как и всё связанное с этим артефактом, «буссолью Хара-хото».

По каким крупицам мне приходилось добывать знания! Прыгала за информацией в далёкие дали мышкующей лисой, кошкой выцарапывала фрагменты строчек из библиотек и архивов. И охраняла накопленное как та кобра из сказки про Маугли. Предания небольшого рода монгольского племени торгоутов я услышала там же, где их слушал сам Пётр Козлов. От потомков самого Тугана! Кое-что уже можно понять, конечно. Вот только зачем оставлять лишние следы, привлекая конкурентов? Поэтому нужен экземпляр статьи, обнаруженный Ильёй. Поэтому мешает он сам.

Лёгкий навес, открытые ветрам столики, баночное пиво или дешёвый кофе – мой поклонник непритязателен. Тем сильнее действует на него моя внешность. Спасибо родителям: подруги завидуют, от кавалеров отбоя нет… И сейчас тоже! Тот, с кем коротал время Илья, благовоспитанно привстал, рекомендуясь:

– Вячеслав, можно Слава. Знакомый вашего друга.

Подаю руку, улыбаясь – при том, что дико злюсь из-за случайного свидетеля. Неужели Илюха настолько глуп, чтобы заговорить о деле при постороннем?!

– Здравствуйте. Лера, – и стреляю недоумевающим взглядом в архивариуса. Тот краснеет, жмётся:

– Э-э-э… Мы одноклассники, вот… м-м-м… Ну, и случайно встретились тут недалеко, в букинистическом. Разговорились…

Он заговорщицки подмигивает, тряся головой. Мол, «про наше дело – я могила!», так прикажете понимать? И я должна этому верить? Благосклонно киваю каждому:

– Тогда, быть может, пообщаемся по моему вопросу? Слава, вы не интересовались технологиями древних цивилизаций? Я по антикитирскому механизму сейчас информацию собираю. Илья, наверное, упоминал…

Вальяжный – не чета приятелю – Слава ухмыляется. С пшеничными волосами, похожий на молодого Рутгера Хауэра, короче, производит впечатление. Но его манеры!.. С ходу огорашивает «типичную блонду-журналистку» (меня!) сентенцией:

– А вы не замечали, Лера, что этих самых «загадок археологии» становится год от году больше? И все они – при внимательном рассмотрении – оказываются новоделами, если не сказать грубее?

– Подделки? Вы про фигурки динозавров из Гватемалы или про следы дисковой пилы в египетских каменоломнях?

Снисходительно улыбаясь, Слава прихлёбывает кофе, промакивает губы салфеткой:

– Не совсем. Или совсем не… Я, знаете ли, придерживаюсь взглядов академика Фоменко.

Так, только буйного хроноложца здесь не хватало! Мало мне дрожащего от возбуждения Илюши… Впрочем, какая разница? Жаль тратить время на споры с этим самоуверенным типом, поэтому я беру быка за рога:

– Знаете, это действительно интересно! – и, не давая ему растечься мыслию по кофе, выдаю пространную цитату из опуса гуру. На его лице появляется нечто вроде уважения. Но как же быстро оно исчезает от моих следующих слов:

– А ведь этот фрагмент для книги Анатолия Тимофеевича писала я! Правда, забавно?

Едва не поперхнувшись, Слава округляет глаза. Весь его апломб исчезает, разряжаясь потоком комплиментов. Господи, как же надоели эти недоучки! Останавливаю неофита милостивой улыбкой:

– Большое спасибо, Вячеслав! Может быть, имеет смысл обсудить наши взгляды как-нибудь более подробно? Вот мой номер, звоните…

– Буду несказанно рад! – я не успеваю ответить, как он продолжает. – А пока разрешите преподнести небольшой презент? На добрую память о случайном знакомстве, так сказать.

У меня захватывает дух: он достаёт из щегольской сумки а-ля офицерский планшет плоский диск, золотисто-оливковый, легко умещающийся на моей ладони…

***

Я не могу сказать, когда Слава откланялся. Вот это поворот… Сидела, огорошенная. Возникло ощущение, что «буссоль», где бы она сейчас не находилась, начала стягивать сеть Времени. Слишком много совпадений! Ладно, сувенирный амулет в форме антикитирского диска он мог принести специально – Илюха проболтался, это очевидно. Вон, как глаза отводит!.. А бегают, глазёнки-то!

Так вот, положим, безделушку новый знакомец захватил специально. Вполне допускаю: Ромео-архивариус не смог умолчать о статье. Положим, что сейчас всё пройдёт легко и просто, но… Почему «одноклассник» нарисовался как раз в то время, когда мне меньше всего нужны лишние глаза и уши? Случайности не случайны – не помню, кто говорил, но к моему случаю подходит на все сто!

Ладно, рефлексировать некогда. Обращаюсь к информатору:

– Тебе не стыдно, Илюша? Пришёл на встречу с пустыми руками – вижу-вижу! – да ещё приятеля прихватил. – Делаю строгие глаза, встаю. Он отчаянно жестикулирует, едва успевая подхватить падающие очки:

– Лера! Прости, пожалуйста! Ну, не виноват я…

– Он сам пришёл?! – язвлю, а простофиля с обречённым видом кивает. Даже не заметил подначку-цитату! Обычно Илья сам любит "мемасы" из советских кинофильмов. Тут, видимо, растерялся на самом деле. Ну что ж, дадим шанс товарищу:

– Надо понимать, таким способом ты меня к себе приглашаешь? А Славик, стало быть, действительно ни причём? – и, прерывая поток оправданий, грожу пальцем:

– Смотри у меня, Кутузов!

На сей раз он робко улыбается – просёк фишку – и утирает пот судорожно сжатой бейсболкой. Господи, что ж он убогий такой?!

Он живёт в двух шагах от кафе. Стандартная коммуналка – пещера современного анахорета, любителя бумажных носителей инфы и электронных игрушек, пиццы из микроволновки, миниатюр «Варкрафта» и хаоса в гардеробе. Ну, хоть пыли не видно, и вся макулатура довольно аккуратно разложена. Как говорил знакомый геолог, «стратифицирована».

Прохожу к столу, присаживаюсь – нога за ногу, пусть глазеет. Постукиваю пальцами, ожидая, когда он вернётся в реальность. Надоело! Сколько можно?

– Так, друг мой ситный, мне уже раздеваться, или сначала покажешь товар лицом?

– Не форсируй! – он не краснеет. Пускавший слюни сексуально-озабоченный младенец-переросток, инфатил сорока лет – где он?! Нынешний Илья смеётся в глаза:

– Держи, Лера Крофт! – и подаёт журнал. Настоящий, толстенный, не журнал – альманах. Тот самый! Быстро перелистываю, проверяя страницы. На месте! Всё в порядке… Медленно, с наслаждением выдираю четыре листа – он молча стоит, скрестив руки. Прячу добычу в сумочку – молчит. Оборачиваюсь к нему, поднимаю руки к волосам. Начинаю стягивать блузку, поглядывая ему в лицо, дразню языком… Молчит! Не выдерживаю, бросаю в него блузку, хватаю клатч... Он изящным движением ловит одежду, бросает обратно. Рефлективно хватаю, прижимаю к груди… Пока мои руки заняты, Илья стремительно подшагивает и ловко забирает сумку. Кивает:

– Ожидаемо. Что там у вас, дражайшая Солоха? Шокер или клофелин какой-нибудь? А впрочем, не важно, – небрежно швыряет мой «арсенал» в недра гардероба, и, продолжая невероятно плавное движение, обнимает меня за плечи, усаживая на кровать. Что происходит? Тот, кого я считала эдаким ботаном, вдруг превращается в этакого «агента ноль-ноль-икс»?!

Начинаю паниковать… С криком пытаюсь вскочить. Он спокоен. Присаживается у моих ног, продолжая держать за руки. Не мигая, смотрит в глаза:

– Итак, Валерия Олеговна, дорогая Лера, давайте расставим все точки над котлетами, отделив мух от «И». Согласны? Хотя о чём я? Выбора у тебя нет.

Он начинает рассказывать. Говорит долго. Иногда красиво, хорошим литературным языком. Иной раз проскальзывает южный говорок, всякие диалектизмы. Часто употребляет жаргонные и архаичные слова. Его речь монотонна. Его речь завораживает…

Он говорит об архатах, в неизмеримо далёкую эпоху создавших механизм для Странников. О самих Странниках – Ордене избранных, бесстрастно наблюдающих за течением Времени. Об утрате части артефакта и охоте за её похитителем. О людях и событиях, ожиданиях и разочарованиях, причудливо сплетённых воедино. В конце концов, я растворяюсь в этом потоке фактов и домыслов, предположений и точного знания, плывя по прихотливому течению слов, образов, цифр. И только два пути мне оставляют открытыми!

На выбор: присоединиться к тем, кто знает о возможностях древнего артефакта и пытается устранить его воздействие на нынешнюю реальность, либо исчезнуть, затеряться в лабиринтах Времени.

Илья отпускает мои руки, встаёт. Деликатно возится с кофейником, пока я привожу себя в порядок. Возвращается с подносом. Не тушуясь, поправляет прядь волос, пока мои руки заняты угощеньем. Пончики хороши! Ну, ладно-ладно: пышки…

Я почти спокойна. Действительно, что решать? Если эти люди владеют прибором, перемещающим носителя на любые отрезки времени, то пусть будет, что будет. Мне совершенно не хочется зависнуть между Нигде и Никогда, а потом провалиться к своим пра-пра-правнукам так, как юный воин Чингисхана, в преклонные годы рассказавший легенду о сахиусе русскому путешественнику. Поэтому я честно задаю действительно интересующий вопрос:

– Илья, а зарубка на диске «буссоли» не влияет на её функционал? – и с облегчением вижу лукавую усмешку адепта. Похоже, меня приняли!