Аврелия

С первыми лучами солнца над безбрежной гладью океана “Аврелия” оживала. В окна кают скользил мягкий золотой свет, в котором резьба на панелях и блеск полированных столов становились тёплее, чем днём. Тонкий, чуть солоноватый запах утреннего моря проникал сквозь приоткрытые иллюминаторы, смешиваясь с ароматом натёртого дерева и свежей краски, которой ещё пахли поручни на верхней палубе.

Над палубами тянулся ровный гул движения. Тихие шаги стюардов в белых перчатках, скрип щёток, которыми матросы тщательно натирали лакированные доски до медового блеска, шелест юбок горничных, торопливо расставлявших вазы с цветами в коридорах. Сквозь эти мягкие звуки доносился глубокий, будто из самой утробы корабля, рокот машин, задававший неторопливый ритм всему, что происходило на борту.

На кормовой палубе уже собрались ранние любители прогулок. Мужчины в светлых сюртуках и шляпах-канотье стояли у перил, вглядываясь в безмятежную даль, женщины неспешно шли вдоль борта, ведя негромкие разговоры. Морской воздух был прохладен и чист, в нём чувствовалась свежесть ночи, только что уступившей место дню. Где-то на носу, за рядами шезлонгов, молодой матрос полировал бронзовые фонари, которые к вечеру вновь вспыхнут мягким золотом. Чуть поодаль двое музыкантов, укрывшись от ветра за спасательными шлюпками, пробовали струны скрипок, и их короткие, робкие ноты растворялись в утренней тишине.

“Аврелия” шла вперёд уверенно и плавно. Её белые борта блестели на солнце, а в тени палубы всё ещё таилась прохлада, напоминавшая, что ночь ушла совсем недавно. Внутри, в длинных коридорах с ковровыми дорожками и латунными перилами, просыпались пассажиры. Двери кают тихо закрывались, из глубины доносился запах свежесваренного кофе и горячих булочек. Служанка в чёрном платье и накрахмаленном переднике несла поднос, на котором серебряные крышки скрывали дымящиеся блюда. В нескольких шагах от неё солидный господин поправлял галстук перед высоким зеркалом, в котором отражался мягкий утренний свет и смутные силуэты мимо проходящих.

В большом зале для завтраков царил мягкий полумрак, в котором свет утреннего солнца проникал через высокие окна, скользя по белоснежным скатертям и серебряным приборам. Огромные вазы с гортензиями и белыми розами стояли в центре каждого стола, а тонкий аромат свежих цветов смешивался с запахом выпечки, кофе и подогретого молока. Вдоль стен неторопливо двигались официанты в безупречно выглаженных фраках. На их серебряных подносах лежали корзинки с хрустящими булочками, тарелки с омлетами и копчёным лососем, фарфоровые чайники с тонкими крышками. Стук фарфора, звон тонких ложечек и приглушённый гул голосов складывались в неспешную, но ритмичную симфонию утреннего часа.

У дальнего стола, возле окна, миссис Агата Фэрчайлд уже занимала своё привычное место. Высокая, статная женщина с серебристо-седыми волосами, уложенными в сложный пучок, она держала в руках изящную чашку с кофе и внимательно читала газету. Её платье из тёмно-сливового шёлка с кружевным воротником и брошь с жемчужиной на лацкане создавали впечатление строгой, но гостеприимной хозяйки. Чуть поодаль, склонившись над тарелкой с тостами, мистер Генри Лэнгли беседовал с двумя молодыми джентльменами. Он был человеком лет пятидесяти, с аккуратной бородкой и глазами, в которых пряталась насмешка. Его трость с серебряным набалдашником стояла, прислонённая к стене, и время от времени он бросал на неё взгляд, словно боялся, что кто-то её украдёт. У длинного стола, ближе к середине зала, сидела Эвелин Картер — тонкая, светловолосая девушка в платье цвета крема, с широкополой шляпой, поставленной рядом на стул. Перед ней лежал альбом с набросками, а рядом — чашка чая с ломтиком лимона. Она что-то рисовала, время от времени поднимая глаза и разглядывая зал, словно искала в лицах людей те самые детали, которые стоило перенести на бумагу.

После завтрака жизнь на “Аврелии” перетекала на верхние палубы, где утренний свет ложился на белоснежные борта и золотил бронзовые детали, а свежий морской ветер смешивал запах соли с тонкими ароматами парфюма и табака. По обе стороны от центральной лестницы тянулись ряды шезлонгов, уже занятых пассажирами с газетами, книгами и вязанием. На корме, в ограждённой от ветра части, несколько дам вели неспешную беседу. Молодые мужчины в безукоризненно выглаженных льняных костюмах прохаживались вдоль борта, останавливаясь у спасательных шлюпок, чтобы полюбоваться видом. По правому борту, возле капитанского мостика, двое мальчиков лет двенадцати азартно играли в мяч под присмотром гувернантки, а рядом, в специально выделенной зоне, несколько джентльменов в соломенных шляпах обменивались репликами о прошедшем вечере. Иногда кто-то из них доставал из кармана серебряный портсигар, щёлкал крышкой, закуривал, и лёгкий дым быстро уносился ветром.

Через полчаса прогулки многие пассажиры стекались в корабельную библиотеку, спрятанную на среднем уровне, за витражными дверями. Полки из тёмного ореха тянулись от пола до потолка, в верхние ряды вели невысокие лестницы. Вдоль окон стояли кожаные кресла с медными гвоздиками, в которых можно было утонуть, устроившись с книгой. На длинных столах, освещённых лампами с зелёными абажурами, лежали свежие английские и французские газеты, а также старые атласы и альбомы с гравюрами. За одним из таких столов сидел мистер Лэнгли, разложив перед собой карты морских течений, и что-то чертил в блокноте.

К четырём часам пополудни длинные коридоры лайнера наполнились тихим, но ощутимым движением. В каютах хлопали дверцы шкафов, в зеркалах отражались всполохи огоньков ламп, горничные сновали от двери к двери, неся сложенные вечерние костюмы в чехлах и коробки с шляпками. В женской половине пассажирских кают стоял запах пудры, духов с нотами жасмина и ландыша, шуршание шёлка перемежалось с короткими репликами, обращёнными к служанкам. Дамы, сидя у трюмо, поправляли причёски. Кто-то выбирал диадему, кто-то длинные серьги, мерцавшие в свете лампы. В углу одна из горничных аккуратно разворачивала вечернее платье из тёмно-зелёного атласа, чтобы разгладить складки.

В мужских каютах воздух был плотнее от запаха свежевыглаженных сорочек, табака и одеколона. Джентльмены проверяли, ровно ли застёгнуты жилеты, подбирали запонки и поправляли галстуки-бабочки. В одной из кают мистер Лэнгли, облокотившись на трость, наставлял молодого соседа, как правильно держать себя на вальсе, — уверял, что главное в танце не шаг, а взгляд.

Капитан Роулз, облачённый в парадный мундир с золотыми шевронами, прошёл по центральному коридору, слегка кивнув каждому встречному. Его фигура, сдержанная и безупречная, задавала тон предстоящему вечеру. На верхней палубе, уже подготовленной для выхода в большой зал, матросы устанавливали высокие напольные канделябры с электрическими лампами, а оркестранты проверяли инструменты, извлекая короткие аккорды. Солнце клонилось к горизонту, и сквозь витражи лестничных пролётов проникал тёплый, золотистый свет, окрашивая ковры и перила в мягкие медовые тона.

Вечером «Аврелия» будто меняла дыхание. Дневная ясность уходила за горизонт, и в коридорах появлялся мягкий золотистый свет от настенных бра, похожий на тёплое свечение янтаря. Двери бального зала были раскрыты настежь, и оттуда доносились приглушённые репетиционные аккорды оркестра. В воздухе витал запах воска и полированной бронзы, смешанный с ароматом свежих цветов — лилии и камелии стояли в высоких вазах вдоль стен.

Пассажиры входили небольшими группами. Мужчины во фраках с безупречно завязанными бабочками, дамы в платьях с длинными перчатками и тонкими ожерельями, которые мягко блестели при каждом движении. Оркестр взял первые такты вальса, и зал ожил окончательно. Вечер шёл своим чередом — пары расходились по паркету, смех и шелест платьев перекатывались через зал, а за дальними столами, чуть в стороне от танцев, рождались тихие разговоры. Миссис Агата Фэрчайлд сидела у самого края, повернувшись к соседке так, чтобы та могла слышать каждое слово. В её руках был тонкий бокал с золотистым шампанским, и в паузах между фразами она едва заметно вращала его, наблюдая, как пузырьки тянутся к поверхности.

— Лето в Бомбее было особенным, — сказала она негромко, и глаза её чуть прищурились, словно от слишком яркого света, — жасмин в саду раскрывался ещё до рассвета, и весь дом дышал им до вечера. Мы уехали… когда всё уже было решено.

— Что именно? — спросила соседка, но в голосе её была не любознательность, а осторожность.

— Да так, — просто ответила Агата, и уголки её губ едва дрогнули. — Сегодня музыканты звучат чище, чем обычно.

За соседним столом мистер Генри Лэнгли оживлённо жестикулировал тростью, опираясь на неё левой рукой.

— Южная Америка щедра только к терпеливым, — говорил он двум джентльменам, чуть моложе себя. — Я видел реку, у которой нет берега — только горизонт, и там уже другая речь, другое солнце. — Он замолчал, давая им время представить сказанное.

— Генри, — усмехнулся один из собеседников, — вы нас интригуете. Так и не объясните?

— А зачем? — Лэнгли ответил легко, почти с шуткой. — Пусть останется так.

Чуть в стороне, за круглым столом у окна, Эвелин Картер держала чашку чая обеими руками, будто стараясь согреть ими что-то большее, чем фарфор. На коленях лежал её альбом с рисунками, прикрытый лёгкой шалью.

— Днём вы стояли у окна, — заметила её подруга, сидевшая напротив.

— Мне показалось, что волны складываются в рисунок, — тихо ответила Эвелин. — Такой, что повторяется снова и снова. Но, может, это просто игра света.

— Куда вы направляетесь после Лиссабона? — спросил кто-то сбоку.

— В Лиссабон, — машинально повторила она и тут же замолчала, словно сама удивилась собственным словам. — Потом… посмотрим.

Разговоры текли неторопливо, и в них было что-то общее. Редкие, но слишком точные совпадения фраз, паузы, в которых все одновременно отворачивались к оркестру, и лёгкие улыбки, застывающие ровно в тот момент, когда к ним обращались.

Оркестр перешёл от вальса к фокстроту, и пары начали меняться. По залу разлился запах духов, перемешанный с лёгким ароматом лакированного паркета, нагретого теплом множества ног. Генри Лэнгли, оставив трость у столика, пригласил молодую брюнетку, которой, казалось, нравилось смеяться чаще, чем говорить.

— У вас лёгкая походка, — сказал он, ведя её в такт. — Вы, должно быть, танцевали и прежде.

— Всегда, — улыбнулась она. — Я не помню времени, когда бы не танцевала.

— Значит, вам никогда не приходилось скучать?

— Скучать? — Она нахмурилась, будто слово показалось ей чужим. — Нет… здесь для этого нет причин.

Неподалёку миссис Фэрчайлд кружилась с доктором Хартом. Её движения были безупречны, и на лице — тёплая, но почти неизменная улыбка.

— Вы в прекрасной форме, Агата, — заметил доктор, ловко подхватывая её в повороте.

— Я всегда в одной и той же форме, — ответила она легко. — Всё остальное — лишь привычка.

— Привычка?

— Ну, мы ведь повторяем то, что нам нравится, Уильям. День за днём. — Она чуть сильнее сжала его руку и добавила: — И в этом нет ничего дурного.

Эвелин танцевала с высоким офицером в белом кителе. Её глаза блуждали по залу, как будто она искала кого-то в толпе.

— Вы снова рисовали сегодня утром, — сказал он.

— Да. Иногда я думаю, что нарисовала уже всё, что здесь есть.

— И всё же продолжаете?

— А куда мне спешить? — Она улыбнулась, но в её голосе промелькнуло что-то неуловимое, тень мысли, которую она не стала озвучивать.

В одном из углов, у окна, стояла пара, которая, казалось, не двигалась вовсе, а лишь тихо разговаривала под музыку. Женщина в перламутровом платье держала ладонь на плече партнёра и говорила:

— Помнишь, как мы плыли в Нью-Йорк?

— Помню, — ответил он, но глаза его были направлены куда-то сквозь стекло. — Это было так давно… или может… вчера.

Музыка взяла новый темп, и весь зал вновь закружился. Лица оживились, смех звучал громко и уверенно, но в нём было что-то одинаковое, словно все повторяли одно и то же. После последнего вальса двери бального зала открылись, и в коридор вылился мягкий гул голосов, сопровождаемый шорохом шёлка и глухим стуком каблуков. Пассажиры, уже слегка утомлённые танцами, потянулись на свежий воздух.

Палуба встречала их лёгкой прохладой и ровным, почти масляным блеском моря. Латунные фонари отбрасывали на доски жёлтые пятна света, и тени гостей ложились на палубу длинными, вытянутыми силуэтами. Где-то наверху лениво покачивался флаг, но ветра почти не было. Миссис Фэрчайлд стояла у борта, облокотившись на перила. Её перчатки поблёскивали в свете фонаря, а взгляд уходил далеко в темноту.

— Сегодня море спокойное, — заметил подошедший доктор Харт, снимая шляпу.

— Оно всегда спокойное, — ответила она тихо, не поворачивая головы.

Генри Лэнгли, держа трость под мышкой, беседовал с молодой парой в стороне от остальных.

— Вы видели сегодня закат? — спросил он. — Такой оттенок не встречается дважды.

— Конечно, — отозвалась женщина, — мы видим его каждый вечер.

Лэнгли улыбнулся, но в улыбке мелькнуло что-то странное, и он перевёл разговор на музыку.

Эвелин Картер устроилась на скамье у борта с альбомом на коленях. Она делала быстрые наброски фонарей, палубы, теней.

— Не устали за вечер? — спросила её подруга, проходя мимо.

— Нет, — ответила Эвелин, не поднимая головы. — Мне всегда кажется, что ночь слишком коротка, чтобы тратить её на сон.

Вдалеке, за кромкой света фонарей, море было чёрным и ровным, как застеклённая поверхность. Ни блика, ни ряби — только тёмная пустота, в которую никто не смотрел слишком долго.