Автоматическая кукла Анны-Марии

Не люблю пить. Точнее, не люблю алкоголь. Не понимаю, почему столько людей гробят свое здоровье, ежедневно употребляя эту дрянь. Для меня что дешевый, что дорогой практически безвкусны. Когда я пью, мне кажется, что я вливаю в себя чистый спирт, такой горький и колючий, что прежде горло драло после первого же глотка. Но со временем я привык. Все здесь привыкают.

Алкоголь притупляет страх, отчаяние и душевную боль, которая отдается в теле. Алкоголь лишает мыслей и памяти. Испив его, взглянешь на мир, и кажется, что нет ни прошлого, ни будущего. А в настоящем я сижу в дешевом баре, который каждый вечер грозит расколоться от наплыва завсегдатаев, как голова – от непонимания, ну и что? В конце концов, жизнь пройдет незаметно. Если бы было иначе, люди бы сходили с ума от тяжести собственных воспоминаний. Такой груз не вынести дольше одного столетия.

Потом смерть. Но это не конец. По крайней мере, мне так кажется. Жизнь отмерена, а смерть, значит, нет? Каких же размеров должно быть место, где оказываются все почившие души? Или их хранят в банках, ровными рядами расставленных на полках однотипных стеллажей, которые тянутся в бесконечность, как в кунсткамере? Вопросы закрыло бы перерождение, но тогда нужен разветвленный чиновничий аппарат, чтобы решать, какую душу куда, в какое время и на сколько отправить. Еще потребовались бы строгие критерии отбора и распределения. Не каждую ведь душу можно снова отпустить на Землю. Наверняка, не каждую. Мне трудно представить подобное «бюро реинкарнации» и систему, по которой оно бы работало.

Или вот еще идея: нет единого пространства для умерших. Как и живые, они могут пребывать в разных мирах и никогда не пересекаться друг с другом. Каждый день мы сталкиваемся с сотнями незнакомцев: на улицах, в магазинах, барах… Значит ли это, что мы сталкиваемся с ними самими? Нет, конечно. Мимо нас скользят тени, отпечатки чужих душ и тел. Мы не знаем, чем они живут, о чем мечтают, куда стремятся. Зачастую мы даже не воспроизводим цельный образ в своей голове, лишь улавливаем общие очертания и наиболее заметные детали и на их основе достраиваем представление о человеке. Разве же такой конструктор будет соответствовать реальной личности? Первое впечатление обманчиво не потому, что мы не знаем человека, но потому, что мы заранее успешно подменили его «двойником» в привязке к своим ожиданиям.

Что-то меня опять потянуло на философствования. Видимо, я еще недостаточно выпил. К сожалению, в последнее время это стало частой проблемой. Деньги у меня давно кончились. Я брал в долг, обещал расплатиться позже, подсаживался к случайным компаниям и находил себе собутыльников, даже пробовал воровать, за что меня вышвыривали вон. Но я всякий раз упрямо возвращался. Мне некуда идти и некого стесняться, поэтому я могу хоть круглыми сутками сидеть в дальнем углу, терпеливо выжидая, каким еще невероятным образом судьба поставит мне на стол новую бутылку. А она должна. Моя судьба должна мне хотя бы потому, что предыдущие тринадцать лет у нее практически не было работы.

Я зевнул и положил голову на скрещенные руки. По ощущениям, прошло не больше десятка минут, как соседний стул отодвинулся, и на него опустился грузный человек. Приятно звякнуло стекло о деревянную столешницу. Я живо встрепенулся и распрямился, но мои дурные привычки дали о себе знать, и равновесие я не удержал. Качнулся назад, уперся в спинку стула с протяжным стоном, потер лоб и все-таки сел нормально, разве что слегка ссутулившись. Отяжелевшая голова свесилась на грудь, но я усилием воли заставил себя приподнять взгляд, чтобы составить представление о сегодняшнем собутыльнике. В конце концов, мне тоже порой хочется заняться конструированием и переделывать окружающих под себя.

Странно, сейчас еще день, свободных мест полно. Впрочем, раз какой-то добрый человек хочет угостить меня, отказаться было бы…

– Уилкотт, – обронил я и закашлялся до того сильно, что пришлось постукать себя по груди. Даже после этого приступ не прошел, и я еще некоторое время кряхтел, отфыркивался и издавал свистящие звуки, будто у меня жидкость в легких.

Сидящий напротив толстый мужчина с красным лицом и маленькой шляпой-котелком, которая не налезала на его лысину, считался старым другом семьи. Гарри Уилкотту было около пятидесяти пяти, последний раз мы виделись года два назад, пока я не сбежал из дома. Не худший человек, который мог бы явиться в мое настоящее из прошлого, тем не менее, видеть Уилкотта я все равно не хотел. Честный и добросердечный, он всегда старался поступать по совести, оттого имел хорошую репутацию и большой круг знакомств. Оттого я еще сильнее ненавидел Уилкотта, который по какой-то причине ни разу не поступил по совести в отношении меня.

– Привет, Чарльз, – скупо улыбнулся в усы Уилкотт. – Долго же пришлось тебя искать. Ни прописки, ни нового места жительства, ни знакомых – я как будто гонялся за призраком. Да и выглядишь ты соответственно. Только посмотри на себя, в кого ты превратился, мой мальчик!

Я вздрогнул. Во мне моментально вскипела ярость, и я сжал кулаки под столом. Старый ублюдок знал, куда давить. Я хотел схватить стоящую между нами бутылку и разбить о его пустую башку, а потом взять осколок и…

– У меня к тебе просьба, Чарльз, – сразу перешел к делу Уилкотт. Он был серьезным человеком и не любил болтать попусту, как считали другие. Я же считаю, что ему недостает сочувствия. Чужая боль не трогает его до тех пор, пока это не приносит убытки. Потому старик хорошо понимает моих родителей, гораздо лучше, чем я сам. – Составь еще один рецепт, последний, а потом делай, что хочешь, мы от тебя отстанем. Разумеется, я и оплату купил. Смею предположить, тебе такое по душе.

Уилкотт двумя пальцами подвинул бутылку в мою сторону. Шорканье стекла по дереву было отвратительным. Желание размозжить старику череп никуда не пропало. Напротив, оно усилилось настолько, что у меня прояснилось в голове. Я вновь смог оценивать реальность и с холодной трезвостью приговоренного к казни понял, что от меня требуется.

– Я больше не лечу, – огрызнулся я и, изнывая от злобы, подвинул бутылку обратно Уилкотту двумя пальцами.

– Последний раз, Чарльз, – тон его ничуть не изменился. Старик старался упросить меня, но в монотонном равнодушном голосе сквозила надменность человека, который всегда добивается своего. Он знал, что я поступлю так, как ему надо… как я всегда поступал. Потому что я… потому что…

– Последний раз, – вздохнул я и, неспособный более противиться земному тяготению, свесил голову на грудь. Быстрее было выполнить то, о чем он просит, и забыть. По крайней мере, после этого я смогу напиться и уснуть до вечера. – Мне нужна фотография.

– Есть только имя и дата рождения, – Уилкотт пододвинул ко мне сложенный вдвое желтоватый листок.

Я скривил губы.

– Я работаю по фотографии.

– Фотографии нет, если только имя и дата рождения.

Я сомкнул веки и сразу ощутил, как горят глаза под ними. Все мое тело противилось. Я снова оказался в кошмаре, в котором задыхался на протяжении тринадцати лет. Я сбежал, оборвал все контакты, не взял с собой ничего, но меня снова нашли и снова с сытой уверенностью требуют то, что обязательно получат… Видимо, с самого начала это и была моя судьба. Я просто не понимал.

Я подался вперед, накрыл левой рукой листок, а правой стал настукивать по столу незатейливый ритм, чем-то похожий на морзянку. Глаз я не открывал. Два года прошло. Два года я старался забыть. Два года не входил в транс, но тело помнит. Тело предательски помнит ритм, который прорывается сквозь пустоту и вызывает…

Резко открыв глаза, я скомкал бумажку и швырнул ею в Уилкотта.

– На кой черт ты мне это притащил?! У нее рак в терминальной стадии. Ей не врач и не медиум нужны, а священник. Ее не спасти. Если она до сих пор жива, то умрет в ближайшее время. Надежды нет, так и передай. Отличное последнее дело для такого человека, как я, – желчно расхохотался я и потянулся за бутылкой.

Достали. Как же они достали! Я больше не хочу сочувствовать и понимать, не хочу задаваться вопросами и искать ответы. Я просто хочу забыть. Разве я столь многого прошу?

Не успев проникнуться позабытыми ощущениями, я начал дрожать. Вокруг похолодало. Я выдохнул через рот и вцепился в бутылку, как в единственный якорь, что удерживал меня в настоящем. Надо забыть. Надо забыть. Быстрее забыть!

– Ты сам все видел. Значит, теперь мне поверишь, – кивнул Уилкотт, делая вид, что не замечает мое состояние. – Женщина, которой ты поставил диагноз, твоя мать, Чарльз.

Рука дрогнула. Я тупо уставился на старика осоловевшим взглядом.

– Что?

– Я искал тебя не потому, что хочу вернуть в дело или сильно беспокоюсь о твоем благополучии. Она попросила меня об этом, и я не смог отказать умирающей. Не откажи и ты, Чарльз. Она лишь хочет увидеть тебя напоследок.

– Зачем? От этого никому легче не станет, – я упрямо тряхнул головой. – Уж точно не мне.

– Речь идет не о тебе, а о ней. Будь милосерден, Чарльз. Ты должен…

– Я был должен ей тринадцать лет, – я хлопнул раскрытой ладонью по столу, отчего бутылка на нем слегка сдвинулась с кристально-чистым позвякиванием. – С меня достаточно. Я устал от нее, от отца, от тебя, от… От каждого из вас. Я и не поеду обратно только для того, чтобы она облегчила душу перед смертью!

– А если она явится к тебе после? – рассудительно заметил Уилкотт. У меня кровь отлила от лица. Такая мысль не приходила мне в голову. Но ведь возможно… Нет! Или все же возможно? – Не договоришься с ней при жизни, придется разбираться после смерти. Ты ведь неглупый мальчик, Чарльз. Реши простейшую задачу.

Я поднял на него полный ненависти взгляд. И все же… и все же старик был прав.

* * *

Машина катила по шоссе. Мы с Уилкоттом расположились на заднем сидении. Водитель, столь же надменный, что и его хозяин, презрительно посмотрел на меня, когда открывал дверь. К нему ненависти я не испытывал. По крайней мере, я мог его понять. Казалось, я мог понять кого угодно, кроме своих родителей.

Поначалу Уилкотт пытался затеять разговор на отвлеченные темы. Я отвечал сухо и односложно, поэтому старик прекратил. Чувствовалось, что ему эта ситуация тоже не доставляет особого удовольствия. Но умирающая! Последнее желание умирающей священно… Как будто бытие на том и прекращается.

Насколько я помнил, до дома еще далеко, а тягостные воспоминания уже нахлынули на меня и погребли под собой. Сопротивление ни к чему не приведет. Тем более, до самой встречи выпить мне, явно, не дадут. А без алкоголя любые попытки восстать против прошлого заведомо обречены на провал.

Остается лишь вспомнить в подробностях этот тягучий кошмар. Я не привык жить. Для меня иные сны реальнее жизни. Оттого и воспоминания кажутся лишь отражением иного мира, в которой по-прежнему разворачиваются события двадцатилетней давности.

Я родился в небогатой семье обычного фермера. Родители не были зажиточными, они привыкли к муторной неблагодарной работе, которая скудно, но все-таки их кормила. Через два года на свет появилась моя сестра, Анна-Мария. Нас растили вместе, и мы, что редкость среди братьев и сестер, хорошо ладили. Можно сказать, мы даже стали друзьями. Я с малых лет был тихим и не слишком общительным. Сестра, напротив, много улыбалась, смеялась и, едва встала на ноги, начала повсюду за мной бегать. Мы вместе играли, вместе помогали родителям по хозяйству, вместе гоняли кур, вместе ночами не спали и делились друг с другом секретами. Мы любили представлять, как вырастем и отправимся в путешествие, чтобы повидать весь мир, завести много-много новых друзей и попробовать сладости, которые у нас были только по праздникам. Соседские дети дразнили меня и швырялись грязью, родители проводили дни в трудах и заботах, к чему и нас приучали, и лишь с сестрой я чувствовал себя в безопасности. Анна-Мария никогда не отворачивалась от меня и не делала вид, будто я лишь инструмент для выполнения простейших зацикленных действий. Я тоже старался быть хорошим старшим братом, хотя мне недоставало ни силы, ни ума. Если с кем и пускаться в кругосветное путешествие, то только с сестрой!

Наши мечты похоронили вместе с Анной-Марией. В пять лет она заболела корью и умерла. Меня не подпускали к сестре, поэтому я не был рядом в ее последние часы. И, что хуже всего, в те часы я думал лишь о себе. Я думал, насколько будет тяжело, грустно и одиноко выживать в мире, где нет Анны-Марии. В соседней комнате умирала моя маленькая сестра, а я лил слезы по себе!

Отчасти в этом я, тихий богобоязненный ребенок, видел первопричину многих последующих событий.

Примерно через два месяца после похорон Анны-Марии она снова заговорила. Моими губами.

Лето выдалось засушливым, душным и неурожайным. Я перегрелся на солнце и потерял сознание. Как потом рассказывали родители, не приходя в себя, я начал общаться с ними звонким высоким голосом пятилетней девочки. Это была моя сестра.

Она говорила ясно и отчетливо, слышала обращенную к ней речь и отвечала на вопросы. Кроме того, сестра попросила родителей не пить воду из колодца, а вначале кипятить ее. Вода загрязнилась, поэтому можно слечь с отравлением.

Когда я очнулся, ничего из этого не помнил. Родители долго расспрашивали меня, а я или молчал, или отнекивался. Они считали, что я сыграл с ними злую шутку, но я не знал ни про колодец, ни про воду, ни про нынешнее бытие Анны-Марии. И уж точно я не умел имитировать ее голос.

После того случая я часто стал проваливаться в сон даже днем. Когда такое случалось, мое место занимала Анна-Мария. Ее предсказание невероятным образом сбылось: соседи, кто пил воду из колодца, слегли с серьезнейшим отравлением и диареей, местный доктор сбился с ног, обходя все дома. Когда он добрался до нас, родители с трепетным волнением поведали о том, что покойная дочь предвидела эту эпидемию, и предложили снова проверить Анну-Марию.

К нам в дом привели соседскую девушку, которая никак не могла выйти замуж. Я сильно нервничал и, хоть ночь перед этим не спал, никак не мог отключить сознание. Родители начали злиться. Отец заорал на меня и отвесил смачную оплеуху. Тогда я на несколько секунд лишился чувств и услышал голос сестры, которая научила меня входить в транс. Требовалось всего лишь закрыть глаза, расслабиться и настукивать ритм, который оказывал на меня гипнотическое воздействие, и я терял связь с реальностью.

Мы с сестрой поменялись местами, и при докторе, девушке и ее родителях Анна-Мария сказала, что через год она влюбится в приезжего молодого человека, забеременеет от него вне брака и от стресса потеряет ребенка. Пройдет еще десять лет прежде, чем на свадьбе сестры она познакомится с богатым господином, за которого выйдет замуж, скрыв свое прошлое. У них родится трое детей, и семейная жизнь сложится благополучно.

На тот момент сестра девушки сама была еще ребенком, но Анна-Мария говорила решительно, без единой запинки. Девушка сидела бледна и молчалива. Не о такой судьбе она мечтала. Доктор, наблюдавший за сеансом со стороны, спросил, как Анна-Мария может настолько уверенно говорить о будущем. Моя сестра ответил, что просто знает ответ на вопрос, вот и все. Тогда было выдвинуто предположение, что духи пребывают мне времени и пространства, им открыты тайные тропы, неведомые живым.

Анна-Мария не только предсказывала будущее, но и могла указать, где искать пропавшую вещь, чем болеет человек и как его вылечить. В нашем доме стало шумно и многолюдно. Соседи хотели посмотреть на странного мальчика, который разговаривает тонким девчачьим голосом и что-то пророчит. Однако через год та самая девушка, которая первой пришла на сеанс, закрутила роман с молодым человеком из города. Юноша обещал забрать ее с собой и озолотить, но, когда узнал, что станет отцом, быстро сбежал. От горя у девушки случился выкидыш.

Тогда-то о нас с Анной-Марией и заговорили. Слухи достигли даже города, откуда вскоре приехал журналист. При первой встрече мне показалось, что этот человек подобен сказочнику, который сочиняет истории не для детей, а для взрослых. Мать объяснила, что журналисты пишут только правду. Но, познакомившись ближе с людьми этой профессии, я понял, что первое впечатление оказалось не таким уж и обманчивым.

Журналист поговорил с родителями, со мной и еще с несколькими нашими соседями. Перед отъездом он потрепал меня по волосам и пообещал, что обо мне напечатают статью в газете. Я чуть не прыгал от радости, а родители были страшно горды мной. Отец специально съездил в город и купил газету. Мне первому дали ее прочитать. Я дрожащими пальцами переворачивал шуршащие страницы, пока не увидел напечатанное крупными буквами в заголовке имя моей сестры.

Края газеты загнулись. Я в который раз пробегал взглядом по строкам. Меня в статье упомянули лишь раз. Это предложение навсегда врезалось мне в память: «Предсказания призрак Анны-Марии передает через своего брата Чарльза, которого она использует в качестве механической куклы».

Отец забрал у меня газету, а я еще долго сидел за кухонным столом и смотрел в пустоту. Тогда я впервые осознал свою роль.

Родительская ласка, внимание прессы, уважение соседей предназначались не мне… а Анне-Марии. Таких, как я, впоследствии будут называть по-разному: проводники, медиумы, спиритуалисты. Но определение «механическая кукла» подходит больше всего.

Я уже не принадлежал себе, но управлялся чужой волей. И далеко не волей сестры.

После того, как о ней узнала широкая публика, к нам стали приезжать люди из разных городов со своими вопросами и проблемами. От меня требовалось по несколько часов в день пребывать в трансе. Когда я выходил из него, мне хотелось только есть, пить и спать. А еще ужасно болела голова. Я ужинал, после чего сразу засыпал и вставал только на следующее утро, а к порогу уже тянулась длинная очередь из желающих получить свое предсказание на день.

Родители начали брать деньги за сеансы, и вскоре мы смогли перебраться в город, где в частной квартире отец устроил салон для спиритизма и создал там соответствующую атмосферу. Полы покрыты коврами, на стенах плотные бархатные шторы, в комнате стоит полутьма, разгоняемая лишь дрожащим светом нескольких свечей, стены исписаны оккультными знаками и обклеены вырезками из газет, которые публиковали заметки о нашей семье, – посетители впечатлялись сразу при входе. В тот период родители и познакомились с Уилкоттом, который вначале приходил на сеансы, а затем стал другом семьи и вкладывал немалые средства в наш бизнес. Отец работал с людьми, он организовывал сеансы, находил новых клиентов, давал интервью, а мать занималась бухгалтерией. От меня требовалось только помалкивать, соблюдать режим дня, всегда оставаться здоровым и настукивать ритм.

Статус родителей резко вырос. Из неотесанных провинциалов они превратились в начитанных и образованных собеседников, с которыми приятно вести интеллектуальные беседы за бокалом вина. При этом они ничего не читали и не образовывались. Я же так и остался куклой, перед которой мелькали лица и люди. Я вглядывался в них, пытался уловить чужие эмоции, увидеть теплоту в глазах, но натыкался лишь на холеное безразличие. Им нужна была моя сестра, а не ее автоматическая кукла.

Удивительно, но в то беспросветное время Анна-Мария по-прежнему оставалась моим единственным другом. По ночам мы разговаривали друг с другом, хоть и не очень много. Я ощущал ее безмолвное присутствие и спокойно засыпал.

Однажды я спросил у сестры без всякой на то причины:

– Как тебе смерть?

– А как тебе жизнь? – вопросом на вопрос ответила она. Анна-Мария с детства была сообразительнее и способнее меня.

– Я не знаю, я раньше не жил, мне не с чем сравнивать.

– Я тоже раньше не умирала.

Больше мы об этом не разговаривали. Не потому, что тема запретная, просто бесполезно рассуждать о том, чего мы никогда не поймем.

Постепенно я научился отдыхать во время сеансов. Когда я погружался в транс, я отдавал контроль над телом сестре и забывал обо всем. Мне стало немного легче, и после ухода гостей я уже не валился с ног от усталости. Я засиживался допоздна, а иногда и вовсе не спал ночами. Однако возникла другая проблема.

Я совершенно не знал, чем занять свободное время. Читать и писать я не умел, как и Анна-Мария, поэтому сеансы проходили исключительно в устном формате. Руками тоже ничего по-хорошему сделать не мог. Родители не занимались моим образованием, поскольку считали, что это будет лишним. Они не хотел перегружать меня знаниями, чтобы я не потерял связь с Анной-Марией.

Ночами я сидел у окна и смотрел на небо. Мне хотелось превратиться в звезду. Они сияют так спокойно и размеренно, что сразу становится понятно: их ничто не тревожит. Но, глядя на них, люди улыбаются. Вот бы кто-нибудь тоже улыбнулся только потому, что увидел меня!

Мечтам сбываться не суждено, сразу стоило это усвоить. Как оказалось, Анна-Мария порой ошибается. Неверно ставит диагнозы, указывает не те места захоронения кладов, а однажды она сказала заглянувшему к нам полицейскому, что девочка, которую они ищут, мертва. Девочка нашлась живой и невредимой через несколько дней.

Менялась эпоха. Люди, посещавшие наш салон, перестали интересоваться «суевериями» и обратились к науке. Их больше не интересовали гадалки и предсказатели, которые казались сомнительными и недостоверными источниками новых знаний. Люди хотели самостоятельно разгадать тайны мира и космоса! В этот период к нам с проверкой нагрянула научная комиссия. Они должны были вынести вердикт по делу Анны-Марии.

И она ошиблась. С самого начала она не угадал пол человека, о котором шла речь. Впоследствии, что бы сестра ни говорила, ей не верили. В тот раз отец впервые принудительно вывел меня из транса и не избил до полусмерти лишь потому, что в салоне находились посторонние.

Отца оттащили, комиссия постановила, что мы шарлатаны и мошенники, которые обманом вымогали у людей деньги, а транс – умело разыгранный спектакль, в котором мной управляли два изощренных кукловода. Отцовский гнев ничто не могло сдержать. Он избивал меня своей тростью с массивным набалдашником до тех пор, пока я уже не мог стоять на ногах, а потом оттащил в мою комнату и запер на ключ. Я несколько дней лежал практически без движения. Ко мне никто не приходил, мне не давали есть и пить. Нашлась в этом и хорошая сторона. По крайней мере, мне практически нечем было мочиться и испражняться.

Анну-Марию я тоже не слышал. Тогда я узнал, что есть настоящее одиночество. Но отчаяние я испытывал до этого на протяжении десяти лет, поэтому мне было не страшно. Одиночество принесло с собой покой.

Когда меня все-таки открыли и попробовали поднять на ноги, каждое движение поврежденных мышц вызывало боль. Выбора у меня не было. Если бы я тогда не начал ходить и шевелиться, отец бы добил меня, вывез в лес и закопал. Возможно, поэтому Анна-Мария вернулась. Она всегда была добра ко мне и не оставила в самый темный час. Я погрузился в сон, а сестра терпела сводящую с ума боль, побои и унижения.

Несмотря ни на что, Анна-Мария хотела, чтобы я жил. И это стало ответом на мой давний вопрос, что она думает о смерти.

Именно сестра поставила мое тело на ноги и привела его в порядок. Я был безмерно благодарен ей, хоть видел, как родители, привыкшие жить на широкую ногу, разоряются, резко теряют именитых друзей и высокий общественный статус. Если бы я знал, что последует за этим, вероятно, я бы помешал Анне-Марии выхаживать свою автоматическую куклу.

Эпоха сменилась, стали развиваться новые научные направления. Медицина открыла для себя возможность проникнуть в глубины человеческого разума. На пороге нашего дома появился психиатр. За небольшую плату родители позволили ему и его коллегам поговорить со мной.

Как и в самом начале, когда к нам впервые заявился журналист, от меня требовалось в подробностях описать свои ощущения. Я мало что мог сказать, а вот у родителей историй было навалом. Они наперебой описывали сеансы, не упуская ни единой детали, а при необходимости додумывая от себя.

– Вы уверены, что ничего не помните? Возможно, вы могли общаться со своей сестрой через эти… сеансы? – в очередной раз спросил психиатр.

Меня нестерпимо бесило то, как под разными формулировками он скрывает одну и ту же мысль.

– Нет, я абсолютно ничего не помню, я же уже говорил вам! Я не знаю, что происходило во время сеансов. Сестра научила меня впадать в транс, и иным на протяжении последних десяти лет я не занимался, – едва сдерживаясь, ответил я.

Психиатр сделал пометки. Спустя несколько встреч он установил, что у меня невроз и повышенная реактивная агрессивность. Но в большей степени его интересовало нечто иное.

– Как-как? Повторите, пожалуйста, – попросил отец.

Ученый пустился в пространное объяснение:

– Мы с коллегами склонны считать, что у вашего сына раздвоение личности. В его поведении прослеживаются определенные паттерны, вследствие которых пробуждается вторая личность. Очевидно, ее развитие было вызвано внезапной смертью любимой младшей сестры. Однако мы также полагаем, что отклонение является врожденным и спровоцировать его усугубление и развитие могло любое травмирующее для ребенка событие.

Родители сидели и синхронно кивали головами, вполголоса комментируя речь психиатра: «О!», «Вот оно как», «А мы и не знали». Они напоминали таких же автоматических кукол, как и я. Вот только не существовало духов, которые владели бы ими.

Меня разрывало на части. Я был медиумом, а стал сумасшедшим. Раньше я слышал голос сестры, а теперь – второй личности. И они обе не знали, кем являются на самом деле. Я жил под диктовку родителей, а теперь буду жить под диктовку врачей.

– Пока что медицина продвинулась не настолько далеко, но мы ищем средства, чтобы помогать таким людям, как ваш сын. Если позволите, мы бы хотели поработать с ним в лабораторных условиях и досконально изучить его сознании и реакции нервной системы.

Я понял только то, что меня хотят заточить в больнице. Лишиться последней иллюзии свободы было бы невыносимо. Меня пробрал холодный пот. Я не мог взглянуть на отца.

– Извините, но я вынужден отказать, – ответил он психиатру. – Вы можете продолжать встречаться с Чарльзом, но только в нашем присутствии. Возражения не принимаются.

Впервые за долгие годы отец сделал мне настоящий подарок. Но я более чем уверен, что не по доброте душевной он так поступил, а исходя из соображений выгоды. Отец все еще планировал заработать на мне тем или иным способом. Если бы он передал меня в руки врачей, назад я мог бы уже не вернуться.

Три года меня терзали встречами со специалистами. Они выдвигали различные теории и увлеченно доказывали их друг перед другом. То, что они называли неврозом, усиливалось. Я замкнулся в себе, говорил мало и неохотно. Любое слово использовали против меня, да и я не знал, что отвечаю сам, а что мне подсказывает воспаленный разум, одержимый то ли духами, то ли шизофренией.

Я практически ни о чем не думал. Мало ел и спал. Опираясь на опыт общения со мной, тот психиатр защитил докторскую диссертацию и был принят в академию наук. Тогда-то во мне и зародилась мысль сбежать из дома, не дожидаясь, когда другие получат свои награды, волна интереса окончательно схлынет и отец все-таки решится прибить меня, чтобы не кормить лишний рот.

Помнится, я сидел в ночи у окна и смотрел на звезды. Тем днем психиатр говорил, что слова имеют большое значение, особенно для подобных мне людей. Я, будучи не в лучшем ментальном состоянии, легко внушаем. Раньше это считалось сомнамбулизмом, теперь – психическим расстройством, навязчивыми идеями. Я сидел у окна, смотрел на звезды и пытался вспомнить слова, которые бы остановили меня от самоубийства.

Разумеется, я не хотел прощаться с жизнью. Даже в самые тяжелые периоды я не думал об этом выходе, видимо, в силу какого-никакого знакомства с посмертием. Тем не менее, если бы я решил выброситься из окна, не нашлось бы ни единого слова, которое остановило бы меня. Все, что мне сказали отец и мать за двадцать лет, не имело никакого смысла, ведь то, что говорят механические куклы, обычно лишено глубокого содержания. Сестру я не брал в расчет, поскольку теперь не знал, кто она. Я снова остался один. Поняв это, я не медлил с уходом.

Так я оставил семью, ничего не взяв с собой, и зарекся вновь встречаться с ними.

* * *

Только для того, чтобы спустя два года вернуться домой, на ту самую ферму, где я родился. Дом показался мне зловещим и неприкаянным. Было видно, что гостей здесь давно не ждут. Меня охватила смутная тревога, и я застыл на месте. Полагаю, мне настолько не хотелось встречаться с отцом, что я скорее готов был прямо сейчас развернуться и пуститься в обратный путь, нежели сделать еще шаг.

– Пойдем, его здесь нет, – словно прочитав мои мысли, сказал Уилкотт.

Я нахмурился.

– Жена умирает, а его нет дома?

– Потому что он уже умер. Повесился.

Я поднялся вслед за Уилкоттом по старым скрипучим ступеням на второй этаж. Мать лежала в родительской спальне под плотным одеялом и зябко ежилась, хотя в пору было изнывать от жары и духоты. За те годы, что мы не виделись, мать как-то усохла и зачахла. Ввалившиеся глаза, впалые щеки, пергаментная кожа, шапочка, под которой нет волос, – будучи живой, она выглядела мертвее некоторых покойников. Когда мать приоткрыла рот, я увидел, что у нее почти не осталось зубов. Руки стали маленькими и тонкими, при этом скрюченными. Мне не хотелось долго на нее смотреть, но я заставил себя.

– Кто здесь? – слабо спросила мать. Она скрипела, как лестница на второй этаж.

Она и раньше плохо видела, а теперь, кажется, совсем потеряла зрение. При матери была сиделка. Уилкотт ответил, что вернулся и привез меня с собой. Мать попросила подойти и взять ее за руку. Я поколебался, но под выжидающими взглядами двух людей стушевался и выполнил ее просьбу. Приподняв руку матери, я ощутил острые кости. Словно кроме них под кожей ничего не осталось – только каркас и внешнее покрытие.

– Прости меня, сынок, прости. Мы с папой так виноваты перед тобой. Столько лет, столько лет я мечтала сказать, как сильно тебя люблю. И лишь сейчас мы встретились вновь. О, если бы это случилось раньше, я бы ни за что на свете не отпустила тебя, – дрожащим голосом протараторила мать, выбивая последний воздух из легких.

Я знал, нужно что-то ответить.

– Конечно, мама, я… Я…

Не могу. Не могу это произнести! Я должен! На меня же люди смотрят. Моя мать умирает. Я должен… должен сказать, что на самом деле я…

– Никогда тебя не прощу! – взвизгнул я тонким детским голосом. Сиделка и Уилкотт вытаращились на меня в суеверном страхе. Рука матери дрогнула. Она попыталась высвободиться, я сам оттолкнул ее на одеяло и сделал шаг назад. Точнее, не я, а та, что владела мной. Голос Анны-Марии, который я не слышал уже два года, вновь звучал в моей голове. Более того, звучал настолько громко и отчетливо, что его услышали все. Сестра указала на мать обвинительным жестом. – Ты хоть представляешь, через что он прошел? Вы превратили его жизнь в ад! Когда я умерла, мне было холодно и одиноко. Я хотела снова поговорить с вами и с братом, поэтому я на время заняла его тело. Я хотела, чтобы вы трое жили счастливо и любили друг друга, ведь, кроме этого, ничего нет! Я предупредила вас о загрязненной воде, чтобы вы не отравились, а вы решили использовать меня! Хуже того, вы решили использовать Чарльза. Вы видели, как он страдает, слышали его слезы, но ни разу не протянули ему руку помощи, не заключили в крепкие объятья. Напротив, это он всегда содержал вас. Вы не оставили ему выбора, кроме как пожертвовать жизнью ради вашего счастья! Мне было невыносимо наблюдать за вами со стороны, и я стала «ошибаться», чтобы люди забыли о нас и вы отстали от Чарльза. Я намеренно солгала комиссии и окончательно разрушила свою репутацию. Я надеялась, что вы наконец-то остановитесь! Но вы только сильнее стали измываться над Чарльзом! Чтобы получить свои крохи, вы отдали его на растерзание врачам, которые построили карьеру на страданиях брата и убедили его в том, что он сумасшедший… Вы сломали нашу семью собственными руками! Поэтому я ни за что на свете!..

Моя рука сжалась в кулак. По щекам текли слезы. Как больно. Как страшно. Страшно никогда не очнуться от кошмара. Вечно пребывать вне собственного тела. Вот, что испытывала моя сестра. И большего всего на свете она, единственный человек, что желал мне счастья, не хотела, чтобы я продолжал оставаться безмолвным наблюдателем своего истребления.

Я стал взрослым, но не повзрослел. Я ничего не умею делать, ни к чему не могу приложить способности, которых нет. Я чужой в собственных мыслях и в собственном теле. Вечно ведомый по жизни другими, я совершенно потерялся, когда остался один. Я полагал, что больше не боюсь, но в действительности только и делал, что боялся. Однажды я принял волевое решение, о котором пожалел сразу же, как только вышел за порог. Я был совершенно не приспособлен к жизни, о которой за двадцать два года мало что узнал. Моя судьба заключалась в том, чтобы слушать и молчать, стать куклой в чужих руках. Сестра жаждала это изменить, и, вдохновленный ее неукротимой жаждой свободы, я принял решение.

Второе самостоятельно решение за всю свою жизнь.

– Я прощаю тебя, мама, – спокойно сказал я своим обычным голосом.

Остальные ее не видели, но она была здесь, бледное, искаженное подобие моей сестры. Душа Анны-Марии, едва заметная, растянула пустой рот в пустой улыбке и исчезла. Ушла навсегда. Наверное, так истерзанные души и обретают покой.

Я выдохнул, сделал шаг и склонился над постелью матери. Она широко раскрыла глаза и уставилась на меня невидящим взором.

– Когда помрешь, не зови меня. Тебя никто не услышит.

Так я сказал и уже навсегда покинул дом, в котором родился.