Авиаконструктор

Начало. Январь 1938 года. Москва - Новосибирск

I

Звонок в секретариат Кагановича прозвучал в четверть одиннадцатого утра.

- Алло! Это секретариат товарища Кагановича? С вами говорят из секретариата товарища Ворошилова. К вам сейчас приедет конструктор Сильванский с проектом. Примите его и выслушайте!

Александр Васильевич Сильванский - или, как он сам себя теперь называл в минуты откровенности, Алексей Владимирович - сидел на кухне и смотрел на телефон, который только что положил на рычаг. Руки дрожали. Не от страха - от осознания того, что он только что смог сделать.

Он произнёс это привычным голосом, который сам в себе не узнавал. Инженер из 2026 года, занесённый в тело молодого авиаконструктора тридцать восьмого года, помнил всё, что знал о себе Сильванский, и ещё немного. Помнил, как тот пробивал проект, как звонил в приёмные, как его принимали, удивлялись, но давали шанс. И как потом провалил всё из-за самонадеянности, некомпетентности и проклятой ошибки в компоновке, которая сделала И-220 нелетающим.

“Я не буду повторять его ошибок”, - сказал он тогда себе. “Я сделаю всё правильно.”

В кармане пиджака лежал чертёж. Не тот, который Сильванский в его истории принёс из ОКБ Поликарпова. Совсем другой, принесенный из будущего. Вычерченный за несколько бессонных ночей на работе.

II

Через час он стоял в приёмной. Секретарша, видавшая здесь генералов и главных инженеров, с откровенным любопытством оглядела его потёртое пальто, молодое лицо и папку, перевязанную бечёвкой. Такие сюда не ходили.

- Вас примут, - она кивнула на дверь, даже не успев договорить.

Он не успел постучать. Дверь распахнулась, и из кабинета вылетел, вернее, был выброшен грохотом голоса, какой-то перепуганный инженер в пенсне. Следом раздалось:

- Я сказал - не годится! Шахурину передай, пусть сам ко мне с внятными цифрами приходит, а не присылает… А, черт!

Сильванский шагнул внутрь.

Кабинет был большим, с тяжёлой мебелью, которая казалась игрушечной на фоне хозяина. Михаил Каганович метался по ковру, как зверь в клетке. Он не сидел за столом, он обрушивался на него, чтобы тут же вскочить и продолжить наступление на невидимого противника. Увидев Алексея, он не спросил, а рявкнул, перекрывая собственный шум:

- Сильванский? Из секретариата Ворошилова? Чего встал? Давай!

Александр шагнул к столу, разворачивая листы. Он понимал, что времени на лирику нет. Каганович мельком глянул на чертежи, скривился, как от зубной боли, и махнул рукой в сторону телефона.

- Погоди. Шахурин! - гаркнул он в трубку, даже не дождавшись, видимо, ответа того самого заместителя, на которого скидывал технику. - Это что за фокусы с моторами? У тебя там люди в пенсне сидят или инженеры? Нет, ты слушай меня! Разберись! - Он швырнул трубку, даже не дождавшись ответа, и наконец обратил всё своё внимание на гостя.

- Ну? - Каганович навис над чертежами, глядя на них так, будто это был провинившийся красноармеец на плацу. - Что за урод?

Сильванский не дрогнул.

- Истребитель-штурмовик, товарищ нарком. Высокоплан. Толкающий винт. Двухбалочный.

Каганович слушал, но смотрел не в чертежи, а в лицо Сильванского. Техника для него была тёмным лесом, но людей он чувствовал нутром. Этот не дрожал. Более того, этот вел себя так же напористо, как и он сам.

- Двухбалочный? - переспросил Каганович с нажимом, словно проверяя, не сдуется ли конструктор. - Как «Фоккер»? Ты мне тут «Фоккеры» не предлагай, мы свои самолеты строим!

- Это не «Фоккер», товарищ нарком, - твердо ответил Александр. - Это истребитель Сильванского. Крыло сверху даёт обзор, какого нет у Поликарпова. Пилот в бою видит всё впереди и снизу. Мотор сзади защищает спину от атак. Весь огонь - в носу. Две пушки, два пулемёта. Никаких синхронизаторов, никакой потери кучности. Сходится в одной точке.

Каганович шумно выдохнул, подошел к окну, резко развернулся и снова уставился на чертежи. Он не разбирался в аэродинамике, но слово «пушки» и «сходится в одной точке» понимал прекрасно. После Испании это было главной болью.

- И-16 не нравится? - вдруг спросил он, в лоб, с вызовом. - Поликарпову скажешь? Яковлев - вон, моду на скорость делает. А ты с баранкой какой-то пришел. На кой мне это, если в ЦК скажут: «Почему не нормальный самолёт?»

- Потому что обычный самолет, товарищ нарком, - Сильванский тоже повысил голос, почувствовав, что здесь шепотом ничего не добьешься, - не пробьёт танк. И-16 - манёвренный, но слабый. Немцы в Испании нас скоростью задавили. Мне нужна броня, огонь и возможность бить наземные цели. И четыреста килограммов бомб.

- Броня? - Каганович внезапно хлопнул ладонью по столу так, что карандаши подпрыгнули. - Броня - это вес. Мотор потянет? Ты с мотором что решил?

- М-62. Но для испытаний можно М-25. Отработанный, надёжный. Поставим - полетит. С М-62 даст четыреста семьдесят километров.

Каганович скривился. Он ждал, что конструктор начнет сейчас просить новейший мотор, тот самый, из-за которого он только что ругался с Шахуриным. А этот хочет мотор от И-16. Это было неожиданно.

- Молодой, а хитрый, - Каганович отошел к столу, сел, наконец, и сразу же забарабанил пальцами по столешнице. - Значит так. Слушай сюда, Сильванский. Я в эти твои… - он покрутил пальцем у чертежа, подбирая слово, - двухбалочные схемы лезть не буду. На то есть замы, пусть они головой об стенку бьются, разбираясь, почему это уродство летать должно. Но я тебе скажу другое.

Он встал, обошел стол и оказался прямо перед конструктором. Теперь он говорил громко, почти на ухо, как на митинге.

- Мне нужен результат. Не чертежи на столе, а машина в воздухе. Чтобы она танки жгла и «мессера» гоняла. Если ты мне тут предлагаешь… - он ткнул пальцем в ватман, - просто бумагу марать, я тебя раздавлю.

- Дайте мне завод, товарищ нарком, и я дам результат. - спокойно, глядя в глаза, сказал Александр.

Каганович осёкся. Он ждал просьбы о финансировании, о бригаде, о полигоне. Но чтобы молодой конструктор с папкой чертежей сходу просил завод - это было по-крупному. Это было нагло. Это было похоже на него самого.

- Что?! - Каганович даже отступил на шаг, потом разразился громким, раскатистым смехом, таким же шумным, как и всё в этом кабинете. - Завод? Слышишь! - крикнул он куда-то в сторону закрытой двери. - Завод ему подавай! А не много ли для тебя будет?

- Для дела, товарищ нарком, ничего не много, - не сдавался Александр. - На коленке мне его не собрать. Нужно опытное производство. Отдельное КБ. Если я буду стоять в очереди к Поликарпову или Яковлеву, мы получим самолёт через три года. А он нужен через год.

Каганович замер, глядя на Сильванского. Этот молодой наглец ему нравился. Он не лебезил, не вдавался в ненужные технические подробности, которые раздражали наркома, а бил прямо в цель: сроки, результат, власть над процессом. «Выбить себе завод» - это было то, что Каганович понимал и уважал.

- А не провалишь? - спросил Каганович, снова становясь серьезным. Тишина в кабинете стала тяжелой.

- Не провалю, - сказал Александр. - Но прошу об одном: не надо меня дёргать каждую неделю. Приду, когда будет лётный образец.

- Это кто кого дёргать будет?! - взвился было Каганович, но вдруг оскалился в улыбке. - Ладно. Смотри, Сильванский. Будет тебе завод. В Новосибирске, где бюро покойного Григоровича. Но если ты там, с этой твоей… толкающей баранкой… опозоришь меня перед Сталиным - я тебя лично закопаю. Вместе с заводом. И Шахурину велю, чтобы он на твои чертежи даже не смотрел, раз ты такой самостоятельный.

Каганович махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Он уже тянулся к телефону, чтобы звонить кому-то выше, чтобы пробивать приказ о создании нового ОКБ, даже не глядя больше на техническую сторону. Для него это было делом решенным: раз парень такой напористый и не боится брать на себя ответственность, значит, шанс есть.

- Иди, - бросил он на прощание. - Документы получишь в секретариате. Ступай!

Александр вышел. Он почувствовал, как спина взмокла. Каганович был страшен в своей шумной, давящей напористости, но именно эта напористость давала результат. Алексей знал: завод у него будет. А что с технической точки зрения нарком не разобрался в схеме высокоплана - так для этого есть Шахурин, который всё равно в это лезть не станет. Главное - путь был открыт.

III

Он приехал в Сибирь в конце января, когда мороз стоял под сорок. Завод №153 - огромные цеха, где только начали осваивать серийный выпуск И-16. Директор, Иван Михайлович Данишевский, встретил его настороженно.

- Молодой вы, товарищ Сильванский. А вам доверили ОКБ.

- Доверили. Я справлюсь.

Данишевский хмыкнул, но спорить не стал. Звонок из Москвы был, а после смерти Григоровича их КБ стало “ничейным” по мнению Москвы.

Алексей быстро понял, что его предшественник - тот, чьё тело он теперь занимал - не был хорошим инженером. В памяти остались обрывки: лекции в МАИ, которые он прогуливал, работа технологом, потом в отделе снабжения. Ни одного спроектированного узла, ни одного расчёта. Человек, который умел пробивать заявки, неподготовленного человека снабженцем не поставят - но не инженера. И который ухватился за иллюзорный шанс вырваться в элиту, украв чертеж из КБ, где работал.

Сейчас у него есть и этот шанс, и опыт - и знания из будущего, включая чертежи самолёта, который мог бы изменить историю Войны.

Пора начинать использовать эти знания.

Он начал с того, что собрал вокруг себя людей. В ОКБ перешли два десятка инженеров из КБ Григоровича - опытных, знающих, но оставшихся без работы после смерти Дмитрия Павловича. Остальные приехали с Сильванским из Москвы, такие же молодые. Многие смотрели на молодого главного скептически. Особенно когда он начал рассыпать цифры.

- Размах крыла девять пятьдесят восемь. Площадь пятнадцать три. Удлинение шесть. Профиль ЦАГИ Р-II-А, толщина 12 процентов. Нагрузка на крыло сто пятьдесят килограммов на квадратный метр. Считайте сами.

Инженеры переглядывались. Так уверенно, с такими цифрами мог говорить только тот, кто всё уже просчитал. Они начали считать. Цифры сходились.

- Откуда у вас это? - спросил главный прочнист Васильев, пожилой мужчина с усталыми глазами.

- Считал, - коротко ответил Алексей. - Долго считал.

Он не мог сказать, что эти цифры пришли из будущего. Что он помнит чертежи самолёта, который никто не строил, но который он вычислял и проверял в долгих ночных расчётах, уже будучи инженером в двадцать шестом году. Что он помнит каждый килограмм, каждый сантиметр, каждую скорость.

- Ладно, - сказал прочнист, выражая мнение большинства. - Будем работать, Александр Васильевич.