Ай

Ислам — лучший в классе, в медресе, в футболе, в дружбе. Если хочется поговорить, спросить, узнать что-то новое — обращаться к нему. Он первым все узнает, всему научит и все расскажет. Только он мог знать о заброшенном доме. Жутком доме с голосами рядом с больницей, с моргом. Ислам решился пойти, я присоединился.

— Тёндя. Тёндя геня барарга киряк. — Ислам настаивал идти только ночью, только ночью. — Олар тёндя геня щэгяляр. Тёндя. — Уверял меня, что только ночью они выходят.

Луна слабым красным светом пробивалась через ночную зимнюю мглу, сквозь темное небо. Звезды сдались ей — сильной и красивой.

— Син иша намаз укыдын? Укыдын? — Читал ли ты ночной намаз? — Он не отвечал и повторял слова, пугая еще больше. — Ай, Ай. (Ай - Луна с башкирского). — Как завороженный смотрел на нее: «Луна, Луна».

Мы к дому шли, наш тихий шепот эхом отдавался в моем пустом желудке. Я не ел три дня — боялся тошноты и ждал эту ночь. Живот сжимало от жуткого холода, от страха и голода. Мгла окружала нас, снег скрипел и бил холодной волной по коже. Голова кружилась, ноги подкашивались, руки болтались сами по себе. Я с трудом выдавливал корку снега. Ислам шел первым. Своими катами(ботинки фирмы Caterpillar) он легко проламывал толстую снежную корку. Я шел вторым, и широкие валенки сдавались, сдавались, не желая помогать мне. Я забыл свое тело в медресе, мой разум покидал меня, Луна вытягивала из меня все живое и светлое, отдавая все бескрайнему темному небу. Казалось, что жизнь все ближе и ближе к смерти. Какая глупая глупая затея – прийти сюда и заигрывать с нею — со смертью.

И только метров через пять я понял — идти нужно по его следам. Стало легче продавливать следы.

Мы подошли к краю здания. Без дверей, без окон, без людей, без единой, казалось бы, души, дом стоял на краю больничной территории.

— Бу иске морг. — Это старый морг.

Еще в маршрутке он рассказывал, что тут жили и живут шайтаны. Ночью можно услышать их голоса. А лунное затмение — лучший день для такой возможности: услышать, а может, и увидеть их.

— Ишитясен? — Слышу ли я?

Я только мотал головой. Язык прилипал к небу. Он встал у стены и позвал меня к окну. Я медленно пошел по следам.

Приблизился. Услышал ее нежный, тонкий и холодный голос. Она смеялась.

— Килде, килде матурым. Килде, килде матурым. — Она повторяла, что пришел красавчик. Я заглянул в окно и увидел ее, белую...— Газама-а-а-т, матуры-ы-ым, — она протянула мое имя, и мое сознание унесло холодным цунами.

Я где-то лежу. Я слышу, слышу голос. Я открываю глаза и вижу в белой пелене ее образ. Нет, это мама. Мамин голос прорезает тишину, мертвую тишину, и я слышу ее все лучше и лучше.

— Ислам бэрэнче китте. — Ислам ушел первым.

— Онытты, укымады. — Мое сердце давит грусть, хрипит голос, тихо тянет слова печали: «Он забыл. Он не читал». Я... я... плачу и холодные слезы омывают меня, холод сжимает и тело трясет от озноба. — Салкын, салкын асяй. — Я успеваю сказать: «Холодно, холодно мам».

Холод сковал меня. Ее холод.

— Газама-а-а-т, матуры-ы-ым, Газама-а-а-т...