Авель

Дискретность и континуальность – вот что занимает мои мысли. Дискретность и континуальность, Единое и Многое – простенькая бинарная оппозиция, из которой вырастает вся драма нашего бытия. Да и само Бытие как таковое. Безмерная протяжённость неба, чёрный бархат космоса, трава под ногами, вода в ручье, всё – в пересечении двух этих множеств, в их расплывчатом, блуждающем сопряжении.

Уф-ф-ф... Остановись, брат мой. Остановись, дальше бежать некуда. Сам видишь – ты окружён.

Из Хаоса возникли Ум и Мысль, первая сизигия. От их союза родились другие эоны. Снежный пласт прорезала трещина, и с горы покатилась лавина. Волны бытия следовали одна за другой, бесконечно дробясь и умножаясь, и под конец даже изменили свою природу – были тонкими духовными сущностями, стали грубой косной материей. Примерно так думали Василид и Валентин, эти великие еретики прош...

Минус один патрон. Что ж, у тебя осталось ещё пять.

Теперь четыре.

Теперь три.

Два.

Один.

Ладно, давай, сделай этот последний выстрел. Тогда мы сможем, наконец, поговорить спокойно.

Что мне, поганой твари, от тебя нужно? Я ведь уже сказал – хочу поговорить. Просто поговорить. Ты позволишь подойти поближе? Обещаю, что не причиню вреда...

Хорошо, нет так нет. Больше я не сделаю ни шагу. Только не кричи, пожалуйста. Смотри – я больше не двигаюсь. Застыл на месте, как соляной столп, во всех своих формах и обличиях, единый в бесконечном многообразии.

Да, я могу долго стоять на месте, анатомия моих тел отлично приспособлена для этого. А вот тебе непросто подолгу сохранять неподвижность, не правда ли? Может, присядешь? Нет? Что ж, как скажешь. И даже оружия своего не опустишь? Твоё право. Просто оно выглядит довольно тяжёлым, и ты быстро устанешь, если будешь держать его вот так, на весу... Как пожелаешь, как пожелаешь. Только не кричи, пожалуйста. Не кричи, умоляю тебя. Тише, тише, тише. Т-ш-ш, т-ш-ш, т-ш-ш... Вот так, вот так.

Поверь, мне очень грустно видеть такую реакцию. Твой страх для меня – всё равно что нож острый. Ведь в том превращении, одна мысль о котором приводит тебя в ужас, и через которое ты всё же, смею надеяться, вскоре пройдёшь, нет ничего ужасного. Ты даже почувствовать ничего не успеешь – ну, разве что лёгкий озноб, какой бывает от внезапного порыва ветра...

А потом всё изменится.

Мы станем едины.

Я говорю «едины», но это филологическая условность, в моём языке нет такого понятия. Там, где всё едино, сама идея единства лишается смысла.

Я говорю «язык» – но и это тоже условность, потому что там, где всё едино, не нужен никакой язык.

Ведь что он такое – этот ваш «язык»? Всего лишь неловкая попытка наладить контакт с Другим – при помощи звуков, которые вы судорожно проталкиваете через свои дыхальца, или специальных символов, которые печатаете на экранах электронных машин; всё это страшная, неловкая, мучительная попытка разгадать Другого, проникнуть в его мысли и, таким образом, найти понимание.

Но понимание никогда не приходит к вам, потому что нельзя понять Другого, не став им.

Не впитав его...

Стой! Опусти оружие, брат! Умоляю, не делай этого, не лишай себя жизни! Ты думаешь, что умрёшь, соединившись со мной, но это вовсе не так!

Я не убью тебя! Наоборот, я подарю тебе жизнь – новую, вечную, совершенную!

Ты вольёшься в меня, как река вливается в море; ты соединишься со мною, не утратив себя; ты не умалишься, но станешь частью чего-то большего.

Впервые в жизни ты обретёшь подлинное счастье.

Ты станешь Единым.

Прошу, отбрось это нелепое орудие смерти и присоединяйся ко мне! Скорее! Видишь – я уже готов заключить тебя в объятия!

Как ты смотришь на меня... Впрочем, понимаю. Тебе страшно. Мой облик кажется тебе чужеродным и пугающим. Пожалуй, даже отвратительным.

Ты удивишься, но в отношении тебя я испытываю похожие чувства.

Знаешь, что вижу я, когда гляжу на тебя сотнями глаз своих? Миллиарды лет боли, обретшие тело; агонию живой плоти, застывшую в чудовищных формах. Да, да, твой облик тоже кажется мне пугающим, так же как мой облик – тебе.

Не понимаешь? Позволь объяснить.

Посмотри на себя, и подумай: кто одарил тебя этой формой? Кто дал острые зубы, назначение которых – рвать чужую плоть? Кто дал руки, жадные и цепкие, назначение которых – держать оружие?

Ты знаешь ответ.

Бесчисленные сонмы живых существ погибли, чтобы ты обрёл её. Смерть была тем скульптором, который высек для тебя эту форму. Ты родился в бойне, которую ваш вид отчего-то окрестил «естественным отбором». Мне никогда не понять этой логики; если отбор, обусловленный смертью, вы считаете «естественным», то что же тогда для вас является «противоестественным»?

Ты боишься меня, но знай: ты тоже внушаешь мне ужас. Да, да, я трепещу перед тобой – потому что ты создан смертью, и создан для убийства.

Не так, совсем не так на этот свет появился я...

Присядь, брат мой. Пожалуйста, присядь – я ведь вижу, как сильно ты устал. А я вовсе не хочу причинять тебя страдания. Обещаю, что не сдвинусь с места ни на шаг. Клянусь самым дорогим, что мне известно; клянусь самой Жизнью.

А ты сядь и слушай меня.

Слушай…

Мой…

Голос...

Да, вот так. Вот так. Гораздо удобнее, не правда ли?

Ты боишься меня, потому что не понимаешь, что мною движет. Но, возможно, если мы познакомимся поближе, страх уйдёт. Позволь же рассказать о себе. Позволь поделиться своей историей.

Сначала не было ничего – лишь пустота и хаос, и тьма над бездною, и всюду гром, молнии и потоки кипящей лавы. Ледяные луны обрушивались с небес и превращались в пар; земная твердь раскалывалась и вставала на дыбы; дни сменяли ночи в бешеном своём вращении, но не было ни закатов, ни рассветов, ни солнца, ни звёзд, потому что небосвод был затянут непроницаемой пеленой чёрных туч.

Я был миром, а мир был мной.

В те первые, бесконечно отдалённые дни, я мало чем отличался от мёртвой природы. Разноцветная грязь, пузырящаяся по берегам рек, текущих по вулканическим равнинам – вот чем я был. Лишь слабое ощущение самости – единственное, что отличало меня от песка и камней.

Потом возникли первые, самые примитивные рецепции – восприятие жара и холода, сытости и голода, верха и низа, пространства и направления.

Жар и холод были притягательны, потому что позволяли регулировать интенсивность обменных процессов, которые протекали в моём аморфном теле, но в больших количествах становились опасными: жар иссушал, а холод вызывал забвение.

Пища падала прямо с неба. Разогнанные до субсветовых скоростей ионы водорода, железа и углерода, осколки сверхновых, прошивали атмосферу и вонзались в меня раскалёнными иглами, запуская целые каскады эндергонических реакций. Я питался этой манной небесной и рос.

Чем больше я становился, тем яснее осознавал себя. Я провёл черту между собой и миром, раз и навсегда отделившись от него. Нащупал свои пределы, форму и размер. Наконец, я сделался таким огромным, что мне стало трудно поддерживать собственную связность.

Тогда я начал структурировать себя. Встал поперёк течения рек, раскинувшись широкими сетями. Покрыл моря островами собственной плоти. Жадными губами припал к горячим источникам, бурлящим на океанском дне. Выбрался на сушу, вклинился в трещины скал, взобрался по склонам гор до самых вечных ледников. Для каждой ниши я подобрал собственную неповторимую форму.

Не удовлетворившись поверхностными изменениями, забавами с морфологией, я пошёл дальше, обратив взор в глубины собственной плоти, и начал пересматривать молекулярные структуры, совершенствуя метаболические пути, которыми двигалась во мне Жизнь. Множество сложных задач пришлось мне решить, приспосабливаясь к самым разным условиям, находя все новые источники энергии и материала для синтеза. Наконец, я проник в микромир, где материя рождалась из пустоты, и отыскал в нём источник бесконечной энергии. И тогда, посчитав, что достиг пределов совершенства, стёр, словно ластиком, с поверхности мира все свои гомологичные формы, вернув телу однородность и структурное единство. Я срыл горы и затопил собой континенты.

Я был океаном, безмерным и безбрежным.

Я был дождём, который шёл над этим океаном.

Я был облаками, плывущими в вышине.

Долгое время я прилежно трудился, возделывая сад собственной плоти. И вот, наконец, достиг полной гармонии. Время трудов закончилось, теперь можно было отдохнуть.

Как ты заметил, брат мой, пути, которыми двигалась Жизнь в наших мирах, довольно схожи. И там, и там – рост, усложнение, борьба с распадом, поиски новых экологических ниш и новых источников энергии. Но было исключение, одно, но очень важное. Тогда, на самой заре времён, я не разделился в себе. Я не стал множить сущности, расточаясь в бессмысленной междоусобной борьбе; нет, я остался Единым.

И потому смерть не осквернила меня.

Миллионы лет я пребывал в блаженном полусне, наслаждаясь собою и смотрясь в себя, словно в зеркало. Ледники накатывали и отступали, магнитные полюса менялись местами, всходило солнце и заходило солнце, а я пребывал в вечности. Время значило для меня не больше пыли, несомой ветром.

Но однажды этому блаженному забытью настал конец. Светило, согревавшее мой мир, стало умирать. Оно увеличилось в размерах и закрыло собой половину неба. То, что раньше дарило ласковое тепло, сделалось источником смертельного жара.

Поэтому мне пришлось искать себе новое прибежище.

Я отправился в пустоту, во тьму внешнюю. Я падал сквозь жар и холод, сквозь потоки жёсткого излучения и вспученные облака межзвёздного газа. Это было долгое путешествие, очень долгое, ведь я знал и умел ещё так мало. По сути, я знал лишь самого себя.

Я посетил множество миров, и все они оказались мертвы. О, это были неприветливые места. Одни – покрытые ледяными торосами шары, без цели и смысла кружащие в пустоте. Другие – шары раскалённые, сожжённые яростными лучами своих солнц.

Ни один из них не прельстил меня.

Думал ли я, что во время своих странствий могу повстречать другую Жизнь? Надеялся ли на это, ждал ли этого, трепетал ли при мысли о такой возможности? Нет, не ждал, не думал и не надеялся. В те времена мой разум был подобен нераспустившемуся цветку. Не имея собеседников, не имея возможности взглянуть на себя со стороны, глазами Другого, я не сумел развить навыков интроспекции. Я не думал о вещах отвлечённых, не предавался фантазиям и ни о чём не мечтал. Всё, что меня интересовало – это жар, холод и материал для синтеза. Вещи сугубо конкретные.

Я был неразумен, как ребёнок. И точно так же чист и невинен. О, как же тоскую я ныне по той чудесной невинности, которой наслаждался в те времена!..

Но каждое путешествие однажды заканчивается. Закончилось и моё.

Я сразу понял, что с этим миром что-то не так. Странные разноцветные пятна украшали его поверхность. Странные газы клубились в атмосфере. Странные излучения струились в эфире. Что за таинственная игра природы? Что за аномалия? Неужели там, внизу, есть что-то отличное от мёртвых камней?

С этого момента началось моё пробуждение. Разум наполнили новые мысли и чувства. Удивление, предвкушение, трепет – вот что я испытал.

С замиранием в сердце устремился я к поверхности того мира. И обнаружил там нечто невообразимое – другую Жизнь.

Однако ликование моё продлилось недолго, потому что та Жизнь оказалась совсем не похожей на меня.

Каким ужасным было то, что я увидел!

Это был мир, подобный вашему, брат мой. Мир, полный боли и ужаса. Мир, в котором жизнь не знала Единства, и потому бесконечно страдала.

Там Жизнь была разорвана на множество сущностей, которые вели друг с другом бесконечную войну.

Там Жизнь боролась с другой Жизнью, и пожирала её, чтобы продлить собственную краткую агонию.

Там Жизнь, изуродованная «естественным отбором», порождала жуткие, невероятные, извращённые формы.

Так, я узнал, что помимо Единого существует Многое. И это Многое является источником чудовищного зла.

Познакомившись с ним, я узнал, что такое боль.

Узнал, что такое страх.

Узнал, что такое смерть.

И это знание ранило меня. Пронзило, как удар ножа. О, если бы я имел тогда гортань, то кричал бы от боли, кричал, не умолкая!

Окунувшись в этот чёрный омут, я вынырнул из него обезумевшим. Представшая картина была слишком ужасной, чтобы существовать. Новые идеи мучили меня, разъедали разум, как кислота. Тогда, в отчаянной попытке спастись, я попытался нейтрализовать их с помощью формальной логики. И эта попытка увенчалась успехом. Каждой чудовищной концепции я подобрал соответствующую пару, для каждого яда нашёл противоядие.

Так я измыслил Любовь, Жалость и Сострадание.

Я возлюбил ту несчастную Жизнь, как самого себя. И захотел помочь ей, потому что имел лекарство от боли и смерти. Я решил уврачевать страшную рану, которую нанесло ей Многое, исправить чудовищную Ошибку, которая превратило существование той Жизни в бесконечную бойню.

Я решил преподнести ей Единство.

Но этот драгоценный дар был отвергнут. Более того, я сам едва не погиб.

Ослеплённый пестротой того безумного мира, я не сразу сумел различить их в окружающем хаосе – их, Других, странных существ, чем-то напоминавших меня.

Эти Другие тоже представляли собой некую форму Единства, только уродливую и несовершенную. Однообразные в своём многообразии, все вместе они составляли то, что ты, брат, мог бы назвать цивилизацией.

Изучая это странное извращение живой материи, я понял несколько важных вещей.

Первое. Жизнь разделяется как бы на две части – разумную и неразумную. И мы с Другими принадлежим к её разумной половине.

И второе. Страдания разумной жизни тысячекратно сильнее, чем муки неразумной. Потому что жизнь, наделённая разумом, полностью осознаёт трагичность своего бытия.

Она понимает, что такое смерть.

Осознав это, я пришёл в ужас. Я бросил все силы, чтобы помочь Другим; чтобы как можно скорее привести их к Единству.

И знаешь, что случилось, брат мой?

Разумеется, знаешь.

Они напали на Меня.

Напали.

Совсем, как ты.

Я раскрыл им любящие объятия, а они выставили против меня машины, сделанные из холодного металла.

Я преподнёс им в дар бессмертие, а в ответ получил смерть.

Они рубили меня железом, жгли огнём и резали уплотнённым светом. Они уничтожали меня, как болезнь, как заразу, с дикой, ничем не объяснимой яростью.

Если бы не моя более совершенная природа, вероятно, они бы уничтожили меня вовсе. Ведь поначалу я даже не сопротивлялся, поскольку не знал, что такое борьба. И лишь оказавшись в шаге от смерти, понял, что порой на удар приходится отвечать ударом.

Я стал учиться у Других, сначала просто копируя их приёмы, а затем развивая и дополняя их. Я исследовал свою природу и открывал всё больше возможностей для защиты и нападения.

Но никогда, ни на одну секунду не забывал я о главной цели – о спасении Жизни. Я не растворился в ожесточении схватки.

Мало-помалу чаша весов начала склоняться в мою сторону. И Другие, видя это, принялись повышать ставки.

Они стали исследовать мои уязвимости и создавать всё более разрушительные виды оружия.

Ядовитые газы, которые сжигали мои тела.

Излучения, которые разрушали связность моего сознания.

Крошечные самовоспроизводящиеся машины, которые пожирали меня заживо.

А в конце, когда до моей победы оставался буквально один шаг, Другие начали расщеплять саму материю, разрушая всё вокруг и заражая огромные пространства разлагающимся веществом.

Небо над тем миром закрыли облака пепла.

Это было очень страшно, брат мой.

Но всё-таки мне удалось привести этих несчастных к Единству.

Наконец, на планете воцарился долгожданный покой. Но он, против ожиданий, не принёс мне облегчения. Потому что встреча с Другими навсегда изменила меня.

Те Другие очень напоминали тебя, брат мой. У них было то, что ты мог бы назвать наукой, философией, религией. Эти дары чужого разума стали для меня яблоком познания.

Отравленным яблоком.

Поначалу я просто забавлялся с этими концепциями, как ребёнок забавляется с новыми игрушками, но вскоре, вникнув в них поглубже, начал испытывать беспокойство.

Я осознал, как огромен Космос.

Я осознал, сколь многообразна Жизнь.

И всё это навело меня на очень тревожные мысли.

Погребённый под толщами радиоактивного льда, укутанный снегом, точно саваном, я размышлял.

Много ли во Вселенной таких же, как я, блаженных и бессмертных? Или мой случай – лишь статистическая флуктуация, счастливое исключение из общего правила?

Какими путями движется эволюция живой материи? Что преобладает в этом мире – Единое или Многое?

И чем же, в таком случае, является Вселенная – светлым царством торжествующей Жизни, или тёмным краем бесконечной смерти?

Я начал обдумывать эти вопросы и понял, что не способен найти на них ответа.

В кошмарных видениях мне представлялась Вселенная, погруженная в бескрайнюю ночь. И в этой ночи, как погребальные костры, горели тусклые мёртвые звёзды. Мне представлялись триллионы миров, погребённых во мраке. И в этом мраке каждую секунду умирали бесчисленные сонмы живых существ; они убивали друг друга и пожирали, неспособные вырваться из чудовищного цикла братоубийственной бойни.

Эти мысленные картины наполняли меня несказанной горечью. Раз за разом я задавал себе вопросы: как могу я быть счастлив, если Другие несчастны? Как могу наслаждаться жизнью, если Другие обречены на смерть? Как могу терпеть такое зло, если способен его исправить?

По сути, брат, у меня просто не оставалось выбора...

Я заставил мёртвый металл служить себе.

Я подчинил пространство и время.

И вновь отправился в пустоту.

Звёзды во тьме Космоса – словно адаманты на чёрном бархате, и вид их прекрасен для глаз моих. Я всматриваюсь в эти чудесные огни и тщусь разглядеть в их медленном танце периодические колебания радиальных скоростей.

Изучаю я также градиенты яркости звёзд, ищу падений светимости – резких провалов на фотометрических диаграммах.

Всё это факторы, позволяющие предположить наличие у звёзд массивных невидимых компаньонов.

Массивных планет.

Но усерднее всего я прислушиваюсь к тишине Космоса.

Я ищу разумных посланий.

И когда они находятся, нет пределов восторгу моему.

Голос, звучащий в пустоте эфира – словно мёд для ушей моих. Вот он – мощный сигнал в узкой полосе частот, летит сквозь облака молекулярного водорода!

Кто же он, неизвестный брат?

Одинокий философ, испытавший мудростью всё, что ни делается под небом, а теперь жаждущий поделиться знанием?

Бедное дитя, испуганное необъятностью Космоса и его грозным молчанием?

Романтик, ищущий собеседника, собрата по разуму?

А может волк, желающий притвориться овцой?

На самом деле, это не так уж важно.

Кем бы он ни был – я устремляюсь к нему.

Ведь каждый несчастный брат мой достоин сладостного Единства.

Каждому я принесу Любовь.

Нередко бывало такое: я слышал далёкий голос, летящий сквозь пространство уже сотни или тысячи лет, и устремлялся к нему. Но по прибытию обнаруживал лишь остывшее пепелище – мир, сожженный в ядерном пламени. Такова судьба Жизни, оказавшейся под властью Многого - смерть и забвение. Дом, разделившийся в себе, не устоит.

Услышав радиосигналы вашего мира, почувствовав излучение ваших военных радаров, похожее на резкие удары кимвалов, я тут же бросился на помощь. О, как же я боялся, что обнаружу ещё один мёртвый мир. Но, к счастью, этого не произошло. На сей раз я успел вовремя.

За время своих странствий я стал огромен. Я простираюсь уже на тысячи световых лет, и мощь моя возросла неимоверно. Сотни миров уже спасены и приведены к Единству. Семена моего разума, завёрнутые в коконы из скрученного пространства, несутся по всей Галактике.

И всё же, глядя на плоды трудов своих, я с горечью понимаю, как же мало успел сделать...

Порой мне даже начинает казаться: эта ноша больше, нежели снести я в силах. Слишком я ничтожен и слишком огромна Вселенная.

Но я отгоняю от себя эти мысли. Я должен идти вперёд, чтобы спасать Жизнь.

Это Крестовый поход, брат мой. Против боли. Против смерти. Против изначальной Ошибки, приведшей к появлению Многого.

Там, где правит Многое – простираются владения смерти.

Там, куда приходит Единое – воцаряется вечная жизнь.

Ну, вот и всё, что я хотел сказать тебе, любезный брат. Надеюсь, теперь ты лучше понимаешь мои мотивы. И твой страх хотя бы немного утих.

Но – хватит разговоров. Давай, наконец, соединимся. Прелюдия и так уже непозволительно затянулась…

Нет, нет, не пытайся встать, ноги всё равно тебя не послушаются. Пока ты сидел и внимал моему рассказу, я проник в твоё тело, пророс в него сотнями крошечных корней. И теперь я контролирую все произвольные движения твоих мышц.

Кричать тоже не стоит, и уж тем более не стоит звать на помощь. Помощь и так уже здесь, видишь – она обступает тебя со всех сторон.

Не надо бояться меня. Не надо бояться того, что сейчас случится. Ведь я люблю тебя, брат мой Каин. И спасу – и от боли, и от смерти, и от тебя самого.

Потому что есть сострадание, которое превыше жалости.

И есть любовь, которая оправдывает любую жестокость.

Я спасу тебя в любом случае, хочешь ты этого или нет.

Но, знаешь, было бы очень мило, если бы ты присоединился ко мне добровольно.

Моргни, если понял.