Атлантида Герберта

Сентябрь 1901, Гамбург

«Герберт!» — кричал запыхавшийся Ганц Рихтер, пытаясь догнать останавливающийся поезд. Герберт, выглядывая из вагона, смотрел на своего друга детства с лёгкой ухмылкой и пытался что-то рассмотреть в его изменившемся лице. Они не виделись пять лет с того момента, когда четырнадцатилетний Герберт нехотя залез в пыльную повозку отца и в последний раз перед долгой дорогой в Берлин пожал потную ладошку взволнованного Ганца, который еще долго бежал за повозкой и выкрикивал обещания вслед. Ганц, в силу своего возраста, еще не понимал, почему его богатые родители, имеющие просторные владения под Гамбургом, запрещали ему дружить с Гербертом, называя его «отпрыском нищей свиньи», но Герберт подслушал разговор родителей ночью. Он с ужасом слушал о переезде в Берлин из-за Рихтеров, которые под угрозой жестокой расправы пытались завладеть их землей, являющейся ключевым элементом в какой-то коммерческой схеме между богатейшими инвесторами. Тогда отец Герберта, Ролан, решил переехать в Берлин к своему брату Эрнесту, владеющему небольшим металлургическим заводом, и, будучи «блаженным», как его называли местные, нашёл в переезде хорошее – обучение Герберта семейному делу – даже, к изумлению соседей, поблагодарил разъярённого Рихтера за вынужденный шанс начать всё с чистого листа.

В Берлине семье пришлось нелегко: Ролан работал разнорабочим, не покладая рук, жена, Ада, нянчилась с малолетней дочерью Мартой и была прачкой, а Герберт познавал трудности жизни рабочих и под крики Эрнеста таскал уголь, детали и вывозил шлак, бранясь. Когда подрос, окреп и привыкнул к постоянной духоте, начал разливать металл по формам, научившись у лучших мастеров, и даже получал оплату от довольного Эрнеста, пытающегося казаться строгим дядей, чтобы племянник «мужиком вырос». Ролан, видя в сыне большой потенциал и наследника, благодарил брата, но в девятнадцать лет у Герберта изменились планы: он решил вернуться в Гамбург после получения письма от Ганца, в котором тот описал свои амбициозные планы и позвал Герберта обратно в родной город, чтобы совместно зарабатывать, вывозя из стран Африки и Южной Америки «продолговатые жёлтые плоды, ведущие к золоту, роскоши и приключениям», — так он описал бананы.

Герберт, конечно же, не устоял перед таким заманчивым предложением и, собрав чемодан, попрощался с отцом, оставив ему свои старые карманные часы, подаренные на первый юбилей. И теперь он стоял на перроне в Гамбурге, обнимая лучшего друга.

— Ладно, ладно, — прошептал Герберт отталкивая Ганца.

— Ты тоже блаженный! — расхохотался Ганц. — Как твой папаша!

— Да, а ты малыш с золотой вилкой в…

— Подбирайте слова, юноша! — закричала старушка, дав Герберту лёгкий подзатыльник.

— Хороший приём, — буркнул Герберт, оборачиваясь к Ганцу. — Веди в моё жилище, описанное в письме!

— А повежливее? — улыбнулся Ганц, слегка наклоняясь.

— Герр Рихтер, прошу вас, проведите меня в мою квартиру!

— Я же шучу, — Ганц хлопнул его по плечу. — Иди за мной.

Через две минуты, растолкав гудящую толпу, они наконец выбрались на улицу и вдыхали свежий воздух, обсуждая дурной запах в общественных местах. Когда они вышли к дороге, их окликнул кучер в безупречном фраке и, поклонившись, открыл дверь изящной белой кареты. Они, улыбнувшись, залезли в карету, и щелчок дверцы отсек уличный гам. Карета плавно тронулась. За стеклом поплыл другой Гамбург — не тот, что на вокзале с его суетой и запахом угля и пота: узкие улочки расступались, уступая место широким бульварам, где извозчики в цилиндрах ловко объезжали медленные линейки; солнце, пробиваясь сквозь осеннюю дымку, золотило фасады солидных банков и контор, а в открытые окна кофеен доносился звон фарфора и густой аромат свежеобжаренных зерен. Воздух здесь был иным — с примесью дорогого табака, кожи и морской соли, что тянулась от порта, где вдали, как лес из мачт и труб, теснились корабли. Всё это — и блеск витрин, и неторопливая важность прохожих, и уверенный рокот колёс по брусчатке — говорило о деньгах, старых и новых, и о том, что Герберт вернулся в город, где ему когда-то не было места.

Чуть позже карета свернула в более спокойный переулок, остановившись у добротного, но ничем не примечательного четырёхэтажного дома, чей песчаный фасад был испещрён сетью водосточных труб. Квартира, которую снял для него Ганц, находилась на третьем этаже: небольшая прихожая вела в гостиную с одним высоким окном, выходящим во внутренний двор-колодец; в гостиной плиточный пол был настолько холодным, что стопы начинали мерзнуть даже сквозь подошву, камин без дров молчал чёрным зевом, а у стены стояла узкая железная кровать с тощим тюфяком. Единственным намёком на уют служил массивный дубовый стол у окна, на котором одиноко темнел медный подсвечник. Свет с трудом пробивался сквозь стёкла, покрытые тонкой морской пылью, и в воздухе висела тихая, неподвижная прохлада, пахнущая известью и остывшей сажей из печных труб. Это было не жилище, а временное убежище, клетушка, с которой лишь предстояло начинать свой путь наверх, и Герберту это нравилось, потому что он видел в этом интересное приключение, начавшееся в городе, а не в тропиках и на просторных плантациях из книг.

Весь оставшийся день он провёл в своей квартире, рассматривая карты города и сидя у окна на кухне, из которого разглядывал новых соседей: мужчина средних лет в нелепом жёлтом галстуке, выходивший курить каждые два часа, старушка, ходящая с тазиком, набитым бельём, компания местных мальчишек-хулиганов, которые всегда от кого-то убегали, громко смеясь, старики, что-то обсуждающие с умным видом, и множество других людей, входивших и выходивших из дома, постоянно куда-то торопясь. Ближе к вечеру, наглядевшись на новых соседей и построив планы, Герберт решил вести личный дневник, сделав там всего лишь одну запись, которую будет вспоминать всю жизнь со стыдом: «8 октября 1900. Новый век начался – это значит новые возможности, новые люди, новые вещи, которые облегчат нашу жизнь, но я этого не вижу. Посмотрев в окно, я убедился в том, что люди ни капли не изменились и не изменятся: будучи детьми, они разбивают стёкла, бегают по улицам и громко смеются; будучи взрослыми, работают до изнеможения и ползут в свои узкие комнаты, чтобы заснуть, а на следующий день проснуться и снова работать; будучи жалкими и дряхлыми стариками, они сидят у двери, либо кричат не всех подряд, либо обсуждают сплетни с умным видом, либо смотрят на своих внучат, которых ждёт такая же жизнь. Но я поступлю иначе! Я не такой, как они! Я разбогатею вместе с Ганцом в такое тяжёлое время, воспользовавшись всем. Вы ещё вспомните меня и будете хранить эту страницу в музеях! Поверьте!!!

Через два дня, ничего не объяснив, Ганц ворвался в квартиру Герберта с чемоданчиком и принялся радостно кричать, прыгая по гостиной. Герберт сразу спросил: «Что такое, Ганц? Папаша оставил наследство?» И тут же послышался ответ: «Нет, дурак, мы едем покупать пароходы для наших путешествий! Путешествий!» Герберт, стоя в ступоре, пытался сохранить спокойствие и не стал спрашивать, откуда у молодого друга, который ещё никогда не работал, имеются деньги на покупку нескольких пароходов, но когда тот схватил со стола его дневник и зачитал ту самую первую запись, вспылил:

— А ну отдай!

— Как такой блаженный дурак мог написать такое? — кричал Ганц, бегая по комнате от Герберта.

— Это записи соседа!

— Нет, это твой почерк! Почерк, как в твоём письме о избитом забияке.

Эта нелепая сцена с беготнёй, смехом, криками и усмешками оборвалась с пришествием кучера Ганца, который стоял на пороге с грозным лицом, как строгий учитель, глядящий на игривых малолетних детей. Вместо крика он спокойно сказал: «Герр Рихтер, я думал, что вы серьёзный и воспитанный молодой человек. Я бы мог простить такую выходку вашему другу-деревенщине, но вы! Вы, потомок великих Рихтеров! Не ожидал от вас такого!» Герберт нахмурился и хотел сказать что-то колкое и обидное в ответ, но Ганц бросил в его лицо дневник с громким смехом. Кучер тяжело вздохнул и покинул комнату, сказав: «Пора в дорогу, детишки», а Ганц и Герберт ещё долго смеялись и вспоминали утреннюю переделку всю дорогу, даже не обращая внимания на главные улицы Гамбурга, мелькавшие за мутным окошком кареты.

Их звонкий смех оборвал гудок парохода в огромном порту. Замолчав, они принялись рассматривать порт, в котором Ганц, по совету отца, хотел покупать пароходы для своей компании: за огромными складами из красного кирпича виднелся лес мачт и пароходных труб, из которых валил чёрный едкий дым, растворявшийся высоко в небе; люди — множество моряков, контрабандистов почти со всей земли, простых рабочих, вытиравших сажу со своих угрюмых лиц, и, конечно, пассажиров в солидных костюмах, идущих на встречу своим близким с распростёртыми объятиями. «Здорово!» — прошептал Герберт, прикрыв глаза и вдыхая на улице запах дегтя, гниющей древесины, смолы, солёной воды и экзотических грузов – то ли бананов, то ли каучука. «Наслаждаешься портовой вонью, деревенщина?» — рассмеялся Ганц, толкнув его в спину. Герберт огрызнулся, но через несколько минут доказывал владельцу пароходов — старику в засаленной рубашке, — что «эти шлюпки» не стоят даже его потрёпанного ремня, и в чём-то был прав, ведь пароходы были с глубокими вмятинами, ржавчиной, изношенной древесиной и старым трюмом, из которого пахло гнилью, плесенью и затхлой водой. Однако Ганц, услышав громкую брань владельца и отказ от сделки, сразу же упал на колени и начал громко умолять продать ему эти пароходы, рассказав о том, как сам Людвиг Рихтер, его отец, рекомендовал Клауса Беккера (брата этого старика в засаленной рубашке) и отдал свои последние деньги, чтобы его сын, Ганц Рихтер, купил лучшие морские суда. Поначалу старик отказывался, но послушав приятную лесть, охотно согласился, и через час Герберт уже оттирал засохшие пятна на палубах, пока Ганц искал лучших моряков в Гамбурге.

Герберт с ужасом заглядывал в список дел, написанный Ганцом на коленке: убрать затхлую воду из трюма, начистить каюты и другие помещения на пароходе, постелить заранее купленное новое бельё для моряков, выбросить гнилую еду и старые вещи, а затем купить новые… Он кричал от ярости, когда читал подчёркнутое предложение внизу страницы: «Проделать это со всеми пароходами!» Поздним вечером, когда голодный Герберт бросал маленькую тряпочку в большую лужу в углу трюма и, морщась, отжимал её над огромным ведром, вернувшийся из города с «вольными» матросами и подвыпивший Ганц громко рассмеялся, разглядывая грязного, голодного, разъярённого и уставшего друга. «Я же сказал: это нужно проделать на всех пароходах!» — смеялся Ганц, оглядываясь на своих моряков-наёмников. «Даже бить тебя не хочу!» — огрызнулся Герберт, медленно уходя в каюту, чтобы вздремнуть после монотонной, выматывающей работы, после которой в его спине отзывалась острая боль.

На следующей неделе, когда пароходы сверкали, были отремонтированы у лучших мастеров Гамбурга и набиты новыми вещами, припасами в долгий путь и деньгами, Ганц и Герберт выдвинулись в Эквадор, не имея ни плана, ни связей — только карту и надежду на правдивость слухов о Тео Самбрано, разбойнике-наёмнике, который за определённую плату мог разгромить плантацию со своими головорезами. Герберт был против найма бандитов, но Ганц парировал и всегда твердил, что без опытного Тео они понесут большие убытки и не смогут себе позволить большую плантацию. К тому же, не имея связей с Тео, они могли бы стать его жертвами, и смог убедить друга, хотя тот оставался против в душе. Вместо долгих споров в отдельной каюте они предпочли сосредоточиться на предстоящем долгом пути, который, возможно, готовил им опасные испытания.

Плавание заняло долгих шесть недель, которые слились в череду однообразных дней, где горизонт был вечной чертой, отделяющей серое небо от океана. Сначала их сопровождало пронзительное чувство свободы и бесконечности, но вскоре оно приелось, сменившись скукой и физическим дискомфортом. Их пароходики, сиявшие в Гамбурге, здесь, в открытом океане, казались жалкими скорлупками, покорно вздымающимися на гребнях атлантических валов и с грохотом скатывающимися в водные бездны. Герберт проводил дни, вслушиваясь в ритм машины, словно пытаясь понять душу своего судна, в то время как Ганц, страдая от морской болезни, большую часть пути пролежал в каюте, проклиная свою авантюрную затею.

И вот однажды утром воздух изменился. Резкий соленый ветер принес с собой новые незнакомые запахи — влажную густоту тропической зелени, сладковатый запах гниющей растительности и дымок далеких костров. На горизонте, сначала как мираж, возникла темно-зеленая полоса земли, окаймленная белой пеной прибоя. По мере приближения она росла, превращаясь в непроходимую, почти вертикальную стену джунглей, нависшую над самой водой. Это был не гостеприимный берег с уютными бухтами, а дикий, отчужденный край, не обещающий ничего, кроме борьбы за деньги и землю. Их маленькая флотилия, ведомая усталым лоцманом, нанятым в последнем порту, медленно вползла в мутные воды широкой реки, где с обеих сторон на них давила стена растительности и джунглей, оглушая криками птиц и зверей.

Они плыли по реке ещё несколько часов, всматриваясь в непроходимые изумрудные джунгли в надежде разглядеть очертания небольшой деревушки или порта, где они могли бы пообщаться с местными, найти хоть какие-то следы Тео и заполучить карты. Герберт стоял на палубе с книгой о животных и птицах стран Южной Америки, купленной в старом антикварном магазине бывшего путешественника на неприметной улице, и разглядывал едва заметные очертания красивейших птиц, которых он когда-либо видел.

Поначалу ему казалось, что это не птицы, а сорвавшиеся с веток тропические цветы. Вспышка ослепительного багрянца проносилась в зелени — это был алый ара, его пронзительный крик разрывал влажный воздух, похожий на скрип ножа по стеклу. Чуть поодаль, на обнаженном корне гигантского капока, сидела птица, которую Герберт никогда не видел и справедливо назвал её драгоценным украшением: лимонно-желтое брюшко, сапфировая головка и изумрудная спинка, отливающие металлом в пробивающемся сквозь листву солнце. Выше, в пологе, мелькали колибри — невесомые самоцветы на невидимых нитях. Одна, с длинным раздвоенным хвостом и переливчатым фиолетовым горлом, чьи крылья двигались с такой непостижимой скоростью, что сливались в радужное марево, зависла перед густой рощей. Внезапно из приречных зарослей с громким карканьем поднялась стая желтоголовых кассиков, их яркие, как спелые апельсины, головы контрастировали с бархатно-черным оперением, а висящие, будто плетеные корзины, гнезда качались на тонких ветвях ивы, угрожая оборваться от любого порыва ветра.

Однако заворожённое наблюдение Герберта за прекрасными птицами прервалось хриплым криком матроса, махавшего своим ножом: «Порт! Я вижу порт! Мы близко!» Чуть позже перед ними раскинулся порт — явно не тот, что мог бы напомнить о родных землях: их встретили деревянные, полуразрушенные причалы, о которые с громкими шлепками билась мутно-зелёная вода; старые и местами подгнившие лачуги из тростника и старой ржавой жести, покосившиеся от долгих лет, — в них жили метисы и индейцы, вечно занятые починкой рыбацких сетей, рукоделием и разделкой улова, отчего в их мелком поселении стоял запах рыбьих потрохов, смолы и влажной древесины, смешиваясь в один противный запах, заставляющий сморщиться, но за считанные минуты экипаж Ганца и Герберта к нему привыкнет, перестав морщиться и зажимать свои грубые носы.

По мере их приближения к причалам, у которых качались мелкие и гнилые парусники, местные медленно выходили из своих лачуг, с недоверием и презрением осматривая гостей. И когда ленивые пароходы медленно остановились перед единственной шхуной с огромной дырой в корпусе, севшей на мель, один из местных громко закричал по-испански: «¿Quiénes son ustedes?!» Герберт и Ганц на некоторое время застыли в оцепенении, потому что не знали испанского, однако через несколько секунд принялись рассматривать молодого парня в свои монокли, что сильно его смутило, и он попятился назад, но лоцман резко ударил по моноклям и закричал во всё горло, глядя на жителя: «¡No es un arma! ¡Vuelve!» Так начался диалог двух разных миров, и через некоторое время с обеих сторон собрались люди: местные жители в рваной грязной одежде стояли по колено в воде, разглядывая толпу матросов на пароходах, одетых в потную, мокрую, но новую форму, а те, в свою очередь, свистели и шептались, изредка отворачиваясь от индейцев и метисов. Через полчаса оказалось, что лоцман объяснил местным цель прибытия и даже смог их убедить показать дорогу до Гуаякиля, ближайшего города, где, возможно, находилась небольшая таверна, в которой сидел Тео и попивал ром, мечтая о золоте.

Через час Герберт, Ганц, Зигмунд (лоцман), несколько вооруженных моряков и местных мужчин выдвинулись в путь по длинной, широкой и размытой дождями дороге, которая вела их в Гуаякиль. Поначалу в воздухе витал запах чего-то гниющего и встречались только пустые коробки, ящики, разбитые повозки, развалившиеся много лет назад по пути на плантации, и скелеты крупных животных, не выдержавших зноя, но через полтора часа с правой стороны раскинулась огромная какао-плантация: виднелись ровные ряды невысоких деревьев с жёлтыми плодами, уходившие за горизонт; рабочие-метисы, которые засматривались на группу Герберта, и через несколько секунд корчились на земле, получив сильный удар кнутом по спине от надсмотрщиков с грозными лицами; по дороге постоянно встречались гружёные повозки, запряжённые мускулистыми волами с огромными рогами, которые везли мешки с какао-бобами в порт; а возле редких хижин из тростника на просторной плантации клубился дымок — там сушили какао-бобы на огромных деревянных настилах. С левой стороны раскинулись болотистые низменности, поросшие спутанными зарослями, из которых доносилось бульканье и странные щелчки, словно сама трясина была живым существом. Гнилостное дыхание болот, тяжелая смесь запаха разложения и затхлой воды, висела в воздухе незримой пеленой, будто напоминая, что за фасадом цивилизации в лице какао-плантаций здесь всегда царит дикая и равнодушная первозданная стихия. И, наконец, на третий час пути перед ними предстал Гуаякиль, который означал для молодых Ганца и Герберта одно — новые приключения на их пути, богатства и, скорее всего, слава.