Айри

― Для того чтобы плод созрел, цветок должен умереть, ― говорил наш добрый проповедник, сидя у вечернего костра, и мы, бойцы славного пятого полка Императорской армии, доверчиво открыв рты, слушали эти «мудрые» слова.

Сейчас же, в разгар сражения, лёжа на спине и чувствуя, как дьявольским огнём горит свежая рана в боку, а силы постепенно оставляют молодое крепкое тело, я с горечью в сердце думал:

«Почему, собственно, этот прекрасный цветок по имени Иштван должен умереть? Какой такой плод вырастет на его могиле, омытой слезами родителей и друзей? Неужели Империя Избранных станет сильнее и могущественнее от смерти не успевшего прожить и двадцати лет парня только потому, что и к без того огромной территории присоединят ещё и этот, отнятый у «дикарей» гористый клочок земли? Что за бред…»

Через боль попытался дотянуться до спрятанного в кошеле пузырька с лечебной настойкой, но что-то в очередной раз помешало это сделать ― значит, Шаманы вступили в бой. Мерзким колдунам удавалось, пусть и временно, туманить разум людей так, что на пустом месте могли почудиться непроходимые леса, реки или бушующий пожар. Как это случилось пару недель назад, когда небольшой отряд «внезапно» очутился среди призрачного бурелома, ломая оружие о несуществующие стволы деревьев и глупо погибая от стрел веселящихся «дикарей». Будь они все прокляты, как и эта бесчеловечная война.

Голова потяжелела настолько, что, казалось, едва держалась на шее, и оставалось только смотреть в голубое небо, почему-то превратившееся сначала в розовато-золотое, а затем и тёмно-синее с пятнами угольной черноты. Похоже, наступила ночь, но то и дело проваливаясь в обморок, я даже не заметил, как это случилось.

Во мраке мелькнуло чьё-то едва различимое лицо, звонкий голос пропел незнакомые слова, и сильный удар сапогом в грудь отправил раненого в забытьё.

В чувство меня привели раздававшиеся невдалеке громкая гортанная речь и жизнерадостный смех. Сквозь приоткрытые ресницы я увидел дощатые стены, солому на полу, деревянное ведро в углу и свои босые ноги в кандалах, соединённых недлинной цепью. Видимо, кто-то прислонил потерявшего сознание пленника к столбу ― спина под тонкой рубашкой прекрасно ощущала грубую шершавость необработанного дерева.

Щёки горели огнём, тело же дрожало от озноба. Через щели в стене сарая пробивались солнечные лучи, значит, уже наступил день. С трудом задрал рубашку ― это движение отняло последние силы ― след от удара ножом был неглубоким, но очень болезненным. Конечно, стоило бы его обработать ― я слишком часто видел, чем заканчивалось небрежное отношение к «пустяковым» ранам.

Меня накрыло волной отчаяния:

«Плен… Допустим, сразу не казнят ― так замучают или повесят, содрав кожу. Даже если и оставят в живых ― наверняка продадут в рабство. Слышал, что у «дикарей» так принято. Но, скорее всего, умру от загноившейся раны. Помоги мне чудо, как же не хочется к Создателю, а вот от глотка воды я бы не отказался…»

Зажмурившись, чтобы не видеть весь этот кошмар, попытался отвлечься от невесёлых мыслей, но перед глазами снова и снова всплывали отвратительные картины вчерашнего дня. Светлеющее на востоке небо, невидимый ветер, раскачивающий вершины огромных сосен, кружащие в вышине чёрные злобные птицы. И я, лежащий на спине с раскинутыми в стороны руками… Руками, испачканными в крови, уставшими от устроенной отрядом бойни.

Это было ужасно. Нам было приказано выгнать жителей посёлка из домов. Там оставались только беззащитные женщины и дети, и когда сержант нацелил меч на двух плачущих, стоявших в обнимку ребятишек, не выдержав, я выбил оружие из его руки.

Мне никогда не забыть неподдельного изумления в его взгляде ― Мартин и в самом деле не понимал, почему отважный Иштван, его приятель и собутыльник, сделал это. Но я так и не успел объяснить ему причину своего странного поступка, потому что на нас обрушился град стрел.

Наверное, «дикари» вернулись с охоты, а может, они никуда и не уходили, и это была всего лишь ловушка. Времени на раздумья не оставалось. Последнее, что я запомнил, было как, увидев падавшего на землю утыканного стрелами сержанта, подтолкнул перепуганных детей к дому, из которого их выгнали вместе с простоволосой матерью в разорванном платье. И, стараясь не думать о том, что с ней сделали «братья по оружию», бросился в бой.

На этот раз вылазка в тыл противника явно не удалась: рядом один за одним падали солдаты Империи, а я ничем не мог им помочь, отчаянно отбивая атаки обнажённых по пояс, покрытых татуировками мужчин со страшными масками на лицах. Отряд перебили очень быстро, потому что расслабившихся идиотов легко убивать. Верный Рыжик вынес меня в лес, но, споткнувшись, выбросил раненого седока из седла, скрывшись в густом сплетении ветвей.

Бежать пришлось из последних сил, пока в лёгких не кончился воздух, и я оказался на земле среди высоких и ужасно колючих стеблей незнакомой травы. Трудно сказать, сколько прошло времени ― сознание то покидало, то ненадолго возвращалось, наверное, чтобы поиздеваться над обессиленным человеком. Так чьё же лицо мне привиделось перед тем, как сапог из мягкой кожи безжалостно отправил раненого бойца во тьму?

Это был совсем ещё юный воин с красивыми, немного хищными чертами. Удивительно, но на нём не было маски. Что могло означать только одно ― он взял имперца в плен, сделав его рабом, а перед рабами можно было не скрывать лица.

Что-то было не так в этом насмешливом прищуренном взгляде синих глаз. Помню, как перекинутые вперёд чёрные косы коснулись носа пленника, щекоча кожу, и я, невольно чихнув, застонал. Победитель засмеялся так весело, что на его щеках появились симпатичные маленькие ямочки.

Святые заступники! Не может быть ― неужели в плен меня взяла девушка? Вот так позор… Хотя, кто об этом узнает? Из отряда, похоже, выжил я один, а о побеге отсюда можно было и не мечтать. За прошедшие годы лишь единицам удавалось покинуть лагерь «дикарей», да и то это были Высокородные офицеры. А кто я ― сын аптекаря из маленького городишки, название которого затерялось на карте Великой Империи Избранных. За меня никто не заплатит выкуп.

Дверь открылась без скрипа, но я повернул голову, мгновенно открыв глаза. Кажется, это была та самая девчонка, только теперь на ней не было кожаного доспеха, лишь платье, напоминавшее простую, украшенную вышивкой рубаху. Узкая лента перехватывала высокий лоб, точёные скулы, тёмно-голубые глаза и чистая кожа без уродливых шрамов, о которых болтали в отряде. Она могла стать красавицей и в Империи, если бы не слишком смуглая кожа и настороженный взгляд хищной кошки.

Хлыст, подобный тем, которым погоняют быков, был крепко зажат в казавшейся хрупкой руке, но моё внимание приковал большой охотничий нож за поясом. То, что девчонка прекрасно умела с ним управляться, сомневаться не приходилось.

Голос у неё оказался на удивление резким. Сердито посмотрев, она попыталась что-то сказать на нашем языке, но я так ничего и не разобрал, кроме слова «раб». Наверное, «Хозяйка» ожидала от меня какой-то реакции и, не получив её, начала быстро ходить по сараю, недовольно кусая ноготь.

Время от времени девушка вдруг замирала, словно безуспешно пытаясь что-то вспомнить, и неудача приводила её в ярость. Именно в такой момент она вдруг раскричалась на своём наречии ― мгновенно развернувшийся хлыст прочертил дугу в воздухе, оставив на груди пленника тонкую кровоточащую полосу.

Побледнев, сердитая воительница крикнула кому-то:

― Айри! ― и ушла, покраснев, мне даже показалось, будто она стыдится того, что сделала. Хотя, это вряд ли… В сарай вошла невысокая хрупкая девочка в простом платье. Её длинные волосы тоже были заплетены в две чёрные косы, но измазаны жидкой глиной. Хорошенькое личико замарашки портили тёмные разводы грязи и прилипшие к коже травинки.

Но глаза у девочки были удивительные ― большие и синие, в обрамлении длинных чёрных ресниц. Маленькая служанка ― скорее всего, рабыня, сгибалась под тяжестью деревянного ведра, наполненного прозрачной водой. При виде этого богатства у пленника потемнело в глазах, и я отчаянно рванулся вперёд, но цепь не отпускала больше, чем на два шага.

Та, которую победительница назвала Айри, подвинула ведро поближе, протянув глиняную кружку. Пока я жадно пил, она развязала принесённый с собой узелок, достав горшочек, из которого изумительно пахло мясом. Моя дрожащая рука тут же потянулась к еде. Айри поставила горшок на пол и, присев на корточки, с любопытством смотрела, как я жадно ем, неожиданно сказав:

― Не торопись, а то желудок не выдержит ― вернёт всё назад. И умойся, не жалей воды, я потом ещё принесу. Наелся? Тогда быстро задирай рубаху, надо смазать твою рану, пока не загноилась.

Я чуть не подавился:

― Откуда ты знаешь наш язык и… про рану?

Маленькая рабыня тяжело вздохнула, так и не поднимая глаз:

― Я выросла в Империи в семье богатого торговца, меня до сих пор не продали, потому что ждут выкуп. Отец почему-то не отвечает на письмо, может, его уже и в живых-то нет.

Сочувственно кивнув, вернул пустой горшочек:

― Спасибо, Айри, ― и, покорно задрав рубаху, равнодушно наблюдал, как тоненькие пальчики осторожно смазывают рану густой тягучей мазью.

Боль почти сразу ушла, и, обрадованный, с улыбкой сказал своей чумазой спасительнице:

― Айри, почему бы и тебе не умыться?

Она резко повернулась, и я вздрогнул от её дрожащего голоса:

― Не могу, Хозяйка не разрешает… ― девочка быстро ушла, оставив меня с чувством вины перед этим несчастным ребёнком.

― И кто тянул дурака за язык? Это чертова Хозяйка так издевается над ней. Но однажды она потеряет контроль ― я выхвачу нож… А потом? Что можно сделать с цепями на шее и ногах? Найти бы гвоздь или иголку.

Поиски в сырой соломе ничего не дали, и я потихоньку сполз на спину, прислушиваясь к затихающей боли в боку:

«Да ты настоящая волшебница, Айри, даже озноб прошёл ― ни одна из мазей отца не смогла бы так быстро справиться с открытой раной. Или дело в чём-то другом?»

Напавшая вдруг сонливость стала настоящим подарком для измученного тела и не менее несчастного разума ― во сне я видел себя ребёнком, радостно бегавшим за разноцветными стрекозами на лугу, а мама смеялась над моими прыжками и звала обедать почему-то нежным голоском Айри:

― Просыпайся, скоро наступят сумерки, я принесла тебе вкусной каши и молока…

Кто-то осторожно тряс меня за плечо, и, недовольно открыв глаза, увидел перед собой смущённую улыбку Айри на сияющим чистотой лице. Рядом стояла широкая плошка с горящими сухими ветками, и небольшой огонь освещал сарай мягким, золотистым светом. Зевая, протёр рукавом заспанные глаза:

― А ты настоящая красавица, моя спасительница, жаль, что свои чудесные косы не отмыла ― они, наверняка, лучше, чем у твоей сердитой Хозяйки. Признавайся, что подмешала в еду? Я не только выспался, но и проклятая рана перестала «дёргать».

Девчонка засмеялась, сверкая белоснежными зубами:

― Догадался? Эти травы используют воины племени, чтобы быстро поправиться после тяжёлой болезни. Утащила немного у Иоки, это она взяла тебя в плен, и, знаешь, ты ей очень понравился, раз до сих пор ещё жив, ― улыбка тут же пропала с её милого личика. Айри поставила на пол миску с кашей и кувшин молока.

― Спасибо, это она велела покормить меня? ― я принялся быстро уничтожать принесённую еду под лукавым взглядом девушки:

― Нет, ей сейчас не до тебя, все готовятся к приезду Шамана…

От такой новости я чуть не подавился. В прохладном воздухе сарая спина мгновенно взмокла:

― Серьёзно? И когда…

― Завтра, ― Айри как-то слишком поспешно отобрала пустую миску, терпеливо ожидая, пока я медленно глотал тёплое сладкое молоко, слизывая жирные капли с разбитых губ, ― он будет тебя допрашивать. Не пытайся ему лгать ― поверь, Шамана невозможно обмануть. Кстати, как тебя зовут?

Я растерянно смотрел в любопытные глаза девушки, не сразу сообразив, о чём она говорит:

― Прости, ты меня немного напугала ― у нас о ваших колдунах говорят разное и, поверь, не самое хорошее. Я ― Иштван, сын аптекаря из Эрда ― это такой маленький город на юге Империи. Слушай, Айри, а Шаман правда такой страшный?

Она грустно вздохнула:

― Смотря для кого… Для тех, кто напал на беззащитное поселение, убивая и мучая женщин и детей, он несёт смерть. Ты ведь не участвовал в нападении, да, Иштван? ― в последних словах девушки не было уверенности, словно она уже обо всём догадалась.

Виновато опустил голову, и Айри испуганно охнула:

― Значит, права была Иоки ― ты один из них… Почему не солгал, не сказал, что оказался там случайно?

― Зачем мне тебя обманывать? Я ― воин, но никогда не обижал слабых, и в этой деревне тоже. Клянусь жизнью…

Казалось, она задумалась, сжимая и разжимая маленькие кулачки, чуть повернув голову набок, и, наконец, кивнула:

― Верю, Иштван. Хотя Иоки говорит, что все «чужаки» лжецы и притворщики.

Пожал плечами:

― Иоки, Иоки… Думаешь, ей самой стоит верить? Все люди разные. Что со мной сделают, Айри?

Изменившись в лице, девушка встала и отвернулась, теребя пальцами платье.Слова слетали с её губ, шелестя, как опавшая листва под ногой:

― Скорее всего, принесут в жертву ― соберут всё племя и под особенные песни перережут вены на руках и ногах, чтобы кровь «чужака» впиталась в священную землю, а потом сбросят тело в каньон. Больно не будет, Шаман даст тебе выпить напиток, и просто уснёшь. Страшно?

Я не стал отпираться:

― Ещё бы, но дело не в этом ― не хочу умирать, как жертвенная овца.

Айри развернулась, присев на корточки, снова с любопытством уставившись на пленника огромными глазищами:

― А как бы ты хотел перейти в мир духов? ― это так странно прозвучало из уст почти ребёнка, что мне стало не по себе:

― Как? От меча противника или стрелы в бою.

Девушка расстроенно вздохнула, стукнув кулачком по коленке:

― Никто не будет драться с пленником, это запрещено.

Немного поколебавшись, я всё-таки рискнул спросить странную собеседницу:

― Можешь достать гвоздь или что-то похожее?

Вскочив на ноги, она попятилась, ахнув:

― Хочешь сбежать? Сумасшедший…

С удивлением наблюдал, как Айри металась по сараю, кусая губы, и наконец, схватив пустую посуду, подошла к двери. Слова прозвучали так сухо и расстроенно, словно пленник Иштван только что допустил большую ошибку:

― Приду, когда совсем стемнеет, и сама сниму цепи. Жди…

Я сидел, растирая виски, и не знал, радоваться ли такому повороту или, напротив, готовиться к худшему. Хотя, как ни крути, всё равно был обречён: стать рабом или умереть от ножа Шамана ― тот ещё выбор.

Чем ближе подбиралась ночь, тем холоднее становилось на улице и тяжелее у меня на душе. Прошла последняя перекличка часовых, и звуки в посёлке окончательно растворились в ночном безмолвии, даже собаки умолкли, прекратив свой истошный перебрёх. Дверь открылась так неслышно, что я догадался о возвращении Айри только по лёгкому аромату луговых цветов.

Она подошла и, раздув огонь в плошке, сказала:

― Закрой глаза, не хочу, чтобы ты видел, как я буду открывать замок.

Послушно зажмурился:

― Айри, откуда у вас цепи, да ещё кандалы? Это так странно…

Девчонка усмехнулась:

― Кое-кто из наших воинов принёс их с собой как трофей ― так, кажется, это называется? ― и это случайное ― «наших» ― напомнило расслабившемуся дураку, что я среди врагов. А ещё показалось, что Айри знает гораздо больше, но ловко скрывает, только притворяясь простушкой, и это настораживало.

Замок щёлкнул, и я растёр руки, пристально вглядываясь в серьёзное лицо девушки, только сейчас заметив, что её чистые косы сияют в свете огня. Но спрашивать не стал, она сама как-то поспешно пояснила:

― Приезд Шамана ― большой праздник в племени, Иоки велела вымыться…

Сделав вид, что поверил, спросил:

― Что дальше?

Айри встала, сунув мне в руку небольшой факел, и, пряча, как показалось в этом сумраке, покрасневшее лицо, пробормотала:

― Я покажу дорогу к лесу, там и зажжёшь факел, тропинка сама выведет тебя в безопасное место. Луна сегодня яркая, не заблудишься. У большого раздвоенного дерева повернёшь направо и по сухой балке пойдёшь к своим.

Кивнул, чувствуя, что она многого не договаривает. Мы двигались по спящему посёлку, но ни одна собака не подала голос, и это было подозрительно. Патруль тоже нас не заметил, и когда мы почти добрались до края леса, я, взяв у Айрин огниво, зажёг неяркий факел:

― Вот и пришли… Скажи честно, Айри, ты же выдашь меня, верно? Зачем тогда было затевать эту суету с побегом, твоя Хозяйка так развлекается, что ли?

Я поднёс пламя к её лицу и был потрясён отчаянием в глазах, хотя голос девушки звучал холодно и отстранённо:

― Ты не поймёшь, Иштван, нельзя обмануть Шамана. Да, погоня будет, но сам же хотел «погибнуть от руки врага» ― это твои слова. Я дам тебе время, беги и постарайся уйти как можно дальше… Это всё, что в моих силах.

Повернувшись, сначала пошёл неторопливым шагом, но как только деревья сомкнулись за спиной, помчался со всех ног, подсвечивая тропинку:

«Ну же, вспомни, Иштван ― когда-то лучше тебя никто из ребят не бегал, я должен успеть. Надеюсь, она сдержит слово и даст достаточно времени...»

Стук копыт догнал меня, когда большая часть пути осталась позади. Громкие крики на чужом языке и дружный свист промчавшихся над головой стрел заставили остановиться, повернувшись к противнику. Несколько всадников с усмешкой разглядывали беглеца, и среди них я без труда узнал мрачную Иоки ― стрела её натянутого лука целилась неблагодарному пленнику в сердце.

Догонявшие расступились, пропуская вперёд девушку-воина в кожаной броне. Её большие синие глаза смотрели спокойно и холодно, длинные косы падали на небольшую, тяжело дышавшую грудь, серьги в ушах всё ещё покачивались после быстрой скачки. Она дала знак, и, поклонившись, спутники отъехали назад, оставив нас с Айри наедине:

― А ты хорошо бегаешь, Иштван, ― засмеялась она, но это был очень грустный смех.

Измотанный, я прислонился спиной к дереву, чувствуя, как дрожат от усталости ноги и выпрыгивает из груди взбешённое сердце:

― Зачем было ломать комедию, Айри? ― и я добавил пару оскорбительных словечек, надеясь, что она сразу выпустит стрелу из уже натянутого лука, прекратив мои мучения.

Но девушка даже бровью не повела, проверяя пальцем тетиву:

― Дочь Шамана не может подвести своё племя, Иштван. Я просто пыталась понять человека, пришедшего на нашу землю, чтобы убивать. Ты, правда, мне очень понравился, ― её голос задрожал, но она взяла себя в руки, ― поэтому я выполню твоё последнее желание ― умереть от руки врага.

Поднял голову, вглядываясь в её лицо ― при свете луны прекрасные синие глаза сияли. Нет, это были непролитые слёзы продолжавшей говорить гордячки:

― Беги, я выстрелю, и ты быстро умрёшь, но если промахнусь ― можешь идти к своим, никто не станет тебя преследовать.

Сзади раздался смех, и грубый голос Иоки выкрикнул, страшно коверкая слова:

― Наша Госпожа ещё ни разу в жизни не промахнулась. Готовься к смерти, чужак!

Я кивнул, и прежде чем в последний раз пробежаться по траве, сказал:

― Спасибо, Айри. И что бы там ни было, я ещё не встречал такой потрясающей девчонки, как ты.

Смех сзади стих, и, услышав, как скрипит натянутая тетива, я неторопливо пошёл вперёд, потому что силы внезапно кончились.

Стрела взвизгнула совсем рядом, оцарапав ухо, и после взорвавшего мир весёлого хохота перестук копыт начал удаляться, постепенно сменяясь оглушающей тишиной. Я прошёл несколько шагов вперёд и, уткнувшись головой в шершавую кору дерева, заплакал. Рука била этот ни в чём не повинный ствол, пока не наткнулась на ту самую стрелу.

Поднял голову и, вытирая слёзы, вырвал её из дерева, бросив к своим ногам. У корней лежал кожаный мешок, в котором были аккуратно сложены завёрнутые в тряпочку пирожки, лепёшки и сыр, большая глиняная бутыль, полная чистейшей воды. Рядом с мешком нашёлся мой меч в ножнах. Не веря себе, я как последний дурак смеялся и, хватаясь за голову, благодарил судьбу за спасение. Хотя стоило бы благодарить кое-кого другого.

У соседнего дерева, фыркая, нетерпеливо переминался с ноги на ногу Рыжик. Обнял его за шею и, прицепив сумку к седлу, дрожащей рукой развернул привязанный к гриве каурого клочок бумаги. Там крупным детским почерком с кучей ошибок было накарябано:

― Прости меня, Иштван, и будь счастлив. Возвращайся домой…

Зачем-то уткнулся носом в этот маленький клочок бумаги и, спрятав его на груди под разорванной курткой, вскочил, вернее, охая, как старый дед, взобрался в седло.

Утреннее солнце ласкало щёки, когда я смотрел на раскинувшийся вдали лагерь Избранных:

«И как объяснить командиру, почему я один из отряда остался в живых? Никто ведь не поверит ― сначала замучают допросами, а потом добьют пытками. Болтаться тебе, Иштван, на дереве с петлёй на шее… Нет, Рыжик, сейчас твой хозяин для всех мёртв, так не будем никого разочаровывать. Говорят, на Втором Континенте принимают всех, кто не боится работы. Давай рискнём, дружок, и будь что будет…»