Айзур

Буря пришла неожиданно.

Ещё недавно ночь стояла тихой, луна висела над деревней, как немой страж, и мир казался устойчивым. Затем небо сомкнулось. Тучи легли на свет тяжёлым покровом, и следом хлынул северный ветер — резкий, беспощадный, несущий крупный снег, словно он был принесён не отсюда, а из самого холодного из миров.

Деревня не спала.

Все собрались в храме, высеченном в теле горы. Камень здесь был пропитан магией: он помнил кровь, дым трав, кости жертвенных зверей и шаги тех, кто давно ушёл. Воздух был густым от благовоний и шёпотов. Это было место, где граница между мирами истончалась, и духи подходили ближе, чтобы слушать и быть услышанными.

Люди сидели вокруг алтаря на тёплых шкурах, сомкнувшись плотным кольцом, и медленно покачивались под удары барабанов. Ритм бился, как второе сердце пещеры, вводя в забывчивое, тягучее состояние. Звук не просто разносился — он тянул за собой, увлекал сознание туда, где имена теряют смысл, а прошлое и настоящее сливаются.

В центре круга восседала Ведающая. Её тёмное одеяние скрывало человеческие очертания, а лицо, исписанное чёрной краской, становилось похожим на звериное. Когда она пела, голос её звучал гортанно, будто через неё говорили сами предки. Женщины по бокам подхватывали напев, их глаза оставались закрытыми, а души шаг за шагом покидали тела.

В этот миг здесь не было людей.

Была лишь оболочка, оставленная в каменном круге, и сознание, ушедшие по шаманской тропе.

Кроме одной.

На алтаре лежала девушка. Слёзы стекали по её лицу медленно, будто даже на плач у неё больше не оставалось сил. Боль накатывала волнами, скручивала нутро, заставляла тело напрягаться до предела и отпускать снова. Её живот был большим, округлым и как будто внутри что-то двигалось в такт звукам. Она знала, что это значит. Знали и остальные. Рождение было близко, и вместе с ним — появление ещё одного Унга.

Девушка выглядела сломанной не только телом, но и духом. Церемония длилась с вечера. Время растянулось, спуталось с болью и не отпускало. Ребёнок всё не приходил, словно ещё отвергал этот мир. Волосы девушки растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, дыхание сбивалось, и между судорожными вдохами она шептала — не слова, а обрывки мольбы, имена богов, древние обращения, которыми просят не о спасении, а о милосердии.

Но боги молчали. Её не освобождали, не позволяли разродиться, словно чего-то ждали — последнего знака, верного момента, нужного дыхания мира.

Стены пещеры дрогнули.

Камень глубинно простонал, будто гора на краткий миг вспомнила, зачем все тут собрались. Несколько сидящих у алтаря вздрогнули и открыли глаза, вырываясь из транса слишком резко, с выражением тихого, животного ужаса.

Крик девушки разорвал пещеру. Он был выше и громче прежнего, и в нём больше не осталось мольбы — лишь чистая, обнажённая боль. Старейшина, не прерывая песнопения, поднялась. В её руке блеснул закруглённый кинжал, тёмный и гладкий, напитанный памятью многих таких ночей. Она приблизилась к алтарю, и морщинистые пальцы легли на напряжённый живот. Кожа под ними подрагивала, словно откликаясь на чужую волю.

Ведающая медленно провела ладонью, выводя знаки — не для глаз живых, а для тех, кто стоял по ту сторону. Символы ложились на плоть, как отметины, от которых уже нельзя отвернуться. Кинжал поднялся — плавно, без спешки — и замер у самого пупка.

Пауза была короткой.

И бесконечной.

Гора содрогнулась вновь. Девушка выгнулась, и из её горла вырвался вой — дикий, первобытный, лишённый человеческого. Барабаны ударили яростнее, песнопения ускорились, сливаясь в единый, давящий поток, как сама воля духов.

И тогда он явился на свет.

Унга.

Рождение произошло внезапно — почти пугающе легко, словно долгие часы боли, крика и ожидания были лишь обманом чувств, а сама реальность на мгновение моргнула и решила пропустить самое тяжёлое. В одно короткое мгновение тело девушки опустело, а на алтаре появился ребёнок, тихий и неподвижный.

Ведунья склонилась над ним. Кинжал в её руке холодно блеснул. Одним точным движением она рассекла нить, связывавшую мать и дитя, — жест древний, лишённый жалости и лишних чувств, как и всё, что делается по воле духов.

Это был мальчик. Его волосы были пепельными, почти бесцветными, словно из них уже вытекло тепло жизни. Он не закричал, не возвестил о своём приходе плачем, лишь медленно и спокойно шевелил руками и ногами, будто прислушивался к миру, в который попал.

Песнопения оборвались, барабаны умолкли, оставив после себя звенящую пустоту. Тишина легла на пещеру, и все взгляды обратились к новорождённому. Он был иным — слишком светлым, слишком чужим, не похожим ни на одного из жителей деревни. Но никто не произнёс ни слова.

Время всё сгладит.

Упрёки его матери сотрутся, как следы на снегу.

Ведь никто не верил её словам. Никто не верил, что отцом ребёнка мог быть дракон. Это звучало как безумие.

Мальчик открыл глаза.

Серые. Чистые, как свежевыпавший снег ночью.

И тогда ему дали имя.

Айзур.

Спустя 15 зим

Айзур был не таким, как остальные дети. Бледный, с белыми волосами и взглядом холодным, как зимнее небо перед метелью. Солнце не оставалось его коже — сколько бы он ни проводил времени под открытым небом, она оставалась светлой, словно отрешённой от тепла. Его место в клане было определено заранее: да, он выходил на охоту, помогал с рыбалкой, делал всё, что положено, но большая часть его жизни проходила рядом с шаманкой Туйаной. Она учила его говорить с предками, чувствовать их присутствие, задабривать богов и слышать то, что скрыто от обычного слуха. Мужчин-шаманов в их племени не было никогда, но именно ему предстояло нарушить этот уклад — просто так такие, как Айзур, не рождаются и не остаются без хранителя. Ведающая не раз повторяла, что в его жилах течёт кровь дракона, хотя в это верилось с трудом. Мать же о его отце не говорила вовсе, словно этой части истории не существовало.

Ходили слухи, что женщина явилась в деревню уже с ребёнком в чреве и принесла его из далёких, чуждых миров, но где правда — не знал никто. Даже боги молчали, и мольбы к ним тонули в пустоте. Потому Айзур и не верил слепо всему, чему учила Ведающая, но и спорить с ней не решался — некоторые истины лучше просто принимать.

— Айзур, сегодня возьмёшь кролика. Нужно окропить поле его кровью. Сделаешь всё сам, — сказала Туйана, поднимаясь со своего нагретого места.

Юноша тут же подал ей руку, помогая встать, и молча проводил к выходу, чувствуя, как вместе с этими словами на него ложится очередная тень будущего.

Весна уже уверенно вступила в свои права. Снег сошёл, земля напиталась влагой и пахла сыро — совсем скоро поля потребуют рук и внимания. Потому, когда Айзуру поручили провести окропление кровью ради будущего урожая, в груди у него сладко сжалось. Это было знаком доверия… и проверкой.

Получив ритуальный кинжал и амулеты для урожая, юноша склонил голову перед Ведающей и молча удалился. Он быстро спустился от храма, минуя каменные уступы, и почти бегом направился к вольерам. Среди кроликов выбрал самого крупного, с густым бурым мехом — так, как его учили. Люди провожали его взглядами: любопытными, настороженными, слишком долгими. К этому следовало бы привыкнуть, но каждый раз внутри поднималось знакомое чувство неловкости, словно он стоял не на своём месте, словно всё вокруг было чужим, а он упрямо старался влиться в этот мир.

На поле он остановился, разложил тотемы по земле, воткнул нож в рыхлую почву и опустился на колени в самом центре будущих посевов — там, где вскоре пройдут плуги и ляжет семя, от которого будет зависеть последующая зима. Айзур знал: за ним наблюдают зеваки. Потому он двигался осторожно, повторяя каждое действие так, как видел множество раз. Так, как его учили.

Когда молитва была окончена, он открыл глаза. Кролик тяжело дышал, подрагивая в его руках. Айзур перехватил ритуальный кинжал, готовясь нанести удар — и в тот же миг длинная тёмная стрела с сухим свистом вошла в тело зверя. Кролик дёрнулся и обмяк, тишина над полем стала напряжённой.

Айзур поднял взгляд и наблюдал как из леса вышли мужчины. Они двигались спокойно, уверенно, с оружием наперевес, будто это не было вторжением, а привычной прогулкой. Ещё несколько стрел вонзились в землю рядом с ним, одна — слишком близко, чтобы назвать это случайностью. Он уцелел чудом. Айзур вскочил на ноги, краем слуха уловив, как за спиной вспыхивает паника: крики, топот, беспорядочное бегство. Ему следовало бы бежать вместе со всеми — слиться с толпой. Но он застыл.

Мужчины были бледнолицыми. С седыми, почти белыми волосами. Такими же, как у него.

Мир качнулся, словно почва под ногами вдруг стала зыбкой. Он не мог быть одним из них. Не мог. Его место было здесь — среди этих полей, этих людей, этих богов. Когда чужаки подошли ближе, Айзур сжал рукоять кинжала до боли в пальцах, готовый защищаться, хотя сам чувствовал, насколько это смешно. Его окинули быстрым, пренебрежительным взглядом как смотрят не на врага, а на досадную находку.

— Смотри-ка. Кто-то из наших тут, видно, успел побывать. Чей-то отпрыск затесался среди дикарей.

Только теперь Айзур разглядел их как следует. Они выглядели чуждо. Их одежда была странной и тёмной, без мехов и шкур, но в этой простоте ощущалась сила. На них поблёскивали странные предметы — гладкие, холодные, незнакомые. Они были выше его почти на две головы и вдвое шире в плечах. Против таких гигантов его жертвенный нож казался жалкой игрушкой. Но отступать он не собирался.

— Вы кто такие? — прорычал он, чувствуя, как голос срывается на злость. — Что вам от нас нужно?

Тот, кто, по всей видимости, был у них главным, ухмыльнулся. Квадратное лицо, коротко остриженные волосы — и глаза, такие же серые, холодные, как у самого Айзура. Ошибки быть не могло: сходство било слишком явно, почти оскорбительно.

— Мальчик, сколько тебе лет? — спросил он, не повышая голоса.

— Пятнадцать зим… — неуверенно ответил Айзур.

— Почти муж, — протянул мужчина с плохо скрытым недовольством, скользнув взглядом по его телу, будто взвешивая и находя слишком лёгким. — Выглядишь слабым.

— Вы так и не ответили, кто вы и что вам нужно от нас?! — зло бросил юноша.

Его раздражало это молчание, эта снисходительность. Тем более что несколько беловолосых воинов уже прошли дальше, оставив его позади, словно он не стоил внимания и не представлял угрозы. Взгляд главного был неприятным, липким — таким смотрят на неразумное дитя, которое ещё не понимает, что происходит.

— Всё, что тебе нужно знать, — ты идёшь с нами. Делать тебе здесь больше нечего.

Мужчина шагнул ближе и потянулся к его руке. Айзур дёрнулся, резко, почти на инстинкте, и лезвие ритуального кинжала полоснуло по пальцам. Кровь хлынула алыми каплями. Чужак глухо зарычал, и его глаза вспыхнули серебристым светом. Следующий удар Айзур даже не успел осознать — воздух вышибло из лёгких, тело отбросило прочь, и он рухнул на край поля, сжимая рёбра. Кинжал вылетел из руки и упал где-то в стороне. Юноша остался лежать на холодной земле, свернувшись, чувствуя, как мир сжимается до боли, дыхания и тяжёлого вкуса крови во рту.

В реальность его вернули крики и запах крови. Резкий, металлический, он забивался в горло, мешая дышать. Айзур попытался вскочить, но нога, вдавившаяся ему в грудь, пригвоздила к земле. Тот самый мужчина — с уже перевязанными пальцами — надавил сильнее, не давая даже вдохнуть полно. Айзур рычал, бился, выгибался, но силы были несоразмерны: его сопротивление тонуло в чужой тяжести.

Просьбы и уговоры не помогали. Он мог лишь лежать, хрипло втягивая воздух, игнорируя вопросы, брошенные ему сверху. Он не собирался отвечать тому, кто сейчас грабил его родной дом — или уничтожал его, разницы уже почти не было. Его люди не сдавались просто так: крики смешивались с угрозами, плач — с яростью, и всё это сливалось в шум, который он понимал и не понимал одновременно.

Когда всё закончилось, Айзур лежал на земле и смотрел в затянутое небо. Тучи собирались слишком тёмные. Он знал — будет дождь. Чувствовал это кожей, изменением воздуха, предвестием, знакомым с детства.

Его рывком поставили на ноги, и грудь наконец наполнилась воздухом. Не успел он опомниться, как на запястьях сомкнулся странный предмет — холодный, металлический, почти не касающийся кожи, но не оставляющий ни малейшей возможности освободиться. Он ощущался не только весом, но и чем-то свыше.

Рядом с ним гнали женщин его деревни. Детей. И — ни одного мужчины. Айзур обернулся и увидел дым, поднимающийся над домами, и высокие всполохи огня, рвущиеся к небу. Он стиснул челюсть до боли, ненавидя этих бледных людей за то, что они сделали с его домом. Но сильнее всего жгло другое: он был слишком слаб, чтобы противопоставить им хоть что-то. И это бессилие оказалось больнее.

Когда его пихнули в страннное нечто, вместе с остальными, он немного опешил. Они лежали на полу не в силах подняться, как будто их приковали к лодке, но ничего подобного не было. Это приспособление было похожим на не обычную лодку, но не было ею в привычном смысле. Он в этом убедился когда она взмыла в воздух и они поплыли по небу.

Глаза Айзура широко раскрылись и он наблюдал за тем как небо проносится мимо, чувствуя себя очень странно. На мгновение показалось, что эти люди были богами, которым они поклонялись, но ведь боги не могли поступить так со своими людьми? Они уничтожили их дом.

Спустя некоторое время их снова подняли с места. Айзура схватили за шиворот и почти выдернули из лодки. Первым, что ударило по чувствам, была высота. Когда он переступил борт, краем глаза уловил пустоту — они находились над небом. Не над землёй, не над пропастью — над облаками. Колени подкосились, и если бы не чужие руки, сжавшие его слишком крепко, он бы рухнул вниз, даже не закричав.

Мужчина оттащил его от края, и Айзур заставил себя поднять взгляд. Под ногами тянулась дорога из странного камня — гладкого, холодного, словно он никогда не знал земли. Дальше взгляд скользнул выше: колонны, вздымающиеся ввысь, огненные вспышки, будто застывшие в воздухе, и странное солнце, светившее впереди. Всё это было настолько нереальным, что на миг ему показалось: он умер и очнулся в ином мире.

Но шаги за спиной вернули ощущение тела. Его люди шли следом. Живые. Настоящие. Значит, это не смерть.

На середине пути дорога расходилась. Айзур дёрнулся, инстинктивно желая пойти вместе с ними, но резкий рывок назад пресёк это желание. Его путь был иным.

Их завели в каменное строение и толкнули вперёд — к огромному стулу, возвышающемуся над всем вокруг, словно алтарь или трон. Айзур резко поднял голову.

Там сидел светлый мужчина — такой же бледный, как остальные, одетый столь же чуждо. Густая белая борода спадала на грудь, придавая ему вид не старца, а каменной статуи, ожившей лишь на миг. Его взгляд впился в Айзура сразу, без колебаний. В этих глазах вспыхнуло нечто — интерес…

— Это полукровка? — прогремел басистый голос, ударившись о стены и вернувшись эхом. От него по телу Айзура пробежали холодные мурашки, словно звук прошёл не мимо, а сквозь него.

— Тот самый, что появился у людей первым, — ответил мужчина за его спиной. — Как видите, он почти такой же, как и мы. Возможно, это знак.

— Какой ещё знак? — Айзур с трудом заставил себя говорить. — Что здесь происходит… и кто вы такие?

Мужчина на возвышении поднялся со своего кресла. Камень под его шагами глухо отзывался, когда он начал спускаться по лестнице. Каждый шаг приближал тяжесть, от которой хотелось вжаться в землю. Когда он остановился напротив Айзура, мир будто сжался.

Теперь юноша почувствовал себя ребёнком.

Он едва доставал этому существу до пояса. Несмотря на явный преклонный возраст, мужчина был огромен — не просто ростом, а присутствием. Сила, исходившая от него, была почти осязаемой, давящей, как глубина под льдом. Айзур опустил взгляд, не смея поднять глаза: не из страха наказания — из инстинкта.

— Как твоё имя? — спросил рокочущий голос, спокойный, но непререкаемый.

— Айзур… — прошептал он, боясь, что более громкое слово рассыплется в этом зале.

Над ним повисла короткая пауза.

— Кто твой отец?

— У меня его нет.

Мужчины обменялись странными взглядами и снова вернулись к юноше.

— Я Силварис, древний нашего мира. — Продолжил старый мужчина наклонив голову на бок теперь с интересом всматриваясь глаза юноше. — Твой отец явно был одним из нас и в твоей крови течёт его сила.

Айзура нахмурился, от столь очевидного замечания.

— Во мне течёт кровь драконов… — неуверенно произнёс он то, что ему вдалбливали с самого детства, как истину, в которую он так и не научился верить до конца.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — удовлетворённо произнёс Силварис и едва заметно улыбнулся. В этом выражении не было тепла — лишь подтверждение собственных мыслей. Он сделал короткий знак мужчине за спиной Айзура.

Стальные пластины с рук юноши соскользнули и с глухим звоном упали. Айзур судорожно втянул воздух и потёр запястья, отмечая, насколько они успели замёрзнуть — металл вытянул из него тепло, будто напоминая о его уязвимости.

Ответов по-прежнему не следовало.

Тишина начала давить, и Айзур не выдержал.

— Так всё-таки… кто вы? — голос его прозвучал хрипло. — Почему вы пришли к нам и разрушили мой дом?

Силварис глухо хмыкнул. Этот звук прокатился по залу и прошёлся по телу Айзура, заставив мышцы непроизвольно напрячься.

— Тот мир — не твой дом, — произнёс он спокойно, будто говорил очевидную истину. — Твоё место среди твоих братьев.

Айзур нахмурился. Слова звучали уверенно, будто истина, но в них не было ничего, за что можно было бы ухватиться. Да, сходство было очевидным. Но разве это делало их семьёй? И разве они походили на драконов? Нет. Скорее на тех великанов, что были выбиты на старых каменных стенах. Только те были тёмными, не такими, как эти.

Драконов Айзур прежде не видел. Никто из ныне живущих не видел. Но были рисунки, старые, потрескавшиеся: огромные крылатые существа, больше похожие на птиц, с рогами и когтями. Он вновь взглянул на старика и на мужчину за его спиной — высоких, массивных, слишком земных — и недоверчиво скривился.

— Вы не люди, — медленно сказал он. — И не драконы. Тогда кто вы?

Силварис смотрел на него долго, слишком внимательно — так смотрят не на собеседника, а на отражение, в котором пытаются узнать что-то утраченное. Затем медленно выдохнул, и рядом с ним воздух будто стал горячее.

— Мы — первые, — наконец сказал он. — Те, кто вышел из крови драконов, но не принял их облик. Те, кого мир не захотел держать рядом с богами. Нас называют по-разному, в зависимости от места, но суть одна: мы — наследие, от которого стараются избавится.

Айзур хотел усмехнуться, но не смог. Слова не звучали как ложь — они отзывались внутри неприятной, глухой вибрацией. Он вдруг ясно почувствовал собственную кровь — не как метафору, а как движение, как тяжесть под кожей, как холодное пульсирующее присутствие. От этого стало не по себе.

— Если вы такие… первые, — выдавил он, — почему вы прячетесь? Почему приходите, как воры? Почему сжигаете деревни и убиваете людей?

— Потому, что ты первый, кто родился от слияния обычного человека и первородного. Первый принятый этим миром. Если в твоей деревне могут дать нам ещё детей — мы не исчезнем.

Айзур смотрел на него, не сразу находя что ответить.

— Я не понимаю… — наконец выдавил он. — Зачем вам люди, если вы сильнее, больше, если у вас есть то, чего у нас нет? Зачем вам мы?

Силварис медленно повернул голову, и в его серых глазах на миг мелькнуло нечто похожее на усталость.

— Потому что сила не спасает от бремени, — сказал он. — Наших женщин больше не осталось. Ни одной. Мы живём дольше людей, но всё же умираем.

Эти слова не звучали как оправдание — скорее как приговор, давно принятый и уже не оспариваемый. Айзур вдруг понял: перед ним не просто захватчики. Это был народ на грани исчезновения, отчаянный и опасный именно этим.

Силварис говорил долго, и его голос был похож на старую песнь — без начала и конца, с паузами, в которых жило больше смысла, чем в самих словах.

Он рассказал, как из огня Хелиоракса был рождён первый первородный — не как дитя, а как воля, обретшая плоть. Тот оказался слишком разумным, чтобы не знать одиночества. Он просил у дракона женщину, и тот даровал её. Это было так давно, что память о тех временах стала почти мифом. Тогда драконов было много, и мир ещё знал их шаги и взмахи крыльев.

Но однажды один из первородных возжелал большего. Он захотел силы, равной драконьей, захотел крылья — не как дар, а как трофей. Хитростью и жадностью он убил Селенару, истинную пару первого дракона в надежде забрать её силу. И тогда мир содрогнулся. Дракон не стал мстить одному — он наказал всех. Рождались лишь мальчики — сильные, живые, но обречённые на вымирание. Женщины первородных слабли и умирали, с тех пор год за годом их становилось всё меньше.

Когда Силварис сказал, что Айзур — первый рождённый от первородного за десятки лет, в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на веру. Не радость. Не торжество. Надежду. Айзур слушал молча, чувствуя, как эта история оседает в нём тяжёлым грузом.

Всё ещё верилось во всё с трудом. Но ведь там где он находился и беседуя с этим гигантом, разве не было достаточным доказательством?

Спустя 3 зимы

Айзур находился в пути на облачных кораблях, скользящих между слоями неба, будто сами ветра держали их на ладонях. Он уже был взрослым мужем — не только по возрасту, но по тяжести решений, что легли на плечи. Женщины его деревни подарили ещё нескольких детей, но все они оказались мальчиками, такими же полукровками, как и он сам. Надежда жила, но была хрупкой. Айзур и не заметил, как поиски будущего для его народа стали для него главным смыслом, вытеснив всё остальное.

Он поправил полы плаща, трепещущие от резкого ветра, и поднял взгляд к небу. Облака снова собирались в тяжёлые, тёмные гряды — надвигалась гроза, и продолжать полёт становилось опасно. Было принято решение переждать ночь в пещере. Айзур и несколько его братьев сошли с корабля и устроились на ночлег, укрывшись магическим куполом — тем самым, о существовании которого он ещё годы назад и представить не мог. Купол мягко переливался, отсекая холод и шум, создавая иллюзию безопасности.

Среди ночи Айзур проснулся от странного, тянущего ощущения в груди. Он давно привык доверять таким чувствам, поэтому поднялся сразу. Братья лежали рядом, погружённые в глубокий сон, спокойные и глухие к тому, что слышал он один.

Буря уже отступила. Айзур вышел за пределы купола и глубоко вдохнул влажный весенний воздух. Лес вокруг был тёмен, но жив — пах землёй, корой и дождевой водой. Весна всегда нравилась ему больше других времён года: она приходила после утрат, после холода, оставляя после себя надежду на новую историю. И сейчас, стоя среди ночного леса, он отчётливо чувствовал изменения в воздухе.

Он медленно выбрался из пещеры, чувствуя странный, тянущий зов в сторону озера, и, не сомневаясь ни мгновения, направился к нему. В этой части леса снег уже сошёл, но земля ещё хранила холод, не до конца оттаявшая. Айзур быстро спустился по склону и вышел к незамерзающему озеру, в зеркальной глади которого отражалась полная луна, ровная и слишком близкая, будто кто-то специально опустил её в воду. Он огляделся, выискивая нечто, чему не мог дать имени, ощущая, что оно уже рядом.

И тогда в небе появилось чёрное пятно.

Оно приближалось стремительно, разрывая ночной воздух, и Айзур понял — именно оно звало его. Он положил ладонь на рукоять меча, который всегда носил с собой в вылазках в нижний мир, и замер в ожидании. Несколько ударов сердца — и тьма обрела форму: длинные крылья, массивное тело, глаза, горящие золотом. Разум отказывался верить, но кровь отзывалась иначе.

Ещё мгновение — и огромный дракон с тёмной чешуёй опустился на опушке у озера. Взмах его крыльев поднял шквал воздуха, едва не сбив Айзура с ног. Земля задрожала, вода в озере пошла рябью, отражение луны рассыпалось. Айзур устоял, уперев ботинки в влажную почву. Если бы он был слабее, если бы остался тем мальчишкой из сожжённой деревни, его бы смело. Но он уже был другим.

Дракон гордо поднял морду, и его огромные глаза, наполненные внутренним светом, уставились на Айзура — наполовину человека, наполовину первородного. Величие этого существа не поддавалось словам: оно давило, наполняло пространство, заставляло задержать дыхание. Он был красивее, мощнее и неизмеримо больше всего, что Айзур видел на рисунках или читал в древних книгах. На короткое мгновение ему показалось, что он спит, что разум просто не справляется с увиденным. Но взгляд дракона был ясным, почти немигающим и, что удивительно, лишённым открытой агрессии.

Айзур сделал несколько шагов вперёд, сам не до конца понимая, что движет им — любопытство, зов крови или нечто более древнее. Ему хотелось приблизиться. Заговорить. Убедиться, что это не видение. Это действительно был дракон.

— Вы… меня понимаете? — громко спросил он, и собственный голос показался ему слишком простым, почти неуместным перед таким существом.

Дракон медленно наклонил голову набок. Айзуру почудилось, будто тот даже приподнял бровь — жест почти человеческий, если бы такое сравнение вообще было допустимо. Однако дракон молчал.

— Прошу прощения, — добавил Айзур после короткой паузы. — Я Айзур из первородных. Я никогда прежде не встречался с истинными драконами. Нам говорили… что вы исчезли.

Дракон медленно выдохнул. Не огнём — тёплым, густым воздухом, пропитанным запахом грозы. Озеро дрогнуло, по воде пошли круги. Золотые глаза сузились, и в этом движении было не звериное, а разумное — слишком осмысленное для простой твари.

— Исчезли — для тех, кто разучился слышать, — голос прозвучал не снаружи, а внутри. Он не давил, не оглушал, но был таким глубоким, что Айзур на миг потерял ощущение собственного тела. — А ты слышишь. Потому и пришёл.

Слова не имели формы звука, но смысл входил прямо под кожу, отзывался в костях. Айзур сжал пальцы, заставляя себя дышать ровно. Страха не было — только странное, тянущее чувство узнавания, будто он стоял не перед чужим, а перед тем, что всегда шло за ним следом.

— Полукровка, — продолжил дракон, чуть наклонив морду ближе. Его зрачки дрогнули, вытягиваясь, словно разглядывая не плоть, а нечто глубже. — Порождение ошибки… Ты несёшь в себе зов, которого не должно было быть.

Айзур сделал ещё шаг, сам не до конца понимая зачем. Холод от озера исчез, воздух вокруг стал плотнее и насыщеннее, будто весь мир обратил на них внимание.

— Тогда скажи мне, — тихо, почти упрямо произнёс юноша, — если вы не исчезли… почему молчали так долго?

Дракон замер. На краткий миг золото в его глазах потемнело, словно в нём отразилось что-то далёкое и болезненное.

— Потому что слово — это клятва, — ответил он. — А вы уже нарушили слишком много.

Над озером снова поднялся ветер. И Айзур понял — эта встреча не случайна, и уйти прежним он уже не сможет. Что-то древнее, забытое миром, наконец заметило его. И теперь вопрос был не в том, кто он такой.

А в том, чем ему предстоит стать дальше.

— Ты стоишь на границе, — вновь прозвучал голос, уже тише, глубже, будто уходящий корнями под землю. — Между тем, что было задумано, и тем, что всё же случилось. Такие, как ты, не должны были жить. И всё же ты здесь.

Золото в глазах дракона дрогнуло, отражая луну, воду и самого Айзура — маленькую фигуру на фоне чего-то несоизмеримо большего.

— Первородные ищут в тебе спасение. Люди — угрозу. А мы… — пауза вышла долгой. — Мы видим в тебе след. Напоминание о старом грехе и о возможности его искупить.

Айзур молчал. Впервые за долгие годы ему не хотелось спорить, задавать вопросы или доказывать своё право на существование. Он вдруг ясно понял: вся его дорога — от дымящейся деревни до облачных кораблей — вела не к миссии, не к долгу, а к этому мгновению.

— Я не знаю, кем должен быть, — сказал он наконец. — Но я устал быть чьей-то надеждой.

Дракон медленно выпрямился. Его крылья чуть шевельнулись, и ночь отозвалась глухим эхом.

— Это и есть твой первый правильный ответ, — произнёс он. — Надежда, навязанная извне, всегда ломается. Но та, что рождена выбором… переживает даже нас.

Неожиданно дракон склонил огромную морду к юноше, и этого движения оказалось достаточно, чтобы всё встало на свои места. Перед Айзуром было существо, чьё величие не нуждалось ни в угрозах, ни в демонстрации силы. Он был рядом с ним ничтожно мал — полукровка, ошибка, тень, застрявшая между мирами.

— Ты готов сделать свой выбор? — голос ударил по сознанию слишком громко.

Айзур не нашёл слов. Он лишь слабо кивнул, доверяясь не разуму — тому древнему и упрямому, что вело его сюда с самого рождения, не спрашивая согласия.

Пасть дракона раскрылась.

Огромные, острые зубы обнажились в полумраке, но страха не было. Ни вспышки паники, ни желания отступить. Айзур знал, что шаг назад невозможен. Духи шептали об этом давно. Он просто слишком долго их не слышал.

В глубине пасти вспыхнуло золото.

Нечто живое, пульсирующее, словно сотканное из огня и света, поднималось из самого нутра дракона. Сила. Суть. Сердце — мысль вспыхнула и тут же рассыпалась, потому что человеческий язык был слишком тесен для подобного. Золотые нити потянулись вперёд и коснулись Айзура — не только кожи, но и того, что лежало глубже плоти, там, где начиналось его истинное имя.

Мир взорвался ощущениями.

Сила дракона вошла в него без спроса и без пощады, заполняя пустоты, о существовании которых он даже не догадывался. Кости загудели, словно отзывались на древний зов, кровь запела — не в ушах, а внутри, в самом ритме жизни. Дыхание стало глубоким, уверенным, будто до этого он лишь имитировал его, а теперь сделал первый настоящий вдох. Он больше не был разорванным. Не был половиной чего-то.

Он стал целым.

Вспышка в груди и тьма сомкнулась.

Сон это был или явь, Айзур так и не смог бы сказать. Он летел над тёмным лесом, чувствуя поток ветра кожей и крыльями. Влага ночи касалась губ, запахи мира были яркими, острыми, наполненными смыслом. Каждое движение было естественным, не требующим усилий. Свобода не имела формы, не нуждалась в названии — она просто была.

И так же внезапно всё оборвалось.

Айзур очнулся у озера. Утреннее солнце било прямо в лицо, слепя, возвращая в человеческое тело слишком резко. Вода была спокойной. Дракона не было. Ни следа — ни в небе, ни на земле.

Когда он вернулся к братьям, те уже проснулись.

Вскоре они нашли ещё одну деревню. Но на этот раз всё пошло иначе. Вместо привычного плана Айзур остановил братьев. Спокойно и уверенно, так, что никто не стал спорить. Он попросил дать ему время, и они согласились. Уже потом он понял: дело было не в словах. Нечто в нём изменилось ночью у озера, и старшие это почувствовали, даже если не смогли этого объяснить.

Деревня оказалась до боли знакомой — почти такой же, как та, где он вырос, только раскинувшейся на равнине, открытой ветрам и небу. Айзур шёл по утоптанной тропе медленно, не скрываясь, и вскоре оказался у деревянных ворот. Его встретили настороженно. Сначала — с оружием, с готовностью убить. Но он не сопротивлялся, не сделал ни одного резкого движения, лишь потребовал разговора со старейшиной.

Его втолкнули в деревянную хижину. И там он увидел её.

Молодая девушка с золотистой кожей и яркими, словно пламя, рыжими волосами. Она была полной его противоположностью — солнечная. Увидев его, она тут же нахмурилась, её взгляд стал колючим, настороженным, будто он принёс с собой беду. И, возможно, так и было.

Но Айзур знал.

Это была первая женщина, которую он возьмёт себе не как добычу и не как цену за выживание своего народа. Раньше он лишь исполнял необходимость, молчаливый долг, приводя женщин первородным, оставаясь в стороне, будто его это не касалось. С ней было иначе. Она пойдёт с ним сама — не потому что должна, а потому что выберет. Это знание жило в нём так же естественно, как дыхание, как биение сердца, как зов, что однажды привёл его к озеру.

Вскоре в хижину вошли старейшина и их Ведающая.

Айзур говорил долго. Его голос был ровным, без нажима, без попытки прикрыть истину красивыми словами. Он рассказал о первородных, о драконах, ушедших в сон, о долге, который лёг на его плечи ещё до того, как он сделал первый вдох. О вымирании и надежде, что держалась на тонкой нити. Он не оправдывался и не просил — просто раскрывал правду такой, какой она была.

Ведающая слушала молча, не перебивая. Иногда её глаза расширялись, словно она видела не только его, но и тени за его спиной, нити судьбы, сплетённые слишком плотно. Старейшина же мрачнел, сжимая губы, — слова Айзура ломали привычный порядок, а такие вещи редко принимают сразу.

Рыжеволосая девушка не сводила с него взгляда. В нём больше не было враждебности — лишь странный, настороженный интерес к странному юноше, пришедшему из мира, о котором здесь даже не знали.

Когда его рассказ закончился, ему не поверили. Слишком многое звучало как вымысел, слишком многое — как угроза устоявшемуся миру. В этой деревне не были близки к предкам и знакам духов, и потому его слова легли на почву неподготовленную. Старейшина уже собирался приказать лишишь жизни этого безумца.

Айзур заверил, что ни он, ни его братья не представляют угрозы, и пообещал вернуться с доказательством, которое заставит их поверить. После этого юноша развернулся и ушёл.

Его не покидало чувство, будто он где-то оступился, сказал лишнее или, наоборот, недосказал самое важное. План пошёл не так, как он видел его прежде. Но стоило юноше выйти за ворота, как за спиной послышались торопливые шаги.

Это была она.

Ярко-рыжие волосы вспыхивали на солнце, подчёркивая их разницу — его холодную, почти северную бледность и её тёплую, живую золотистую кожу. Айзур невольно улыбнулся, и эта улыбка вышла мягче, чем он обычно улыбался.

— То, что ты говорил… про драконов, — неуверенно спросила она, сжимая пальцы, будто боялась передумать. — Это правда?

— Правда, — ответил он без колебаний.

Она замялась, затем выдохнула:

— Мне сегодня снился сон. Я видела золотые глаза. Они смотрели прямо на меня… и я знаю, что это связано с тобой.

Айзур улыбнулся шире. Теперь уже без сомнений. Ошибки быть не могло.

Её выбор был сделан задолго до того, как он переступил порог деревни. Она ушла с ним не из страха и не из любопытства — потому что чувствовала связь, которую нельзя разложить на слова или доводы. Девушка была сиротой, когда-то принесённой в эти земли кочевниками. Деревня стала для неё пристанищем, укрытием от одиночества, но так и не пустила корни в её сердце.

Она ощущала это так же ясно, как и Айзур: впереди лежал путь, от которого уже нельзя отвернуться, сколько бы раз ни захотелось оглянуться назад.

Айзур беспокоился о другом. О братьях. О том, как они примут его самовольное решение. Вместо того чтобы забрать всех женщин, как того требовала необходимость, он вернулся лишь с одной — и потребовал не трогать ни её деревню, ни её мужчин.

Нехотя, после долгого молчания, братья всё же согласились. Пришло время возвращаться домой.

Силварис встретил их мрачным взглядом. Отсутствие новых людей для продолжения рода явно не радовало его — до того самого мгновения, пока он не посмотрел Айзуру в глаза. Там больше не было привычного серого холода. У самой радужки чётко проступали тонкие золотистые линии, словно свет пробивался изнутри, напоминая о силе, которой прежде здесь не было.

Стоило первородным узнать, что Айзур говорил с драконом, — вопросов и вовсе не осталось. Сомнения рассыпались, как пепел на ветру. То, что прежде казалось невозможным, вдруг обрело форму и смысл. Его больше не спрашивали — его слушали.

Девушка, пришедшая с ним, стала его женщиной не по праву силы и не по древнему обычаю, а по выбору. Их связь не требовала подтверждений. И вскоре у них родился ребёнок.

Это была девочка.

Не Унга-проклятие и не ошибка судьбы. С тёплой, загорелой кожей и светлыми волосами, в которых будто задержался солнечный свет. В её глазах плескались тонкие нити золота — те самые, что Айзур однажды увидел у озера. Взгляд дракона. Взгляд начала.

Девочка унаследовала не только черты родителей. Маленькие рожки и тонкие, ещё слабые крылья были подтверждением того, что древний сон подходит к концу. Драконы начинали пробуждаться. Не в гневе, а в прощении.

Так родилась новая раса — не для войны и не для искупления, а как мост к тем, кого когда-то предали. Новый виток жизни. Новый выбор.

И новая история, только начинавшаяся.