Атлас чувств (1). Чужая во снах

Дождь стучал в моё единственное незаклеенное окно, отбивая монотонный ритм конца. Не конца света — конца надежды. Я сидела на холодном паркете, прислонившись спиной к дивану, и смотрела, как капли расползаются по стеклу мутными дорожками, словно слезами самого здания.

В руках я держала картонную коробку, доверху набитую старыми фотографиями и письмами. Не воспоминаниями — уликами. Уликами жизни, которая прошла где-то рядом, не задев меня по-настоящему. Я провела пальцем по краю картона, и шершавая поверхность оставила на подушечке легкое жжение. Еще одно микроскопическое, реальное ощущение в море внутреннего онемения.

Тридцать два года. Не возраст, а констатация факта: полдела прожито, а главное так и не случилось. Главное — это что? Любовь? Карьера? Семья? Всё было, вроде бы.

Были отношения, остывшие в тихой ненависти и закончившиеся молчаливым разъездом — я тогда целую неделю чувствовала во рту привкус старой монеты, будто проглотила обиду, и она застряла где-то в пищеводе.

Была работа аналитика в душной конторе — десять лет перекладывания цифр из одной таблицы в другую. Я до сих пор помню, как однажды, разбирая очередной бессмысленный отчёт, я провела ладонью по столу и ощутила липкий, холодный слой пыли. Именно в тот момент меня осенило: моя собственная жизнь покрыта таким же липким, серым налётом безразличия. Даже к самой себе.

Были попытки «найти себя» — курсы керамики, походы в горы, даже неудачный опыт с благотворительностью. Всё рассыпалось, как песок между пальцами, не оставляя ничего, кроме чувства глупой, бесплодной траты времени и лёгкой мышечной боли в спине от неудобных спальных мешков и неправильной позы за гончарным кругом.

Я взяла верхнюю фотографию. Себе двадцать пять, в платье, которое теперь бы никогда не надела, на вечеринке, лица вокруг размыты. Я улыбалась в кадр, а в глазах читалась паническая мысль: — Я должна выглядеть счастливой. Сейчас. Иначе все подумают, что со мной что-то не так.

Я бросила фото обратно в коробку. Фальшь. Сплошная фальшь, от которой теперь веяло затхлостью, как от старого грима.

Врачи, конечно, ничего не нашли. — Синдром выгорания, — говорили они. — Экзистенциальный кризис. Рекомендуем сменить обстановку и обратиться к психотерапевту.

Обстановку. Я посмотрела на свою пустую квартиру-студию. Стеллаж с книгами, дочитанными до половины. Минималистичная кухня, где я готовила еду на одного. Огромное окно в мир, который казался гигантским, шумным и абсолютно ненужным.

Я была не больна телом. Я была больна душой. И этой болезни, в отличие от рака или гриппа, не было названия, не было лекарства. Только медленное угасание, день за днём, в полной тишине, прерываемой гулом холодильника и тем самым вечным дождём.

Я закрыла глаза, прижав ладони к векам, пока в глазах не поплыли оранжевые круги. Моя последняя связная мысль, отточенная годами самоанализа, была до смешного банальна: а что, если где-то есть место, где я могу начать заново? Не с чистого листа — с того, что я есть, но… в другом контексте. Где моя тоска по чему-то большему — не болезнь, а… ключ?

Мысль растворилась, уступив место физической усталости, тяжёлой, как мокрая шерсть. Я не пошла к кровати. Так и уснула сидя на полу, под мерный стук дождя, с головой, прислонённой к краю дивана. И тогда началось. Не сон. Ощущение. Тепло из груди, из самой глубины, где, как я думала, давно ледник, растекалось по венам, будто меня изнутри наполняли жидким золотым светом. Звук дождя отдалился, превратился в шум прибоя, потом в белый шум, а потом исчез. Исчезло и тело — не как при обмороке, а как будто его границы стали проницаемыми, растворились. Не стало ни рук, ни паркета под коленями, ни привычной тяжести костей. Осталось только медленное, невесомое падение сквозь слои чего-то плотного, бархатистого и беззвучного. Это не было страшно. Это было похоже на долгожданное растворение. Как будто меня, наконец, вынули из тесной, неудобной, насквозь пропахшей одиночеством упаковки, в которой я пролежала тридцать два года. Последним земным ощущением был не запах, не звук, а текстура — та самая липкая пыль, которая отделялась от моей сущности, как старая кожа.

Меня разбудил не звук, а свет. Яркий, золотистый, проникающий сквозь веки. Он был тёплым и вибрирующим, как солнечный зайчик в детстве, но в тысячу раз интенсивнее. Он ласкал кожу век, обещая что-то невероятное.

Я открыла глаза и сразу зажмурилась. Слишком ярко. Потом открыла снова, медленно, заставляя зрачки сжаться.

Потолок. Не мой ровный белый потолок с трещинкой у балки. Это был свод из переплетённых живых ветвей, покрытых серебристым лишайником, который и светился, излучая тот самый мягкий, пульсирующий золотой свет. Воздух был не просто густым от запахов — он был их коктейлем, почти осязаемым. Сладкая тяжесть ночного жасмина, резкая свежесть мяты, пьянящая пряность неизвестных цветов, влажная, плодородная земля и… искры. Да, именно так пахли искры — запах озона после грозы, смешанный с холодком металла и энергией, готовой вырваться на свободу. Я сделала первый вдох в этом новом мире, и аромат ударил в голову, как крепкое вино, заставив кровь побежать быстрее.

Я лежала не на полу. На чём-то мягком, упругом, покрытом прохладной, шелковистой тканью, скользившей под пальцами, как вода. Я медленно села, и мир накренился — но не из-за головокружения. Моё новое тело отреагировало молниеносно, скорректировало баланс с непривычной, почти кошачьей грацией. Мышцы напряглись и расслабились с чёткостью отлаженного механизма, о котором мой старый мозг не имел ни малейшего понятия. Меня затошнило от этой чужой совершенности.

Комната. Это была комната. Но какая…

Стены, словно живые, были оплетены корнями того же дерева, что и потолок. В них были встроены полки, на которых лежали странные предметы: сверкающие кристаллы, излучавшие едва слышное гудение, свитки из тонкой, похожей на кожу, но теплой на ощупь бумаги, деревянные фигурки животных, казалось, вот-вот шевельнутся. В углу журчал маленький фонтанчик, вода в котором переливалась всеми оттенками синего и зелёного, и от него веяло прохладной свежестью, щекотавшей лицо. Окно. Не прямоугольное, а овальное, без стекла, обрамлённое живыми цветущими лианами, с которых падали бархатные лепестки цвета лунного света. За окном плыли нежные розовые и сиреневые облака, а в небе, невероятно близком и ясном, висели… две луны. Одна большая, серебристо-белая, холодная и царственная. Другая поменьше, с лёгким сиреневым отливом, словно подёрнутая дымкой сна. Они освещали комнату призрачным, раздвоенным светом, отбрасывая две слабые, переплетающиеся тени.

Паника пришла не сразу. Сначала было оцепенение. Полное, всепоглощающее. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию, выдавая лишь короткие, обрывочные сообщения: не моя комната. Не мой потолок. Две луны. Запах. Свет. Чужое равновесие.

Я подняла руки перед лицом. Руки… не мои. Они были уже, длиннее, с тонкими, изящными пальцами и ногтями нежно-лилового, почти перламутрового оттенка, отливавшими при свете лун. Кожа — того самого серебристого тона, с едва уловимым внутренним свечением, как у лунного камня. Я сжала ладонь в кулак. Сухожилия играли под кожей плавно, без привычного хруста в суставах. Это было красиво. И чудовищно.

— Сон, — прошептала я, и голос прозвучал чужим — выше, мелодичнее, с лёгким звонким оттенком, будто кто-то ударил по хрустальному бокалу. Звук собственного, но не своего голоса заставил меня содрогнуться. — Нервный срыв. Кома. Галлюцинации от недоедания и тотального одиночества.

Я встала, оттолкнувшись от ложа. Ноги, длинные и лёгкие, вынесли меня вперёд с первой же попытки. Тело было невесомым, послушным, но чужим, как дорогой, сложный костюм, сшитый не по моей мерке. Я дошла до фонтана, опираясь на стену, и заглянула в водную гладь, служившую зеркалом. Вода была тёплой и пахла мокрым камнем и чем-то сладким.

В отражении на меня смотрела незнакомка. Девушка. Юная, лет двадцати, с лицом неземной, хрупкой красоты, которую раньше я видела только на картинах прерафаэлитов. Серебристо-белые волосы, вьющиеся мягкими волнами, падали до плеч, переливаясь, как шёлк. Огромные глаза цвета весенней сирени, сейчас расширенные от ужаса и непонимания, с вертикальными зрачками, которые сузились в щёлочки от яркого света лишайника. Острые, изящные уши, чуть вытянутые кверху, с едва заметным дрожанием на кончике — мои новые уши ловили каждый шорох в комнате, о которой я знала меньше, чем о лунном кратере. Я была одета в простой, но прекрасно сшитый наряд из струящейся ткани цвета лунной пыли, мягко облегавший новое, юное тело.

Я отшатнулась от фонтана, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Пальцы, чужие и изящные, прижались к губам, и я почувствовала нежную, гладкую кожу щеки. Это был не сон. Ощущения были слишком яркими, тактильными, обонятельными. Запахи, свет, текстура ткани под пальцами, лёгкий зуд от прикосновения лепестка к щиколотке… Я ущипнула себя за руку, чуть выше запястья, там, где виднелись тонкие, голубоватые вены. Боль. Острая, ясная, безошибочная. Я зашипела от неожиданности, и этот звук тоже был чужим.

— Переселение душ? — лихорадочно заработал мой разум, отступая к центру комнаты, подальше от зеркала-фонтана. — Попаданчество. Исекай. Термины из тех самых книг, что я читала ночами, чтобы сбежать от этого…

Ирония ситуации ударила с такой силой, что меня на секунду отпустила паника, сменившись горьким, почти истерическим смешком, который застрял в горле. Я, Алиса, тридцатидвухлетняя неудачница, которая в глубине души выпрашивала у вселенной «другое место», получила его. В самом буквальном, чудовищно буквальном смысле. Билет в один конец. Только вот правила игры, цели и спавн-поинт были неизвестны, а мой аватар выглядел как эльфийская принцесса из подросткового фэнтези.

Именно в этот момент шевеление в тени привлекло моё внимание. Из-за высокой вазы с живыми, светящимися изнутри синим светом цветами выкатился… комочек. Маленький, размером с домашнюю кошку, покрытый пушистой, шелковистой шерстью нежного серо-голубого оттенка, будто его окунули в пепел и припудрили лавандой. У него были огромные, круглые глаза цвета жидкого золота, без зрачков, просто два мерцающих диска, и большие, полупрозрачные, перепончатые уши, похожие на крылья летучей мыши, которые сейчас настороженно топорщились. Он сел на пол, уставился на меня и издал звук: не мурлыканье, а тихое, глубокое, вибрирующее «бззз-ммм», которое отозвалось не в ушах, а где-то в районе солнечного сплетения, странным, тёплым успокоением, разливающимся по животу.

Мы смотрели друг на друга. Я — замершая, сбитая с толку новым миром и новым телом, он — с головой, склонённой набок, уши-локаторы поворачивались, словно сканируя моё состояние. Потом он медленно, осторожно, мелкими шажками подошёл, тыкнулся холодным, влажным носом мне в босую ногу — кожу щекотало, — и повторил тот же звук, только тише, более вопросительно.

И тут меня накрыло. Не паника. Не ужас. Полная, абсолютная, вселенская потерянность. Где я? Кто я теперь? Что делать? К кому обратиться? Что, если за дверью меня ждут люди, которые знали прежнюю хозяйку этого тела, и я с первого же слова выдам себя? Слёзы, горячие, солёные и такие знакомые в своей обыденности, выступили на глазах и покатились по моим новым, гладким щекам. Я опустилась на пол, обхватив колени руками, и тихо зарыдала, пытаясь заглушить звук, вжаться в себя, исчезнуть. Плечи тряслись, а в груди выл тот самый ветер пустоты, который я принесла с собой из прежней жизни.

Пушистый зверёк испуганно отпрыгнул, но не убежал. Он сел в полуметре от меня, уставившись большими, понимающими — нет, не понимающими, чувствующими — глазами. Потом, будто приняв какое-то решение, снова приблизился, неуклюже залез ко мне на колени, устроился, свернувшись тёплым, тяжёлым калачиком, и начал издавать тот самый вибрирующий звук, теперь непрерывно, низким, убаюкивающим гудением. И странное дело — волна горячего, почти физического успокоения накатила на меня, смывая острые, режущие границы страха. Слёзы не прекратились, но истерика отступила, сменившись глухой, безнадёжной тоской и странной, чужой благодарностью к этому маленькому существу.

Я машинально опустила руку, погрузила пальцы в его невероятно мягкую, глубокую шерсть. Он прижался к ладони, и его гудение стало громче. И в этот момент в мою голову ворвался не образ. Ощущение. Вкус. Горьковато-сладкий, терпкий вкус тутовой ягоды, раздавленной на языке. И за ним — чувство. Острое, щемящее, чисто детское ликование от собственной победы. Радость, потому что получилось, наконец, с третьей попытки, заставить маленькую серебристую искорку заплясать на кончиках этих самых тонких пальцев. Запах — полыни и мёда. И смутный силуэт улыбающейся женщины с такими же серебристыми волосами, гладящей по голове…

Обрывок исчез, оставив после себя леденящее знание и привкус чужих эмоций на моей собственной психической почве. Этот зверёк… он не просто знал прежнюю хозяйку этого тела. Элиару. Он был с ней связан. И он, кажется, чувствовал не её присутствие, а моё чужеродное, паническое смятение. И пытался помочь. Как помогал ей. Его вибрация была не магией, а… эмпатическим успокоительным, настройкой на волну покоя.

— Кто ты? — прошептала я ему, и мой новый, мелодичный голос дрожал.

Он лишь глубже заурчал, закрыл золотые глаза, доверчиво подставив голову под мои почёсывания. Я сидела на полу чужой, волшебной комнаты, гладила чужого волшебного зверька, смотрела на две луны в чужом, невозможном небе и понимала одно: путь назад отрезан. Намертво. Остаётся только вперёд. В неизвестность этого тела, этой комнаты, этого мира, где деревья светятся, а звери лечат душу вибрацией.

И первый, самый важный вопрос был не «где я», а «кто я теперь». Алиса? Элиара? Или нечто третье, что должно родиться из пепла двух несгоревших жизней — одной, слишком уставшей, и другой, слишком рано прерванной? Страх отступил ещё на шаг, уступив место странной, почти клинической ясности. Факты: новое, молодое, вероятно, магическое тело. Новый мир с иной астрономией и физикой. Существо с эмпатическими или телепатическими способностями. Задача на ближайший час: не сойти с ума. На ближайший день: выяснить, где дверь и что за дверью. Собрать данные. Выжить. И первая гипотеза, возникшая с горькой, самоироничной усмешкой где-то в глубине: а что, если моя земная тоска по «чему-то большему», по тому самому «другому контексту», была не симптомом болезни, а… сродни мышечной памяти души? Смутным воспоминанием о том, что где-то есть место, где она может видеть две луны, чувствовать запах снов и… быть услышанной пушистым комочком?

За окном проплыло облако, на мгновение затмив меньшую, сиреневую луну. Комната погрузилась в полумрак, и светящийся лишайник на потолке замерцал ярче. Я обхватила зверька чуть крепче, чувствуя под пальцами ровное, тёплое дыхание. Он был единственной реальной, тёплой и безоговорочно доброй вещью в этом новом, ослепительно красивом и пугающем мире.

— Ладно, — мысленно сказала я вселенной, судьбе, безумию или просто невероятной степи обстоятельств. — Ты победила. Я здесь. Я в теле эльфийки по имени Элиара, с питомцем-антидепрессантом и видом на две луны. Что дальше?

Ответом было лишь тихое, успокаивающее бззз-ммм у меня на коленях, тёплый комочек шерсти, ставший моим первым якорем в реальности, и тихий скрип где-то за стеной, намекающий, что одиночеству скоро придёт конец — и неизвестно, хорошо это или нет.