Ателье Судьбострочных Дел

Глава 1: В которой Страдание Требует Пончиков

Есть истины общепризнанные, вроде той, что после особенно паршивого вторника непременно следует среда, которая изо всех сил постарается быть еще хуже. И есть истины менее очевидные, но оттого не менее фундаментальные для тех, кто имел несчастье с ними столкнуться. Например, та, что страдание, особенно экзистенциальное страдание, вызванное просроченным дедлайном и туманными перспективами, требует немедленной компенсации в виде чего-нибудь сладкого, жирного и, желательно, с посыпкой.

Именно этой второй истине и следовала Вильгельмина Чернильникс, известная друзьям (которых у нее было не так чтобы много) и недругам как Вилли. Она сидела в пекарне «Катящийся Пончик», стратегически важном наблюдательном пункте с видом на самую странную новую достопримечательность Малого Пудлинга, и пыталась заглушить голос совести (и редактора) с помощью третьего за утро пончика с джемом.

Вилли была молодой женщиной с копной рыжих волос, настолько ярких и непокорных, что они напоминали языки пламени, вырывающиеся из переполненной редакционной корзины для бумаг в момент очередного творческого кризиса. На носу у нее сидели очки в толстой оправе, которые, по ее собственному утверждению, позволяли ей видеть сквозь плотную завесу официальных заявлений, общественных условностей и откровенной чепухи.

На самом деле, они были просто немного кривые после неудачной попытки взять интервью у разбушевавшегося садовника мистера Фиггинса, который считал свой кабачок-переросток национальным достоянием и охранял его с помощью садовых вил и ненормативной лексики¹. Но Вилли свято верила в их магические свойства, как и в свойства своей авторучки – фамильной реликвии, подаренной дедушкой-типографом. Эта ручка обладала характером: по вторникам она писала исключительно синими чернилами, по пятницам – красными, а в полнолуние, как утверждала Вилли, иногда записывала мысли, которые она сама еще не успела додумать. Сейчас, к сожалению, была среда, и ручка пребывала в меланхолическом настроении, выдавая на свет лишь невнятные серые каракули.

(¹ История с кабачком мистера Фиггинса заслуживает отдельного упоминания, хотя бы потому, что она стала причиной трехдневного запоя местного констебля и появления в «Вестнике Незамеченных Происшествий» статьи под заголовком «Овощной террор: как один кабачок поставил на колени местное самоуправление». Статья, разумеется, была написана Вилли и принесла ей очередную порцию головной боли от мисс Пинч.)

Вилли работала – если это слово вообще применимо к ее хаотичной деятельности – в газете «Вестник Незамеченных Происшествий». Это было издание с гордым девизом «Мы пишем о том, что другие не заметили (или предпочли не заметить)» и тиражом, который стабильно держался на уровне «достаточно, чтобы завернуть рыбу, но недостаточно, чтобы влиять на общественное мнение». Ее редактор, мисс Гризельда Пинч, женщина с лицом, словно высеченным из гранита и неодобрения, считала Вилли «чрезмерно увлеченной», «патологически неспособной уложиться в сроки» и «опасно близкой к тому, чтобы ее любопытство привело к международному инциденту с участием говорящих белок».

Однако в глубине души (если таковая у мисс Пинч имелась, что ставилось под сомнение некоторыми сотрудниками редакции, особенно после истории с пропавшим степлером) она тайно восхищалась упрямством своей подчиненной. Это было упрямство, сравнимое разве что с решимостью последней шестеренки в сломанных часах, которая твердо решила изменить направление вращения всего механизма, пусть даже ценой собственной целостности.

Именно это упрямство, подпитываемое пончиками и давлением мисс Пинч («Чернильникс, мне нужна история! Не очередная жалоба на голубей, ворующих сэндвичи, а настоящая ИСТОРИЯ! Найди что-нибудь… странное!»), и заставило Вилли уставиться через окно пекарни на новое заведение, открывшееся на Хай-стрит.

Малый Пудлинг сам по себе был местом… своеобразным. Городок, уютно устроившийся в складках местности, которые на картах обозначались как «сырые и не рекомендованные для пикников», славился своей погодой. Погода здесь была не просто сырой, как это часто бывает в Англии. Она была обиженно сырой. Казалось, туман не просто висел в воздухе, а таил злобу, а дождь моросил с таким укоризненным постоянством, будто каждый житель лично оскорбил небесную канцелярию.

Тени в Малом Пудлинге тоже вели себя подозрительно. Иногда они задерживались на углах зданий чуть дольше, чем положено по законам физики, а порой, как клялись некоторые старожилы после третьей пинты эля, отбрасывали собственные, едва заметные тени. Городок пытался стать туристическим центром – сначала рекламируя «аутентичную атмосферу средневековой грязи», затем «уникальные возможности для наблюдения за плесенью», но обе попытки с треском провалились.

И вот, посреди этой унылой, но привычной странности, появилось нечто новое. «Ателье Судьбострочных Дел». Оно притаилось прямо за углом от реальности, в том месте, где здравый смысл обычно сворачивает направо, а любопытство (особенно такое, как у Вилли) – налево. Маленькая лавка с фасадом из темного дерева и витриной, которая казалась слишком чистой для Малого Пудлинга. Вывеска, искусно вырезанная и слегка покосившаяся, будто под весом невысказанной иронии или просто от усталости тысячелетнего существования, гласила: «The Atelier of Fate-Stitching Affairs».

Даже снаружи ателье вызывало легкое беспокойство. Старинный фонарь над дверью отбрасывал на мостовую тени, подозрительно похожие на скрюченные когти. Сама вывеска, казалось, наблюдала за прохожими с нечитаемым выражением. А воздух вокруг… он пах странно. Не пылью и сыростью, как можно было ожидать, а чем-то неуловимым – озоном после грозы? Пылью древних библиотек? Или какими-то цветами, которые не должны были цвести в это время года и в этом климате, и уж точно не должны были пахнуть так… тревожно сладко?

Ходили слухи – а в Малом Пудлинге слухи распространялись быстрее, чем грипп в сезон дождей – что манекены в витрине меняют позы, когда на них никто не смотрит, а измерительные ленты, которые там якобы использовали, измеряли не только обхват талии, но и вероятность счастливых случайностей или глубину затаенных сожалений.

«Ну и ну,» – пробормотала Вилли, отодвигая тарелку с остатками сладостей. Ее журналистский нюх, обычно настроенный на скандалы в городском совете или подозрительно крупные тыквы на ежегодной ярмарке, сейчас гудел, как трансформаторная будка перед грозой.

«Опять на это ателье пялишься, Вилли?» – голос Дотти, владелицы «Катящегося Пончика», вернул ее к реальности. Дотти была женщиной внушительных размеров и такого же внушительного прагматизма. Ее способность игнорировать странности Малого Пудлинга была легендарной. Говорили, что если бы сам Ктулху вышел из реки Паддл и заказал у нее чай с молоком, Дотти бы просто осведомилась, не желает ли он к чаю свежий пончик, и посетовала бы на то, что щупальца оставляют мокрые следы на полу.

«Оно… странное, Дотти,» – сказала Вилли, поправляя очки, словно пытаясь сфокусироваться не только на здании, но и на самой его сути. «Кто вообще называет ателье «Судьбострочным»? Что они там шьют? Костюмы для Хэллоуина? Или метафизические концепции?»

«Платья шьют, наверное,» – пожала плечами Дотти, протирая стойку с энергией, способной заставить вращаться небольшую планету. «Миссис Хендерсон заходила вчера, говорит, заказала себе что-то к юбилею свадьбы. Вышла оттуда вся сияющая. Правда, потом полчаса пыталась заплатить мне сушеным листом и двумя блестящими камушками, но это же миссис Хендерсон, с нее станется.» Дотти помолчала, сосредоточенно оттирая невидимое пятно. «Хотя шум оттуда иногда странный доносится. По ночам. Будто кто-то очень большой пытается вдеть нитку в очень маленькую иголку. Или наоборот.»

Вилли почувствовала, как внутри разгорается знакомый огонек любопытства, смешанный с легкой тревогой. Странное ателье, сияющая миссис Хендерсон, расплачивающаяся листьями, ночные шумы… Это определенно было лучше, чем история про голубей. Гораздо лучше. Возможно, даже достаточно хорошо, чтобы мисс Пинч ослабила свою гранитную хватку на ее зарплате.

Она решительно встала, оставив недоеденный пончик сиротливо лежать на тарелке. Страдание требовало сладкого, но любопытство требовало действий. И ее волшебная ручка, кажется, начала проявлять признаки жизни, слабо завибрировав в кармане. Среда только начиналась, и Вилли чувствовала – это будет очень, очень странная среда.