Аудит репутации. Тракт (Том 2)

Лексий сидел над разложенными документами при свете светящихся кристаллов уже шестой час подряд. Перед ним лежали три стопки: прочитанное, требующее повторного изучения и то, к чему он пока не знал, как подступиться.

Кристаллы давали ровный, холодный свет — Дорн нашёл целую жилу в старых выработках западного тоннеля. Теперь в главном зале всегда было светло, а в новом убежище, которое все уже называли «Посёлком», дети играли при сиянии, не похожем ни на солнце, ни на масляные лампы.

Лексий провёл пальцем по очередному листу. Счета гильдии. Трёхвековой давности. Имена, цифры, даты. Ничего личного.

Он не чувствовал разочарования. Он вообще ничего не чувствовал.

— Ты опять не спал.

Кая стояла в проходе, скрестив руки на груди. На поясе — длинный нож, который она точила каждое утро, даже когда не планировала выходить наверх. Привычка. Или ритуал.

— Спал, — ответил Лексий, не поднимая головы.

— Час? Два?

— Достаточно.

Кая подошла ближе. Он краем глаза видел её напряжённые плечи, сжатые губы. Она хотела сказать что-то важное. Он ждал.

— Лира пришла, — наконец сказала Кая. — Принесла новости.

Лексий поднял голову.

Лира стояла в дверях, прячась за спиной Каи, будто боялась войти. За три месяца она изменилась. Исчезла та угловатая, вечно злая девчонка, которую он встретил на площади в первый день. Появились жёсткие складки у губ и острый, оценивающий взгляд, который она, кажется, не могла выключать даже здесь, в безопасности.

— Говори, — сказал Лексий.

Лира шагнула в круг света.

— Я была наверху. Всё сделала, как мы договаривались.

Она вытащила из-за пазухи увесистый мешочек и бросила на стол. Монеты глухо звякнули.

— Шестьдесят пять серебра.

Кая подошла, развязала мешочек, пересчитала. Потом подняла глаза на Лиру.

— Здесь все шестьдесят пять. Ты должна была отдать их за брата. Почему ты принесла их обратно?

Лира молчала. Стояла, вцепившись пальцами в край куртки так, что костяшки побелели.

— Лира, — тихо сказал Лексий.

Она вздрогнула, будто он ударил.

— Его не отдают, — выдохнула она. — Я говорила с писарем. Три раза. Сначала он взял пять серебра, сказал, что всё уладит. Потом вернул деньги и сказал, что не может. Я дала ещё десять. Он испугался ещё больше. Вчера я пошла сама. Прорвалась к смотрителю.

— К Риму? — уточнила Кая.

— К нему. Он сначала улыбался, говорил, что всё можно решить. А потом... — Лира сглотнула. — Потом он сказал, что сейчас другие времена. После того случая со сбоем все тюрьмы под особый контроль поставили. Начальство требует, чтобы каждый, кто выходит, был чист перед системой. А у брата долг вырос. С процентами. Теперь уже семьдесят три.

— Мы заплатим семьдесят три, — спокойно сказал Лексий.

— Не в деньгах дело! — выкрикнула Лира. — Они не хотят отдавать! Им плевать на деньги. Им нужны показатели. Им нужно, чтобы тюрьма была полная, чтобы отчитываться перед гильдией, что они ловят преступников. А брат — он удобный. Он уже три года сидит, сломался, не бунтует. Идеальный заключённый. Если его выпустить, надо кого-то другого ловить, а это риск.

Кая выругалась сквозь зубы.

— То есть они просто держат людей, чтобы отчитываться?

— Да. А этап на Север — это не про деньги. Это про то, чтобы освободить места для новых. Тех, за кого можно получить выкуп. А кто платить не может — тех на рудники. Брат мой — из таких.

Лира говорила, и с каждым словом голос её становился тише, а взгляд — злее. Не отчаяние. Злость.

Лексий смотрел на неё и отмечал факты. Деньги не работают. Угрозы — тем более, потому что смотритель под защитой гильдии. Если Лира начнёт шантаж, её саму схватят и отправят туда же, к брату. Если пойдёт кто-то из команды — с их рейтингами это самоубийство.

— У нас есть неделя, — сказала Лира. — Через неделю этап. Я узнала точно. Восемнадцать человек, включая моего брата. Потом их уже не догнать.

Она замолчала.

Тишина в убежище стала густой, как старая смола.

— Я пойду одна, — сказала Лира вдруг. — Ночью. У меня есть нож. Я знаю, где он сидит. Я...

— Ты умрёшь, — перебил Лексий. Голос ровный, без эмоций. — И брата не спасешь. И нас подставишь.

— А что ты предлагаешь?! — взорвалась Лира. — Сидеть здесь и читать свои бумажки, пока его на Север увезут? Ты обещал! Ты сказал, что мы его вытащим! Ты...

Она осеклась, встретив его взгляд. Пустой. Спокойный. Абсолютно чёрный.

— Я помню, что обещал, — сказал Лексий. — Я не нарушаю обещаний.

Он встал. Кристаллы качнулись от движения, тени на стенах дрогнули.

— Расскажи мне про тюрьму. Всё. Кто охраняет, сколько смен, где входы, где чёрный ход, есть ли подземные коммуникации, кто из охранников берёт взятки, кто ненавидит начальство, у кого болеют дети, у кого проблемы с рейтингом. Всё, что знаешь.

Лира растерялась от такой резкой смены тона.

— Я... я не всё знаю. Но могу узнать. Писарь тот, он трусливый, но если прижать...

— Не надо прижимать. Просто слушай. Сиди в таверне, пей дешёвое пиво, слушай, о чём говорят стражники. Они любят хвастаться. Узнай имена, распорядок, слабые места.

Лира кивнула, уже собранная, злая, готовая.

— А ты? — спросила Кая.

Лексий посмотрел на стол, на три стопки документов.

— У нас есть неделя. Лира будет собирать информацию. А я буду читать.

— Читать? — Лира не поверила. — Мы будем штурмовать тюрьму, а ты будешь...

— Я буду искать, — перебил Лексий. — Почему мы вообще в этом положении. Почему твой брат сидит в тюрьме, а те, кто его туда посадил, пьют вино в гильдии. Почему у нас нет союзников наверху. Почему система работает именно так.

Он положил руку на самую старую стопку. Ту, которую откладывал последние три месяца. Ту, к которой не знал, как подступиться.

— В этих бумагах может быть ответ. Или оружие. Или ключ к тому, как не просто вытащить одного человека, а сделать так, чтобы тюрьмы перестали быть нужны.

Лира смотрела на него с сомнением, но спорить не стала.

— Три дня, — сказала она. — Через три дня я принесу всё, что узнаю. А через четыре... через четыре будет поздно.

— Иди, — кивнул Лексий.

Лира вышла.

Кая осталась.

— Ты не обязан делать это один, — сказала она тихо.

— Я не один. У меня есть вы.

— Я не про то.

Она подошла почти вплотную. Он чувствовал её запах — мыло, которым они все мылись в ручье, железо от ножа, просто тёплое дыхание живого человека.

— Ты ничего не чувствуешь, да? — спросила Кая. — Сейчас. Когда Лира кричала. Когда я злюсь. Ты просто... отмечаешь факты.

Лексий молчал.

— Я не знаю, как это — жить так, — продолжала Кая. — Но я знаю, что ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. Значит, там, внутри, — она ткнула пальцем ему в грудь, — есть что-то, что важнее чувств.

— И что же?

— Память. Ты помнишь, что они важны. Ты помнишь, что их нужно защищать. Это не чувство, но это... выбор.

Лексий посмотрел на неё. Пустота в его глазах была абсолютной, но Кая выдерживала этот взгляд, не отворачиваясь.

— Иди спать, — наконец сказала она. — Завтра будет длинный день.

Она вышла.

Лексий остался один. Кристаллы горели ровно, холодно, бездушно. Он опустил глаза в бумаги.

Лексий перечитал список три раза. Семь имён. Каллиграфический почерк, уверенные линии, никаких помарок — это писал человек, привыкший к перу, к документам, к власти. Официальный документ. Приказ? Договор? Список награждённых? Или предателей?

А рядом — приписка. Дрожащие буквы, кривые строки, чернила другого цвета, другого времени. Кто-то добавил это позже, много позже, когда понял, что случилось. "Мы думали, что сможем влиять изнутри. Мы ошибались. Если ты читаешь это, дитя крови... прости нас. Или убей. Нам уже всё равно."

Лексий сидел неподвижно. Кристаллы горели ровно, отбрасывая на стены длинные тени от стеллажей. В убежище было тихо — Кая ушла спать, Дорн возился где-то в дальних тоннелях, проверяя новые ходы, Лира... Лира сейчас наверху, пьёт дешёвое пиво в грязной таверне, слушает пьяные разговоры стражников, собирает информацию для дела, которое может стоить ей жизни.

А он сидит здесь и смотрит на семь имён.

Лексий провёл пальцем по первому. Арен Сребролюбов. Имя ничего не говорило. Он перевернул лист, надеясь найти продолжение, но оборот был пуст. Тогда он отложил список и взял следующий документ из стопки.

Это было письмо. Настоящее письмо, не отчёт, не счёт, не протокол. Бумага пожелтела так сильно, что края крошились, и Лексий касался её с предельной осторожностью, будто держал в руках не лист, а чью-то жизнь.

"Брату моему, Арену Сребролюбову, в день летнего солнцестояния."

Лексий вчитался.

"Пишу тебе тайно, через человека, которому доверяю больше, чем себе. Не спрашивай имени — если письмо перехватят, ты не сможешь выдать того, кого не знаешь. Я видел их. Говорил с ними. Они называют себя Советом Стабильности, но за этим названием — пустота. Я не чувствую в них жизни, Арен. Они говорят правильные слова — порядок, мир, процветание, — но глаза у них мёртвые. Как у рыб на прилавке.

Они предлагают сделку. Наш род получит место в новой системе. Высший ранг, неприкосновенность, доступ ко всем благам. Взамен мы должны отдать архивы Державы и... забыть. Забыть старые законы, старые клятвы, старые долги. Начать всё с чистого листа, но лист этот будут писать они.

Я сказал, что подумаю. Мне нужно было уйти живым, чтобы написать тебе. Но думать здесь не о чем. Я откажусь. Я не торгую правдой.

Но я боюсь не за себя. Я боюсь, что найдутся другие. Те, кто устал бороться. Те, кто поверит в их посулы. Те, кто решит, что лучше быть богатым в клетке, чем свободным под дождём.

Если такие найдутся — пусть запомнят: клетка остаётся клеткой, даже если прутья позолочены. А золото с этих прутьев кормит тех, кто строит клетки.

Береги семью. Я скоро вернусь. Если не вернусь через месяц — значит, не смог. И тогда ты знаешь, что делать."

Подписи не было. Только дата — триста двенадцать лет назад, и знак, который Лексий узнал сразу: две скрещённые сабли над волной. Герб его рода.

Он перечитал письмо дважды, потом отложил и закрыл глаза.

В голове выстраивалась картина. Триста лет назад, когда система только создавалась, когда SoCap был идеей, а не реальностью, к его предкам пришли люди с предложением. "Совет Стабильности" — те, кого сейчас называют Кузнецами Судеб. Они строили новый мир. И хотели, чтобы род Хранящих вошёл в этот мир на правах элиты.

Предок отказался. И, судя по всему, не вернулся.

Но письмо говорило о другом страхе — о тех, кто согласится. Кто устал, кто поверил, кто позарился на позолоченные прутья.

Лексий открыл глаза и снова посмотрел на список. Семь имён.

Он взял третий документ. Четвёртый. Пятый.

К утру, когда кристаллы начали тускнеть (у них был свой цикл, Дорн вычислил — восемь часов яркого света, потом четыре часа сумерек, потом снова разгораются), Лексий знал достаточно.

Семь имён из списка — это семь человек из рода Хранящих, которые в разное время, разными путями, по разным причинам согласились сотрудничать с новой системой. Кто-то ушёл открыто, получив высокие посты в гильдиях. Кто-то остался в тени, работая информатором. Кто-то просто молчал и делал вид, что ничего не происходит, пока своих убивали.

Последний документ в этой стопке был самым страшным. Дневник, вернее, его обрывки. Человек по имени Игнатий — судя по записям, один из семи, тот самый, который написал покаянную приписку на полях списка.

Он прожил долгую жизнь. Высокий SoCap, дом в столице, семья, уважение. И каждый день, каждую ночь, каждый час — страх. Страх, что его раскроют. Страх, что свои придут мстить. Страх, что чужие перестанут нуждаться в его услугах и просто сотрут. Он пил. Он не спал. Он ненавидел себя.

Последняя запись обрывалась на полуслове:

"Сегодня видел во сне отца. Он стоял на пороге дома и молчал. Просто смотрел. Я хотел объяснить, хотел сказать, что я не предавал, что я хотел как лучше, что я думал — изнутри можно изменить... Но он молчал. И в этом молчании было всё. Я проснулся с криком. Жена сказала, что так больше нельзя. Что я убью себя. Я думаю, она права. Но я слишком трус, чтобы даже это сделать правильно. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или никогда. Или всегда. Я не знаю, кто ты, читающий эти строки. Если ты из наших — убей меня. Если ты чужой — зачем ты вообще здесь? Оставь меня в покое. Все оставьте. Я хочу только..."

Дальше шли чёрные разводы — то ли чернила пролились, то ли рука дрогнула в последний момент.

Лексий сидел над этими страницами, и впервые за долгое время внутри него что-то шевельнулось. Не чувство — слишком громкое слово. Скорее, понимание. Тень понимания.

Эти люди были не просто предателями. Они были сломленными людьми, которые совершили ошибку и не нашли сил её исправить. Кто-то из них, как Игнатий, мучился до конца дней. Кто-то, наверное, спал спокойно — такие тоже были, из списка трое не оставили после себя ничего, кроме сухих отчётов о выполненной работе.

Но главное — они были. Они существовали. Их потомки, возможно, до сих пор живы. И у этих потомков, скорее всего, высокие рейтинги, места в гильдиях, доступ к информации, к власти, к Сердцу.

Лексий посмотрел на свою руку, на кольцо, тускло блеснувшее в угасающем свете кристаллов. Он носит кровь предателей. И кровь тех, кто отказался предавать. И кровь того, кто просто молчал и увёл семью, надеясь, что его не тронут.

Он — сумма всех этих выборов.

Вопрос только в том, какой выбор сделает он сам.

Шорох за спиной заставил его обернуться. В проходе стояла Кая. Она смотрела на разложенные документы, на бледное лицо Лексия, на его руки, сжимающие край стола.

— Ты так и не ложился, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Нет.

— Нашёл что-то?

Лексий помолчал. Потом кивнул.

— Нашёл.

Кая подошла ближе, села на корточки рядом с ним, чтобы видеть его глаза. В сумеречном свете кристаллов её лицо казалось вырезанным из камня — резкие скулы, твёрдый подбородок, глубокие тени под глазами. Она тоже не спала. Она вообще мало спала в последнее время — всё проверяла выходы, тренировалась с ножом, следила за новичками в Посёлке.

— Рассказывай, — коротко приказала она.

И Лексий рассказал. Коротко, сухо, без эмоций — он вообще теперь всё рассказывал без эмоций. О письме предка. О списке семи. О дневнике Игнатия. О том, что предатели были не где-то там, в системе, а внутри рода. И что их потомки, возможно, до сих пор живы и влиятельны.

Кая слушала молча. Когда он закончил, она долго смотрела в стену, потом перевела взгляд на него.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Мы идём в столицу не просто за ответами. Мы идём охотиться на свою же кровь.

— Не охотиться, — поправил Лексий. — Понять. Увидеть. Решить.

— Решить что? Убивать их или миловать?

— Решить, кто мы такие.

Кая усмехнулась — горько, безрадостно.

— Я знаю, кто я такая. Я хранительница. Моя семья погибла за это. Вся. До последнего человека. А ты говоришь мне, что в твоей семье были те, кто выжил, потому что продался. И ты хочешь их понять?

— Я хочу знать, — спокойно ответил Лексий. — Прежде чем судить, я хочу знать, почему они это сделали. Что им обещали. Чего они боялись. И видят ли их дети, внуки, правнуки ту же ложь, что видели мы, или они искренне верят, что система — это хорошо.

— А если верят?

— Тогда они враги. Честные враги. С ними хотя бы можно говорить.

Кая покачала головой.

— Ты слишком сложно мыслишь. Иногда враг — это просто враг. Его не надо понимать. Его надо убивать, пока он не убил тебя.

— Может быть. — Лексий посмотрел на свои руки. — Но если я начну убивать всех, в ком течёт та же кровь, что во мне, — чем я буду отличаться от системы, которая убивает всех с низким рейтингом?

Кая не ответила. Встала, прошлась по залу, остановилась у стены с кругами. Семь кругов висели в ряд — Памяти, Тишины, Истины, Времени, Связи, Силы и Пустой. Кая провела пальцем по краю Круга Силы — багрового, тяжёлого, пугающего даже на вид.

— Ты будешь использовать это? — спросила она, не оборачиваясь.

— Не знаю. Пока не знаю.

— А круг, который ты носишь? Тени тебе помогают?

Лексий прикоснулся к Кругу Памяти на своей руке. Он чувствовал его всегда — лёгкое давление, будто кто-то держит его за запястье. Тени молчали большую часть времени, но иногда, когда он засыпал, они начинали шептать — имена, даты, обрывки фраз. Ничего полезного. Просто... присутствие.

— Помогают, — сказал он. — Тем, что есть.

Кая повернулась.

— Ладно. Допустим, ты прав. Допустим, нам нужно не убивать, а понимать. Что дальше? У нас есть неделя, чтобы вытащить брата Лиры. Потом — этап, и всё. Твои бумажки дали ответ, как это сделать?

Лексий посмотрел на разложенные документы.

— Дай мне ещё день.

— У нас нет дня. У нас есть сегодня. Лира вернётся к вечеру. И ей нужно будет сказать что-то, кроме "читай дальше".

— Я знаю.