Баба Перпетуя

Катя сидела на кухне и смотрела, как остывает чай. Третья кружка за вечер. Третья попытка согреться изнутри, хотя на улице был май, и в форточку тянуло тёплым ветерком с запахом сирени.

В комнате было тихо. Слишком тихо для субботнего вечера. Телефон молчал уже четвёртый день — с тех пор, как Максим сказал: «Знаешь, Кать, ты хорошая, но мне нужно подумать». И ушёл. Думать он собирался уже две недели, а Катя собирала по углам его забытые носки и пыталась понять, где свернула не туда.

Подруга Ленка сказала: «Забей, новых найдёшь». Мама сказала: «Надо было борщ варить чаще». А бабушка, восьмидесятилетняя, с хитрым прищуром, сказала вчера по телефону:

— А сходи-ка ты, Катерина, к бабе Перпетуе. Она на краю города живёт, в старом доме у речки. Все кому надо — ходят. И мужики после этого находятся. Хорошие, работящие.

Катя тогда только отмахнулась: бабушкины сказки. Но сегодня, в воскресенье, когда солнце садилось за многоэтажки, а подруги разъехались по свиданиям и семьям, она вдруг поймала себя на мысли, что готова на всё. Даже к знахарке. Даже к бабе Перпетуе с её странным именем.

Она накинула лёгкую кофту, сунула ноги в кеды и вышла из дома. Навигатор показывал, что идти минут сорок — через парк, через мост, в старую часть города, где ещё сохранились деревянные дома с резными наличниками.

— Перпетуя, — пробормотала Катя, переходя мост. — И как только родители такое имечко придумали?

Речка внизу блестела в лучах заходящего солнца, где-то лаяла собака, и пахло свежескошенной травой. Катя и не заметила, как напряжение последних недель начало потихоньку отпускать.

Вскоре она стояла у калитки нужного дома. Старого, но ухоженного, с палисадником, полным цветов, и резным петухом на крыше.

Калитка была не заперта.

Катя поднялась по ступенькам и постучала в дверь.

-Входи- послышался хриплый старческий голос.

Катя зашла в коридор, и заглянув в зал, оцепенела от ужаса. Посреди комнаты, на двух табуретках, стоял гроб с покойником, а в голове гроба сидела в кресле бабка.

Катя вцепилась в дверной косяк так, что побелели костяшки. Ноги стали ватными, а сердце, кажется, вообще перестало биться. В голове пронеслась мысль: "Бабушкины советы меня убьют. Буквально".

В гробу лежал старичок — сухонький, с добрым морщинистым лицом и аккуратно сложенными на груди руками. Он выглядел настолько мирно, словно просто прилёг отдохнуть после обеда. Если бы не свечи по углам и не запах ладана, смешанный с чем-то травяным.

Баба Перпетуя — а это, без сомнения, была она — сидела в старом кресле с высокой спинкой, вязала длинный полосатый носок и совершенно спокойно поглядывала на гостью поверх очков.

— Чего встала, как вкопанная? Проходи, не сквознячь, — строго сказала она, перебирая спицами. — И дверь закрой, комары налетят.

Катя автоматически закрыла дверь, но продолжала стоять на пороге, не в силах оторвать взгляд от покойника.

— А это... это кто? — выдавила она наконец, кивнув в сторону гроба.

— Дед мой, Степан, — буднично ответила баба Перпетуя, даже не взглянув на покойника. — Вчера преставился. Хоронить завтра будем, а пока пусть полежит, привыкну. Мы с ним шестьдесят лет вместе прожили, как я без него сразу-то? Вот сижу, вяжу, разговариваю потихоньку. Он слушает.

Катя сглотнула. Ей показалось, или уголок губ покойника чуть дрогнул в лёгкой улыбке?

— Вы... вы с ним разговариваете?

— А то, — баба Перпетуя отложила вязание и внимательно посмотрела на Катю. — Он пока свежий, всё слышит. Потом уже, после похорон, реже будет приходить, во снах больше. Но первые три дня — самое время поговорить, если что не договорили. Ты садись, не бойся. Степан добрый был, мухи не обидит. Чай будешь?

Катя, совершенно ошалев от происходящего, кивнула и села на табуретку, стараясь держаться как можно дальше от гроба, но ближе к выходу. Баба Перпетуя кряхтя поднялась, налила из пузатого чайника в кружку душистого травяного чая и поставила перед Катей.

— Пей. Мята, зверобой, ещё кое-что по секрету. Нервы успокаивает. А то трясёшься вся, как осиновый лист. Рассказывай, зачем пришла. По глазам вижу — любовь у тебя на уме.

-Не выходит у меня с личной жизнью. Появляется парень. вначале всё хорошо. а потом исчезает- грустно рассказала Катя.

Баба Перпетуя слушала, не перебивая, и только спицы мелькали в её руках — носок уже почти довязан, только пятка осталась. Катя рассказала про Максима, про его "мне нужно подумать", про носки, которые до сих пор лежат в ящике, потому что выкинуть жалко, а напоминают больно. Про других парней — трёх за последние два года — и про то, как всё заканчивалось одинаково: сначала внимание, цветы, обещания, а потом холодность, редкие сообщения и полное исчезновение.

— И что со мной не так? — всхлипнула Катя, комкая в руках носовой платок, который баба Перпетуя ей сунула ещё в начале разговора. — Я же стараюсь! Готовлю вкусно, не пилю, не требую ничего лишнего. Свои интересы есть, работа нормальная. Почему они уходят?

Баба Перпетуя отложила вязание, сняла очки и внимательно посмотрела на Катю. Взгляд у неё был неожиданно острый, пронзительный, как будто она видела не только лицо, но и всё, что за ним прячется.

— А ну-ка, дай руку, — велела она.

Катя протянула ладонь через стол, стараясь не смотреть в сторону гроба, хотя краем глаза заметила, что дед Степан как-то особенно мирно лежит, и даже свечи горят ровно, без копоти.

Баба Перпетуя долго водила корявым пальцем по линиям, что-то шептала, потом закрыла глаза и замерла. Катя сидела тихо, боясь дышать. Где-то на кухне мерно тикали ходики, за окном лаяла собака, а в комнате пахло травами, ладаном и ещё чем-то сладковатым, похожим на сушёную малину.

Старуха открыла глаза и тяжело вздохнула.

— Нет на тебе порчи, касатка. Венца безбрачия нет. Проклятия родового тоже нет, — голос её звучал глухо, как из бочки. — Но есть одна загвоздка. Сидит в тебе обида старая. На кого-то из мужчин. Не на этих, не на Максимов твоих. Глубже. С детства, что ли.

Катя нахмурилась:

— На отца, что ли? Он нас с мамой бросил, когда мне пять было. Я его почти не помню.

— Не на отца, — баба Перпетуя покачала головой. — На деда. На своего деда по матери. Он жив ещё?

— Жив, — Катя удивилась. — Мы с ним не общаемся. Он, когда бабушка умерла, женился во второй раз и про нас забыл. Мама обижается, я как-то тоже... А при чём тут дед?

Баба Перпетуя поднялась, подошла к старому дубовому шкафу и достала оттуда засаленную колоду карт. Карты были старые, с потёртыми краями, и на каждой — странные символы, похожие на цветы и звёзды.

— При том, милая, что обида на кровь — самая тяжёлая. Она как камень на шее. Ты её носишь, а сама не замечаешь. И мужики твои эту обиду чуют. Подсознательно. Им кажется, что ты холодная где-то внутри, что не доверяешь до конца. Вот они и сбегают.

Катя сидела, потрясённая. В голове проносились обрывки воспоминаний: дед на последней встрече, лет десять назад, его новая жена с недобрым взглядом, мамины слёзы после того визита. Она действительно старалась не думать об этом. Закрыла тему и забыла.

— И что делать? — спросила она шёпотом.

— Лечить, — просто ответила баба Перпетуя и начала раскладывать карты на столе, прямо перед гробом. — Степан, ты не спишь? Подскажи, если что не так.

Внезапно раздался стук в дверь и вошёл симпатичный парень лет тридцати со светлыми волосами. Он подошёл к бабе Перпетуи и вручил ей бутылку с каким то алкоголем.

-Выпьем, внуки мои- сказала бабка, доставая из под кресла три граненых стакана.- Садись с нами, Антоша- обратилась Перпетуя к парню...

Катя смотрела на вошедшего парня и чувствовала, как её щёки начинают предательски розоветь. Светлые волосы, аккуратно уложенные, ясные голубые глаза, лёгкая небритость, которая сейчас в моде, и простая белая футболка, под которой угадывались спортивные плечи. Он был похож на голливудского актёра из романтических комедий, которого случайно занесло в этот странный дом с гробом посреди комнаты.

Антоша — именно Антоша, а не Антон — поставил бутылку на стол и только тут заметил Катю. Их взгляды встретились, и парень слегка растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Ой, бабуль, а у тебя гости, — сказал он, и голос у него оказался приятный, низкий, с лёгкой хрипотцой. — Здравствуйте. Не помешал?

— Садись, не мельтеши, — баба Перпетуя уже разливала по стаканам мутноватую жидкость. — Катя, это Антон, внук мой. Антон, это Катя. Познакомьтесь, пока я живая. А то Степан вон лежит, помирать, видите ли, надумал, теперь я за вас отвечаю.

Дед Степан, разумеется, никак не отреагировал, но Кате показалось, что в комнате стало как будто теплее.

Антон сел напротив Кати, и она отметила, что у него смешные ямочки на щеках, когда он улыбается. И что он, кажется, тоже смущён не меньше её.

— Очень приятно, Катя, — сказал он, протягивая руку через стол. — А вы к бабуле по какому вопросу? Если приворот делать, то я сразу предупреждаю: она это не любит. Говорит, вмешательство в чужую волю грех.

— Я... — Катя запнулась, потому что рука у Антона была тёплая и сухая, и почему-то от этого простого рукопожатия у неё мурашки побежали по спине. — Я по личному. По поводу... ну, отношений.

— А, — понимающе кивнул Антон. — Это она умеет. Мне вон тоже помогла. Я два года после развода в себя прийти не мог, а она меня травами отпоила и сказала: «Жди, внук, твоя придёт, когда перестанешь искать». Я перестал, и вроде полегчало.

— И пришла? — почему-то спросила Катя.

— Пока нет, — улыбнулся Антон, и ямочки стали глубже. — Но я теперь не переживаю. Значит, ещё не время.

Баба Перпетуя тем временем разлила напиток по стаканам, подняла свой и строго посмотрела на молодых людей.

— Ну, будем. За знакомство. А потом, Катя, я тебе скажу, что с твоим делом делать. Антошка, ты налей Степану тоже, вон рюмочка стоит отдельно. Он хоть и покойник, а за молодых всегда выпить любил.

Антоша послушно наполнил стакан и поставил рядом с покойником.

-Бабушка, вот грибочки, закусывай пожалуйста. И ты, Катя, не смущайся.

Выпили по одной, потом по второй... Антоша откинулся на спинку стула, с наслаждением закурил. Бабке это не понравилось ...

— А ну погаси! — рявкнула баба Перпетуя так, что Антоша поперхнулся дымом и закашлялся. — Ты где находишься, ирод? Тут Степан лежит, ему завтра на тот свет отправляться, а ты ему лёгкие табаком травишь? Он при жизни курить не мог — астма замучила, а ты тут надругаешься!

Антоша виновато затушил сигарету прямо в цветочном горшке (к счастью, с кактусом) и извиняющееся посмотрел на Катю.

— Прости, бабуль, привычка. Я на улицу выйду, если что.

— Сиди уж, — смягчилась старуха. — Грибочки давай сюда. Катя, ты ешь, не стесняйся. Опята, свои, лесные. Антошка в прошлом году насобирал, засолил. Хороший хозяин растёт, женить скоро надо.

Антоша покраснел до корней волос и уставился в стол. Катя тоже покраснела и уставилась в грибочки. Тишина повисла в комнате, только свечи потрескивали да дед Степан мирно лежал в гробу, словно одобрительно поглядывая на происходящее.

Баба Перпетуя довольно крякнула, глядя на смущённую парочку, и продолжила:

— Ладно, Катя, давай о деле. Ты, значит, на деда своего в обиде. Надо эту обиду снимать. Есть у меня один способ. Антошка, сгоняй-ка в чулан, принеси вон ту шкатулку, что на верхней полке стоит, за банками с вишней.

Антоша послушно вскочил и через минуту вернулся с небольшой деревянной шкатулкой, покрытой затейливой резьбой. Баба Перпетуя открыла её, и Катя увидела внутри старую фотографию, несколько высохших цветов, пожелтевшие письма и маленькое серебряное колечко.

— Это вещи твоего деда, — сказала старуха, глядя на Катю в упор. — Вернее, не твоего, а одного человека, который на него очень похож по судьбе. Степан, ты не спишь? Подтверди, если что не так.

И тут произошло нечто, от чего у Кати волосы зашевелились на затылке. Свеча, стоявшая у изголовья гроба, ярко вспыхнула и погасла. А потом зажглась снова, но уже ровным, спокойным пламенем.

— Вот видишь, — кивнула баба Перпетуя, как будто ничего особенного не случилось. — Степан подтверждает. Значит, правильно я говорю. Катя, ты должна простить своего деда. Не для него — для себя. Потому что пока ты носишь эту обиду, ты закрыта для настоящей любви. Антошка, налей-ка ещё по одной. За прощение.

Выпили. Катя почувствовала как пьянеет, ей захотелось в туалет. Она поднялась, но её пошатнуло в сторону и она схватилась руками за гроб, нога предательски подвернулась, табуретки заскрипели, подкосились, и Катя опрокинула гроб с покойником. Степан вывалился из гроба, перевернулся и нелепо раскинув руки, застыл в смешной позе на полу...

В комнате повисла мёртвая тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Катя замерла, всё ещё держась за край перевёрнутого гроба, и с ужасом смотрела на то, что натворила. Дед Степан лежал на полу лицом вниз, одна рука подвернулась под тело, другая была неестественно вытянута в сторону, а ноги так и остались лежать на опрокинутом гробу.

— Ой... — только и смогла выдавить Катя.

Антоша поперхнулся грибом и застыл с открытым ртом. Баба Перпетуя медленно, очень медленно перевела взгляд с покойника на Катю, и в её глазах плескалось что-то странное — смесь ужаса, гнева и... неужели смеха?

— Ты... — начала старуха тихо, но в этом «ты» слышался гром небесный. — Ты что наделала, окаянная?!

— Я не специально! — закричала Катя, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Я в туалет хотела! Нога подвернулась! Я сейчас... я всё исправлю!

Она бросилась поднимать деда Степана, но от выпитого и от ужаса силы оставили её. Покойник даже не шелохнулся. Антоша наконец очнулся от ступора, вскочил и кинулся помогать. Вдвоём они кое-как приподняли деда, но тот был тяжёлым и безвольно обвисал в их руках.

— Давайте его обратно, — пропыхтел Антоша, пытаясь придать деду Степану приличную позу. — Осторожнее, голову не уроните!

— А головой кто думал?! — запричитала баба Перпетуя, но с места не сдвинулась, только всплеснула руками. — Ох, Степан, Степан! Шестьдесят лет прожили, ни разу не роняла, а тут какая-то... на тебе!

Баба Перпетуя поднялась с кресла с такой тяжёлой, величественной медлительностью, что Катя поняла: сейчас её испепелят на месте. Взглядом. Без всякой магии.

— Ты... — начала старуха, и голос её звенел, как натянутая струна. — Ты хоть понимаешь, что натворила?

Катя стояла ни жива ни мертва. Антоша всё ещё держал деда Степана за плечи, не зная, то ли продолжать запихивать его обратно, то ли бросить и бежать. Покойник лежал на полу в той же нелепой позе, и вид у него был до того несчастный, что Кате захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас.

— Я... я заплачу! — выпалила она. — Я всё сделаю! Я гроб новый куплю! Я... я не знаю, что делают в таких случаях!

Баба Перпетуя сделала глубокий вдох, потом выдох. Потом ещё один. И вдруг — совершенно неожиданно — махнула рукой.

— А, ладно. Всё равно завтра хоронить. Степан мужик крепкий, выдержит. Помогай давай, Антошка, заносите его обратно. Только аккуратно, ради бога.

Антоша и Катя, пыхтя и краснея, кое-как водворили деда Степана на место. Катя всё бормотала извинения, поправляла ему руки, одёргивала пиджак и чувствовала себя последней дрянью. Когда гроб наконец встал на место, она перевела дух и посмотрела на бабу Перпетую.

Старуха стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на неё странно — вроде и строго, а вроде и с каким-то новым интересом.

— Ну, Катерина, — сказала она наконец. — Двух дел ты сегодня добилась. Первое — чуть инфаркт мне не устроила. А второе... Ты посмотри на Антошу.

Катя послушно посмотрела на Антошу. Тот стоял, всё ещё красный, взлохмаченный, но на губах его блуждала странная улыбка.

— А чего смотреть? — не поняла Катя.

— А то, милая, что ты его рассмешила. Он тут полгода ходит как в воду опущенный, после развода своего. А тут ты со своим полётом — и он улыбается. Впервые за полгода. Я, может, и знахарка, но таких совпадений не бывает.

Катя перевела взгляд с бабы Перпетуи на Антошу. Антоша смотрел на неё и улыбался всё шире. И от этой улыбки у Кати вдруг потеплело где-то в груди, несмотря на весь ужас происходящего. Катя сходила в туалет, через несколько минут вернулась.

— А теперь садитесь оба, — скомандовала баба Перпетуя. — Будем чай пить и про жизнь говорить. А про деда Степана не беспокойтесь — он мужик понимающий, не обидится. Правда, Степан?

Кате показалось, или свеча у изголовья чуть дрогнула, словно в знак согласия? Но она решила, что это просто сквозняк. Потому что если начинать бояться каждого сквозняка в этом доме, можно с ума сойти.

-Вот вы с покойником возились, надо вам баню посетить, обмыться- строго сказала баба Перпетуя- Антоша, займись этим, иди растопи

Антоша поперхнулся чаем и уставился на бабушку круглыми глазами.

— Бабуль, ты чего? Какая баня? Ночь на дворе!

— А то, что с покойником возиться — дело нечистое. Вы его руками трогали, переворачивали, таскали. Надо очиститься, — баба Перпетуя говорила тоном, не терпящим возражений. — Не смыслите ничего, молодёжь, а я за вас отвечай потом? Иди давай, растопи. У меня дрова в предбаннике сухие, растопка готова. Через полчаса чтоб пар был.

Катя открыла рот, чтобы сказать, что она вообще-то домой собиралась, что у неё завтра дела, что она не готова к бане с незнакомым парнем посреди ночи, но баба Перпетуя так глянула на неё, что все слова застряли в горле.

— И ты, Катерина, не возражай. Мне твоё здоровье дороже, чем твои капризы. После такого стресса да после самогона — баня самое лучшее лекарство. Антошка, полотенце чистое ей дашь. И простынь. А я пока тут посижу, со Степаном поговорю, чтоб не серчал.

Антоша вздохнул, поднялся и направился к двери. У порога обернулся, посмотрел на Катю с каким-то странным выражением — вроде и виноватым, а вроде и весёлым.

— Вы не бойтесь, Кать. Баня у нас хорошая, жаркая. Я мигом.

И вышел.

Катя осталась наедине с бабой Перпетуей и дедом Степаном. Тишина в комнате стала какой-то густой, почти осязаемой. Старуха снова взялась за вязание, и спицы мерно постукивали: цок-цок-цок.

— Баба Перпетуя, — решилась наконец Катя. — А вы не боитесь? Ну, с покойником в одной комнате спать?

— Чего ж бояться? — удивилась старуха, не отрываясь от вязания. — Он мой муж. Шестьдесят лет вместе. Он меня при жизни не боялся, и я его после смерти не боюсь. Мы и так всю жизнь в одной комнате спали. Чего теперь-то?

Катя задумалась. Логика в этом определённо была.

— А вы правда с ним разговариваете?

— Правда, — кивнула баба Перпетуя. — Он пока тут, слышит всё. Вот ты сейчас сидишь, а он на тебя смотрит и думает: «Хорошая девка, жалко, что гроб мой уронила». Но не злится. Он добрый.

Катя поёжилась. Ей показалось, или в комнате действительно стало чуть теплее?

— А вы откуда знаете, что он думает?

— Так я ж знахарка, — просто ответила старуха. — Моё дело — знать. И твоё дело — знать, Катерина. Антошка — парень хороший. Не пьёт, не курит почти, работает, дом свой хочет строить. Ты присмотрись к нему, пока в бане будете.

— В бане? — Катя поперхнулась. — В смысле — вместе, что ли?

— А как же? — баба Перпетуя подняла на неё удивлённые глаза. — Баня одна. Париться вместе будете. По-честному. Не бойся, не съест он тебя. Я ему скажу, чтоб вёл себя прилично. А если что не так — кричи, я рядом.

Катя почувствовала, что краснеет так, что щёкам горячо. Она открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент с улицы донеслось:

— Бабуль, я растопил! Идите, пока жар не ушёл!

Баба Перпетуя отложила вязание, поднялась и строго посмотрела на Катю:

— Иди. И помни: что в бане случится — то судьба. Не сопротивляйся.

Катя встала, постояла немного и снова села:

- Баба Перпетуя, а можно мне ещё стаканчик?- робко и совсем тихо спросила она у бабки.

Баба Перпетуя посмотрела на Катю долгим, проницательным взглядом. В глазах старухи заплясали весёлые искорки — впервые за весь этот странный вечер.

— Смелая ты, девка, — усмехнулась она. — Сначала гроб с покойником опрокинула, потом с внуком моим в баню идти отказываешься, а теперь ещё и налить просишь. Ну, давай, на посошок.

Она снова достала из-под кресла бутылку и плеснула в Катин стакан совсем чуть-чуть, на донышко.

— Это чтобы храбрости добавить. А то сидишь, как мышка, трясёшься. Антошка парень хороший, не обидит. Иди давай, не томи.

Катя залпом выпила, зажмурилась, закашлялась и встала уже более уверенно. В голове приятно шумело, страх перед баней и голым Антошей (почему-то она сразу представила его именно голым) отступил куда-то на задний план.

— А полотенце? — спросила она. — Вы говорили, полотенце дать.

— О, заговорила! — обрадовалась баба Перпетуя. — Антошка там всё приготовил, не боись. Иди, иди, а то остынет пар.

Катя вышла в коридор, потом на крыльцо. Ночной воздух обжог лицо прохладой, пахло мокрой травой и дымком. В глубине двора виднелся тёмный сруб бани, из трубы которого уже вился лёгкий дымок, а в окошке горел тёплый жёлтый свет.

Антоша стоял на крыльце бани, поджидая её. В руках он держал охапку полотенец и две деревянные шайки.

— Идёмте, Кать, — позвал он, и голос его в ночной тишине прозвучал как-то особенно мягко. — Не бойтесь, я буду в предбаннике сидеть, если что. Бабушка велела не стеснять вас.

Катя подошла ближе, чувствуя, как колотится сердце. Луна вышла из-за облаков, осветив его лицо — светлые волосы, ямочки на щеках, чуть смущённую улыбку.

— А вы... вы правда не будете подглядывать? — спросила она и сама удивилась своей смелости.

— Честное слово, — Антоша приложил руку к груди. — Я вообще в парную сначала пойду, а вы в предбаннике посидите, попарьтесь ногами, если хотите. А потом наоборот. Бабушка сказала — баня очищает. И от грехов, и от страхов, и от плохих мыслей.

Катя шагнула через порог бани, и тёплый, пахнущий берёзой и мятой воздух окутал её со всех сторон. В предбаннике горела свеча, на лавке лежали чистые простыни и два пушистых полотенца.

— Располагайтесь, — сказал Антоша и исчез за дверью в парную, откуда сразу же донёсся шипенье пара и довольное покряхтывание.

Катя осталась одна. Свеча мерцала, где-то за стеной шумела вода, и вдруг ей стало хорошо и спокойно. Так хорошо, как не было уже давно — может, с самого детства, когда она ездила к бабушке в деревню.

Она разделась, завернулась в простыню, села на лавку и закрыла глаза. Где-то рядом, за тонкой дощатой стеной, парился светловолосый парень с ямочками на щеках, который не подглядывает, потому что бабушка велела не стеснять. И от этой мысли Кате стало вдруг очень тепло.

Наконец дверь открылась и Антоша вышел

Катя вздрогнула и инстинктивно поплотнее закуталась в простыню, хотя в предбаннике было темновато и сквозь щели в досках пробивался только лунный свет.

Антоша стоял на пороге, и вид у него был... как у только что вылезшего из печи домового. Раскрасневшийся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, в руках — берёзовый веник и большое полотенце, которым он вытирал грудь. Катя отвела глаза, но краем глаза всё равно заметила, что грудь у него широкая, а плечи — будто он всю жизнь дрова колет, а не в офисе сидит.

— Ох, хорошо, — выдохнул Антоша и плюхнулся на лавку напротив Кати. — Давно так не парился. Бабушка говорит, что в бане все болезни выходят. И душевные тоже.

Он повернулся к Кате и вдруг замер. В полумраке предбанника их глаза встретились, и Катя почувствовала, как сердце пропустило удар. Антоша смотрел на неё как-то по-новому — не как на случайную гостью, которая опрокинула гроб, а как на... Катя даже не знала, как это назвать.

— Кать, — тихо сказал он. — А можно тебя спросить?

— Спрашивай, — ответила она, удивляясь, что перешла на «ты».

— А ты зачем к бабушке пришла? Ну, на самом деле? Не для галочки же, среди ночи, через весь город?

Катя помолчала. Потом тихо ответила:

— У меня личная жизнь не складывается. Парни уходят. Бабушка посоветовала. Сказала, баба Перпетуя поможет.

— И помогает? — в голосе Антоши послышалась улыбка.

— Не знаю пока, — честно сказала Катя. — Мы только начали. И потом... ну, ты видел, чем это закончилось.

Она кивнула в сторону дома, где остался лежать перевёрнутый, а потом водворённый на место дед Степан.

Антоша фыркнул и засмеялся. Смех у него оказался заразительный, и Катя тоже улыбнулась, а потом и засмеялась — сначала тихо, а потом всё громче, вспоминая, как она вцепилась в гроб, как он покачнулся, как дед Степан нелепо вывалился наружу.

— Ой, не могу, — простонал Антоша, держась за живот. — Ты бы видела своё лицо в тот момент!

— А ты бы видел своё! — ответила Катя сквозь смех. — Ты стоял с открытым ртом и держал деда за ногу!

Они хохотали вдвоём, сидя на лавке в полутемном предбаннике, и Катя вдруг поняла, что давно так не смеялась. Так искренне, так легко, так по-настоящему.

Когда смех наконец стих, Антоша посмотрел на неё и сказал уже серьёзно:

— Кать, а может, это и есть помощь? Бабушка ведь не всегда травами лечит. Иногда она просто сводит людей вместе. В нужное время. В нужном месте.

Катя замерла. В предбаннике было слышно, как потрескивают дрова в каменке и где-то далеко поёт ночная птица.

— Ты это к чему? — спросила она шёпотом.

— К тому, — Антоша вдруг взял её за руку, и его ладонь была горячей и сухой, — что я, кажется, понял, почему бабушка отправила нас в баню вдвоём. Не только чтобы очиститься.

— А зачем? — спросила Катя, чувствуя, как у неё пересохло в горле.

— Чтобы мы познакомились. По-настоящему. Не за столом, с покойником рядом, а вот так — без прикрас, без масок. В бане ведь всё по-честному. Тут не спрячешься.

Катя смотрела на него и думала: "Господи, какие же у него светлые глаза. И ямочки. И голос... И почему мне так спокойно рядом с ним?"

— Кать, — тихо сказал Антоша. — А можно я тебя поцелую?

И в этот момент за стеной раздался громкий стук в дверь бани и голос бабы Перпетуи:

— Эй, молодёжь! Долго вы там? Я вам пирожков с капустой принесла! С пылу с жару! Открывайте!

-Заходи, бабка. Катя только ещё не парилась- крикнул Антоша.

Баба Перпетуя открыла дверь и вошла в предбанник, держа в руках тарелку, завёрнутую в чистое полотенце. Пахло так вкусно, что у Кати даже в животе заурчало, несмотря на все переживания.

— О, сидят, голубки, — довольно крякнула старуха, оглядывая их обоих. — Антошка, ты чего девушку в парную не пускаешь? Она же мёрзнет, небось.

— Да я... — начал Антоша и покраснел так, что даже в полумраке было заметно. — Я думал, она стесняется. Мы просто разговаривали.

— Разговаривали они, — хмыкнула баба Перпетуя. — Ладно, Катя, иди парься, пока жар не ушёл. А ты, Антоша, иди пирожками закусывай, а то вон какой худой, на тебе жениться некому будет.

Катя поднялась, запахивая простыню поплотнее, и скользнула в парную. Там было жарко, пахло берёзой и мятой, на каменке шипела вода. Она села на нижний полок, прислушиваясь к голосам за дверью.

— Бабуль, — услышала она тихий голос Антоши, — а она хорошая, да?

— Хорошая, — ответила баба Перпетуя. — И ты хороший. Я затем вас и свела. А теперь молчи и пирожки ешь. Пусть попарится, а там видно будет.

Катя улыбнулась в темноте. Ей было жарко, но тепло было не только от пара.

Катя вспомнила что ей завтра на работу

— Ой! — Катя подскочила на полке так резко, что чуть не поскользнулась на мокром дереве. — Завтра же на работу! Понедельник! У меня совещание в девять утра!

Она заметалась по парной, пытаясь сообразить, сколько времени и как быстро можно добраться до дома. Из предбанника донёсся голос Антоши:

— Кать, ты чего там? Ушиблась?

— Нет! — крикнула она, лихорадочно соображая. — Я на работу опоздаю! Мне завтра к девяти!

Дверь приоткрылась, и в щёлку просунулась голова Антоши. Он предусмотрительно смотрел в потолок.

— Кать, ты не переживай. Сейчас попарюсь, и я тебя отвезу. У меня машина. За час домчим, даже выспаться успеешь.

— Правда? — Катя замерла.

— Истинный крест. Только ты давай парься, а то бабушка расстроится. Она ради нас пирожки пекла.

Катя вздохнула, расслабилась и снова села на полок. В парной было хорошо, жарко и вкусно пахло. Она плеснула ковшик воды на каменку, вдохнула обжигающий пар и подумала: "А ведь правда, куда я тороплюсь? Максим всё равно не позвонит. Работа подождёт. А баня — вот она".

Из предбанника доносился приглушённый разговор Антоши с бабой Перпетуей, пахло пирожками и ещё чем-то домашним, уютным. И Катя вдруг поняла, что не хочет уходить из этого странного места, где есть гроб с покойником, сумасшедшая знахарка и светловолосый парень с ямочками на щеках.

— Катя! — крикнул Антоша. — Ты как там? Не уснула?

— Нет, — улыбнулась она в темноте. — Я тут. Мне хорошо.

Потом она вышла, оделась и они с Антошкой уселись в машину и поехали. По пути болтали и смеялись, не заметили как быстро приехали. Катя увидела из машины что на лавочке у входа в подъезд сидит Максим. Он был пьян.

Катя замерла, не веря своим глазам. Максим сидел на лавочке, растрёпанный, в мятой рубашке, и мутным взглядом смотрел на подъездную дверь. В руке он сжимал букет пионов — её любимых, кстати, — который уже порядком завял и выглядел так же жалко, как он сам.

Антоша заглушил мотор и тоже посмотрел на эту картину. Потом перевёл взгляд на Катю.

— Это тот самый? — тихо спросил он.

Катя кивнула. Язык прилип к нёбу.

Максим тем временем заметил машину, заметил Катю и начал подниматься с лавочки. Его качнуло, он схватился за спинку, удержался и двинулся к ним, размахивая букетом.

— Катя! — заорал он так, что в окнах зажёгся свет. — Катя, прости меня! Я дурак! Я понял! Я без тебя не могу!

Антоша вздохнул, открыл дверь и вышел из машины. Катя осталась сидеть, чувствуя, как внутри всё сжимается от знакомого, тоскливого чувства. Сколько раз она мечтала, что он придёт, скажет эти слова, бросится к ногам... А сейчас, глядя на его пьяное, опухшее лицо, она чувствовала только усталость.

— Слышь, парень, — спокойно сказал Антоша, загораживая собой дорогу к машине. — Ты бы проспался сначала. А завтра, трезвым, и разговаривал бы.

— Ты кто такой? — Максим попытался отодвинуть Антошу, но тот стоял как скала. — Это моя девушка! Катя, скажи ему!

Катя вышла из машины. Ноги дрожали, но голос прозвучал твёрдо:

— Максим, ты сам сказал, что нам надо расстаться. Ты ушёл. Я тебя не держала.

— Я ошибся! — он шагнул к ней, но Антоша мягко, но решительно преградил путь. — Я люблю тебя! А это кто? Где ты была всю ночь? С ним, что ли? — он ткнул пальцем в Антошу, и в голосе зазвучала пьяная злость. Верхнее веко его левого глаза слегка подёргивалось.

Катя посмотрела на Антошу. Тот стоял спокойно, но в глазах читалось: «Решай сама. Я приму любое твоё решение».

-Антоша- тихо сказала Катя, заметив что Максим услышал её.

И Катя вдруг поняла, что решать действительно придётся. Прямо сейчас. Здесь. Между пьяным прошлым, которое вдруг вспомнило о ней, и настоящим — с ямочками на щеках и берёзовым веником.

-Уходи, Максим. Я не хочу быть с тобой.

-Ты пожалеешь- злобно прошипел Максим, бросил букет и растоптал его ногами.

Максим развернулся и, пошатываясь, побрёл в темноту, что-то бормоча себе под нос. Растоптанные пионы остались лежать на асфальте — яркие, нежные лепестки вперемешку с грязью.

Катя смотрела ему вслед и чувствовала, как тяжесть, которая жила в груди последние недели, вдруг начала отпускать. Не сразу, не резко, а медленно, словно таял кусок льда.

Антоша молча подошёл к растоптанным цветам, нагнулся, собрал их и выбросил в ближайшую урну. Потом вернулся к Кате.

— Замёрзла? — спросил он просто.

— Нет, — покачала она головой. — Наоборот, как-то... тепло стало.

Он улыбнулся — и ямочки снова появились.

— Это хорошо. Значит, правильно решила.

Катя посмотрела на него. В свете уличного фонаря он казался каким-то совсем родным, будто они знали друг друга сто лет. Хотя прошло всего несколько часов.

— Антош, — сказала она тихо. — Спасибо тебе. За всё. За баню, за пирожки, за то, что отвёз. И за то, что не полез с кулаками на Максима. Я это ценю.

— А чего на него лезть? — пожал плечами Антоша. — Он и так сам себя наказал. Такую девушку потерял.

Катя улыбнулась и вдруг, сама не зная, откуда взялась смелость, встала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Прямо в ямочку.

Антоша замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.

— Кать... — начал он.

— Тихо, — перебила она. — Не говори ничего. Давай просто... давай завтра встретимся. Трезвые. При свете дня. Без покойников и без бывших.

— Давай, — кивнул он. — Когда?

— После работы. В шесть. В кофейне на набережной. Знаешь такую?

— Найду, — пообещал Антоша.

Катя развернулась и пошла к подъезду. На полпути обернулась. Антоша стоял у машины и смотрел ей вслед. Луна светила ему прямо в лицо, и оно было таким открытым, добрым, что у Кати защемило сердце.

— Спокойной ночи, Антоша! — крикнула она.

— Спокойной ночи, Катя! До завтра!

Она зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, вошла в квартиру. В прихожей всё ещё валялись макcимовы носки — она так и не выбросила. Катя посмотрела на них, усмехнулась, собрала в пакет и вынесла на лестничную клетку к мусоропроводу.

А потом легла в кровать и впервые за долгое время уснула сразу, без слёз и без тяжёлых мыслей. И снился ей берёзовый веник, тёплая баня и ямочки на щеках.

Утром она увидела сообщение от Максима: "Зайди в мой вк и посмотри что я опубликовал..." У Кати всё внутри сжалось и похолодело от жуткого предчувствия. Она вспомнила как они с вместе с Максимом снимали и посылали друг другу откровенные фото и видео...

Катя замерла с телефоном в руке. Экран погас, но она всё ещё смотрела на него, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна мысль: "Только не это. Только не это".

Она дрожащими пальцами разблокировала телефон, зашла в приложение ВКонтакте. Руки тряслись так, что пришлось вводить пароль три раза.

Страница Максима открылась. Первое, что она увидела — его новый пост, закреплённый вверху. Текст: "Вот такая у меня бывшая. Скучать буду". А ниже — видео. То самое видео, которое они сняли прошлым летом, когда ездили на море. Дурачились, смеялись, она была в купальнике, но потом... потом купальник куда-то делся, и они просто дурачились дальше, потому что были вдвоём и доверяли друг другу.

Комментарии уже посыпались. Кто-то писал гадости, кто-то ставил смайлики, кто-то просто улюлюкал. Катя смотрела на это и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Нет... нет-нет-нет... — прошептала она, закрывая лицо руками.

Телефон снова завибрировал. Сообщение от Максима: "Нравится? Это только начало. Будешь сукой — ещё не такое выложу. У меня много всего".

Катя выронила телефон на кровать и зарыдала. В голове было пусто, только паника и стыд — липкий, всепоглощающий, уничтожающий.

Телефон снова завибрировал. Потом ещё раз. Начали писать знакомые, подруги, даже коллеги. Катя не могла заставить себя посмотреть.

Вдруг — звонок. Незнакомый номер. Она сбросила. Снова звонок. Она ответила, сама не зная зачем.

— Катя? — услышала она взволнованный голос Антоши. — Катя, ты как? Ты в порядке?

— Откуда... откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Мне бабушка позвонила. Сказала, что чует беду. Велела срочно тебя набрать. Что случилось?

Катя попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался только всхлип. Антоша помолчал секунду, а потом сказал твёрдо:

— Я выезжаю. Сиди дома, никуда не ходи, ничего не отвечай. Я скоро.

И отключился. А Катя осталась сидеть на кровати, глядя в одну точку и слушая, как телефон разрывается от уведомлений.

Катя сидела, но вспомнила о том, что ей пора на работу.

Катя посмотрела на часы — половина девятого. Совещание в девять. Начальник Валерий Дмитриевич, который терпеть не может опозданий. Коллеги, которые уже наверняка увидели это видео и теперь будут шептаться за спиной.

— Господи, — простонала она, закрывая лицо руками. — Как я туда пойду?

Телефон снова завибрировал — эсэмэс от начальника: "Катя, вы где? Совещание через 30 минут. Жду отчёт".

Катя вскочила, заметалась по комнате. В голове было пусто, только паника и стыд. Она подошла к шкафу, достала блузку, юбку, чулки — всё как обычно, как будто ничего не случилось. Но руки тряслись так, что пуговицы не застёгивались.

Телефон снова зазвонил. Антоша.

— Я подъезжаю, — сказал он без предисловий. — Ты собираешься на работу?

— Да, — выдохнула Катя. — У меня совещание. Но я не знаю, как я туда пойду... Там же все...

— Слушай меня, — голос Антоши стал спокойным и уверенным, как у человека, который знает, что делать. — Ты идёшь на работу. Ты делаешь свою работу. Ты не виновата. А я пока с бабушкой поговорю. Она знает, как с такими, как Максим, разбираться. Ты мне веришь?

Катя всхлипнула.

— Верю.

— Тогда открывай дверь. Я провожу тебя до работы. Если хочешь — за руку отведу. Никого не бойся.

Катя подошла к двери, открыла. Антоша стоял на пороге — взъерошенный, запыхавшийся, в той же футболке, что и вчера, но глаза у него были такие надёжные, что у Кати немного отлегло от сердца.

— Пошли, — сказал он и протянул ей руку. — Вместе.

Тем временем Максим наслаждался своими гадостями. Он сидел дома, с похмелья рассылая личные, очень личные файлы друзьям и общим знакомым. Одни поддерживали его, другие просто ржали, но были и такие, которые осуждали и называли Максима ничтожеством. Это его нисколько не смущало. Внутри него горела обида и дикая злость.

Максим откинулся на спинку дивана, довольно ухмыляясь. Телефон в руке нагрелся от беспрерывной отправки файлов. Перед глазами всё плыло после вчерашнего, но злость гнала вперёд лучше любого энергетика.

— Будешь знать, как шлюхой быть, — бормотал он себе под нос, отправляя очередное видео какому-то Вадику, с которым Катя даже не была знакома.

Вот фотка с прошлого Нового года — Катя в одном белье, дурачится. Отправить. Вот видео с дачи — Катя в бассейне, снимает сама себя и смеётся. Отправить. Вот ещё, вот ещё...

Сообщения сыпались одно за другим. Кто-то писал: "Красивая у тебя бывшая, повезло". Кто-то: "Зачем ты так, Макс?" Кто-то просто присылал смеющиеся смайлы. А один старый друг написал: "Ты конченый урод, Максим. Я думал, ты человек, а ты мразь".

Максима это задело. Больше, чем он ожидал.

— Ах ты, — прошипел он и заблокировал друга.

Но внутри что-то ёкнуло. Неприятно. Как будто маленький червячок сомнения шевельнулся где-то глубоко. Максим тут же задавил его новой порцией злости.

— Сама виновата, — сказал он вслух, наливая себе воды из бутылки. — Не надо было шлюхой быть. Не надо было с этим кузнецом... с этим Антошей... или кто он там.

Он снова схватил телефон, зашёл в переписку с Катей и написал: "Ну что, нравится? Это ещё цветочки. Я только начал". И прикрепил ещё одно видео — самое откровенное, которое берег на крайний случай.

Палец завис над кнопкой "отправить".

И вдруг раздался звонок в дверь. Громкий, настойчивый. А потом ещё и ещё.

— Кого там несёт? — проворчал Максим, нехотя поднимаясь с дивана.

Он подошёл к двери, глянул в глазок. На лестничной клетке стояла миловидная девушка в форме курьера, с коробкой в руках.

— Доставка, — сказала она приятным голосом. — Цветы и шары. Распишитесь.

Максим ухмыльнулся: кто-то решил его порадовать? Он открыл дверь. И в ту же секунду девушка-курьер резко сунула коробку ему в руки, а из-за угла вышли двое крепких парней и пожилая женщина с острым взглядом.

— Здравствуй, милок, — сказала баба Перпетуя, заходя в прихожую без приглашения. — А мы к тебе. По очень важному делу. Поговорить надо. О твоей совести, о душе и о том, что бывает с теми, кто девушек обижает.