Азбука из кармана

Мир Николая Федосеича сузился до размеров комнаты, но углубился до бездны. Он всё понимал. Понимал шёпот врачей за дверью, понимал заботливую суету дочери, понимал музыку из наушников внука Саши — низкий, бубнящий ритм, от которого щемило в висках. Но сказать мог только одно: «Да-да-да». Это слово вышло целым и невредимым из того шторма, что пронёсся у него в голове, и теперь жило отдельно, как единственный выживший в кораблекрушении.

Раньше Николай Федосеич был мастером на все руки и главным сказочником во дворе. Теперь его руки лежали на коленях, чуть подрагивая, а сказки молчали где-то очень глубоко. Пока однажды Саша, копаясь в старом комоде, не нашёл «спасательный круг» — тяжёлый, блестящий диск от стационарного телефона.
— Дед, смотри, ретро!

Николай Федосеич посмотрел. И протянул руку. Палец, не совсем послушный, с трудом попал в отверстие для цифры «1». Он провёл им по дуге до упора. Раздался тихий, механический трр-р-р-р.
Звук детства.
Звук прошлого века.
Звук связи.

Саша недоумевал, пока дед не поставил диск на журнальный столик и не начал — медленно, настойчиво — стучать по нему костяшками пальцев.
Тук.
Тук-тук.
Тук-тук-тук-тук.

— Ты… хочешь позвонить? — спросил Саша.

Дед отрицательно качнул головой. «Да-да-да» было не нужно. Он снова повторил серию ударов.

Тук.
Тук-тук.

И тут Сашу осенило. Это же не просто стук. Это цифры.

«1». Потом «2». «12»? Часы? Время?

Дед, видя его напряжение, снова прошёлся пальцем по диску от «1» до «0».

Трр-р-р-р.

А потом стукнул:

Тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Шесть раз.

— «10» и «6»? — Саша нахмурился. — «10» и «6»… Буква! Это же старая телефонная азбука! «1» — это «А», «Б», «В», «Г»… «2» — «Д», «Е», «Ж», «З»! Ты набираешь буквы?

В глазах старика блеснуло то, что Саша не видел очень давно. Огонёк. Не просто понимания — надежды, что его наконец-то услышат. Он кивнул. Один раз. Чётко.

Так началась их великая работа.

Азбука из кармана.

Нет — не из кармана.

Из прошлого.

Диск стал их телеграфным аппаратом, а стук костяшек — морзянкой их частного мира.

Дед был терпеливым учителем. Он стучал медленно, повторяя цифры, пока Саша с листком бумаги в руке не догадывался:

«3-3-3» — это «Ф», потому что на тройке были «Ф», «Х», «Ц».
«4-4-4-4» — «Щ», самая долгая буква.

Первым законченным словом было «Ч-А-Й».

Николай Федосеич указал на кухню. Саша принёс чашку, и дед впервые после болезни улыбнулся осмысленно. Не той пугающей, застывшей улыбкой, а настоящей.

Он был понят.

Дни потекли иначе. Журнальный столик стал священным местом.

Они «разговаривали» о простом:

«П-О-Г-О-Д-А» — дед стучал и показывал на солнце за окном.
«С-О-Б-А-К-А» — они смотрели передачу про животных.

Саша приносил книжки, и дед, водя пальцем по строчкам, стуком указывал на понравившиеся слова:

«Д-У-Б».
«Р-Е-К-А».
«С-К-А-З-К-А».

Его внутренний мир, казавшийся молчаливой пустыней, оказался полон нетронутых, прекрасных образов.

Но однажды стук стал другим.

Тяжёлым.

Не таким, как обычно.

Николай Федосеич набрал долгое слово, с множеством повторяющихся цифр. Саша, уже наловчившийся, быстро записал:

«П-Р-О-Щ-А-Й».

Саша похолодел.

— Что «прощай»? Куда? Я не уезжаю…

Дед мягко тронул его руку, а потом положил свою ладонь себе на грудь, на сердце. И повторил:

Тук-тук-тук-тук-тук-тук…

П-Р-О-Щ-А-Й.

— Нет, — отрезал Саша, отстраняясь. — Не надо такого. Давай лучше про погоду. Или про чай.

Он испугался.

Испугался этого слова, выстуканного с такой неотвратимой нежностью.

Но дед был настойчив.

Каждый день, среди слов «Х-Л-Е-Б» и «Т-Е-Л-Е-В-И-З-О-Р», он возвращался к нему:

«П-Р-О-Щ-А-Й».

И добавлял новые:

«Н-Е».
«Б-О-Й-С-Я».

— Как не бояться? — вырвалось у Саши, когда он больше не мог держать это в себе. — Как не бояться, когда ты… когда ты так говоришь?

Николай Федосеич задумался.

Потом начал стучать.

Долго.

Целое послание.

Саша записывал, сбиваясь, чувствуя, как ком подступает к горлу:

«Я Н-Е У-Х-О-Ж-У.
Я О-С-Т-А-Ю-С-Ь.
В С-К-А-З-К-Е П-Р-О Д-У-Б.
В З-В-У-К-Е Д-О-Ж-Д-Я.
В Т-В-О-Е-М П-О-Ч-Е-Р-К-Е.
П-Р-О-Щ-А-Й — Э-Т-О К-Л-Ю-Ч.
Ч-Т-О-Б-Ы О-Т-К-Р-Ы-Т-Ь.»

Он отложил диск и посмотрел на внука.

В его глазах стояла вся мудрость, вся тишина, все невысказанные сказки. И бесконечная любовь.

Он не прощался потому, что уходил.

Он прощался потому, что оставался.

Навсегда.

Но в другом виде.

В дубе за окном, в звуке дождя по крыше, в этой самой азбуке, которая теперь навсегда будет для Саши не просто цифрами, а голосом деда.

Саша не смог сдержать слёз. Они текли тихо, не размывая записанные на листке слова.

Он взял дедову руку — ту самую, что выстукивала для него целый мир, — и прижал к своей щеке. Пальцы были прохладными и шершавыми. Такими родными.

— Я понял, — прошептал Саша. — Я услышал.

Николай Федосеич кивнул.

Он больше не стучал.

Он просто сидел, держа внука за руку, глядя в окно, где ветер качал ветви того самого дуба.

В его молчании теперь не было плена.

Было спокойствие.

Завершённость.

Он передал свой последний, самый важный ключ.

На следующее утро его не стало.

Тихо, во сне.

Как будто кто-то бережно положил трубку после долгого и хорошего разговора.

На похоронах Саша положил в карман пиджака тот самый телефонный диск.

И когда боль утраты накрывала с головой, он доставал его и клал на ладонь.

Он не стучал по нему.

Он просто держал.

И чувствовал, как сквозь холод металла проступает тепло.

Не физическое.

Другое.

Как тихий, далёкий, нежный трр-р-р-р —

звук связи, которую уже ничем не разорвать.

Потому что прощание было сказано.

Ключ — передан.

Азбука — выучена.

И теперь ему, Саше, предстояло научиться читать целый мир — в каждом шорохе листвы и в каждом тихом звуке — голосом своего деда.