Бабник: Назад в СССР 2

Мы выскользнули из Мишкиной квартиры, когда часы показывали без четверти одиннадцать. В подъезде, как всегда, воняло кошачьей мочой и жареными котлетами. Маша держала меня за руку так крепко, словно боялась потерять.

— Тебе всё понравилось? — спросила она тихо, чтобы вдруг кто не услышал, пока мы спускались по лестнице.

— А то, — усмехнулся я. — Мишка теперь до следующего дня рождения будет вспоминать, как ты его в щёчку чмокнула.

— Дурак, — толкнула она меня плечом, но в голосе не слышалось обиды. — Я не об этом.

— Ах, вот ты про что? — я притянул Машу к себе. Поцелуй заставил забыть обо всём, и мир вокруг перестал существовать.

— Это было потрясающе, — выдохнул я, когда мы наконец отстранились друг от друга.

— Идём уже, болтун, — она шутливо шлепнула меня по заднице и потянула к выходу.

У подъезда я чуть не столкнулся нос к носу с Мишкиными родителями. Его батя сразу приметил, что я крепко держу Машу за руку, и многозначительно хмыкнул. Тётя Наташа, считав наше смущение, мягко поинтересовалась:

— Уже расходитесь? А то мы с отцом даже побаиваемся заходить, — улыбнулась она, проницательно глядя на нас.

— Да не переживайте вы так. Всё в порядке: все живы-здоровы, драк не было, — заверил я её, стараясь звучать уверенно.

— Ну, мы пойдем? — я невольно замялся под тяжелым взглядом отца друга. — Время уже не детское, а мне ещё девушку провожать, — я покосился на Машу, которая стояла, опустив глаза.

— Идите уже, — буркнул мужчина, доставая ключи и кивком освобождая нам дорогу.

Напряжение тут же спало, и мы наконец-то смогли облегченно выдохнуть.

— До свидания, — пискнула Машка и потянула меня прочь от подъезда.

Только отойдя шагов на двадцать, она наконец выдохнула:

— Блин, ну и напугали они ты меня… Я думала, сейчас начнут нотации читать.

— Да с чего вдруг? — удивился я, глядя на её перепуганное лицо.

— Да мало ли… Что так поздно, что за ручки держимся... Кто их знает?.

Я усмехнулся, притянул её к себе и чмокнул в макушку:

— Не бойся маленькая. Они адекватные люди.

— Проводишь? — спросила Маша, глядя на меня снизу вверх.

— А то, — я крепче сжал её ладонь.

Она улыбнулась и прижалась к моему плечу. Мы брели через дворы, а лето неумолимо заканчивалось. Ночь дышала прохладой, фонари горели вполсилы, а где-то вдалеке лениво перелаивались собаки.

Мы подошли к её дому, когда часы на моей руке показывали — одиннадцать. Ночь была прохладная, августовская; пахло бензином от редких машин во дворе и близкой осенью. Я уже собирался сказать что-то умное о том, как мне повезло с Машей, но тут из темноты подъезда выскочил ОН.

— Маша! Ты где была?! — голос высокий, нервный, с лёгкой истерикой.

Я невольно отшатнулся. Перед нами стоял тот самый очкарик со смешными усиками, которого я приметил вместе с Машей ещё в тот вечер. Мы тогда сидели с Пипой на лавке; он ещё выдал про неё: «Зачётная бабёнка». Я этого персонажа почему-то хорошо запомнил.

Этот тип буквально буравил меня взглядом, полным злости и подозрения. Его лицо скривилось, выражая такую бурю эмоций, что, казалось, из ушей вот-вот пойдёт пар.

— Где тебя носит? Ты на часы смотрела?! Я тут час торчу, думал уже в полицию звонить! — его голос срывался на визг.

Машка закатила глаза и вздохнула так, будто эта сцена повторялась ежедневно.

— Тёма, угомонись, — отрезала она. — Я была у друзей на дне рождения. Всё под контролем.

— Под контролем?! — очкарик аж подпрыгнул. Оправа съехала на кончик носа, а редкая растительность над губой смешно задрожала. — А этот кто такой? — он ткнул пальцем в мою сторону.

Я стоял и пытался сообразить, что за хрен с горы тут нарисовался. Прыщавый «интеллектуал», чьи усики явно не добавляли ему солидности. И какого, спрашивается, лешего он тут орет? Маша про этого кадра мне ничего не говорила.

— Артём, прекрати, — Маша решительно шагнула ко мне и сжала мою руку. Её ладонь была тёплой и уверенной. — Это Лёша. Мой… в общем, мой парень.

У меня внутри всё запело от этих слов.

— А это, — она кивнула на очкарика, — Артём. Мой двоюродный брат. Приехал поступать в МГУ на журфак, экзамены сдал, теперь ждёт места в общаге. Пока у нас живёт.

«Двоюродный брат», — подумал я с облегчением и выдохнул, чувствуя, как разжимаются кулаки. Я-то решил сначала, что это очередной ухажёр, и уже приготовился защищать статус «альфа-самца», а тут реальность оказалась куда прозаичнее.

— А-а, — протянул я, стараясь говорить спокойно. — Ну, тогда понятно, вопросов нет.

— Что тебе понятно? — набычился Артём, но в его голосе уже не было прежней воинственности.

— Что ты за Машу переживаешь, — дипломатично улыбнулся я. — Правильно делаешь. Я бы тоже на твоём месте дёргался, если бы моя сестра в такое время гуляла неизвестно с кем.

Мы постояли ещё минуту. Артём явно не знал, куда себя деть — то ли топать домой, то ли ждать продолжения.

И тут из окна третьего этажа раздался властный окрик:

— Мария! Ты тут?! А ну живо домой, кому сказала!

Это была бабушка — её голос звучал твёрдо и не терпя возражений.

Машка вздрогнула и, поспешно чмокнув меня в щёку, прошептала:

— Всё, я побежала. Спокойной ночи, Лёш. Тёма, пошли, а то нам обоим влетит!

Она рванула к подъезду, Артём потрусил следом, на ходу обернувшись и кивнув мне на прощание.

Тяжёлая дверь хлопнула. Я остался один.

Я шёл домой не спеша, пиная камешки и глядя на звёзды. В голове крутились мысли, а на душе было тепло.

Странно всё складывается. Ещё месяц назад я был никем. Обычный школьник в пионерском лагере, никаких планов на будущее. А теперь… Теперь у меня есть Машка. Есть друзья. Этот двор, где меня знают в лицо. Даже этот чокнутый Артём с его забавными усиками стал частью моей жизни.

Я усмехнулся, поймав себя на том, что улыбка не сходит с лица.

Двоюродный брат… А я-то навоображал себе. Хотя о чём я? Машка сразу же сказала, что бывших у неё нет. Ну, кроме того придурка у кинотеатра, но тот и за ухажёра-то не считается — просто неприятный эпизод. А тут — Машкин брат, будущий журналист. С такими забавными усиками только в «Крокодиле» карикатуры рисовать на его физиономию!

Дверь открыла мама.

— Лёшка, ты где так долго шлялся? Время-то видел сколько?! — она недовольно глянула на меня.

Я усмехнулся, приобнял её за плечи и тихо сказал:

— Мам, всё нормально. Я просто... девушку провожал, вот и слегка задержался.

Она замерла на секунду, а потом махнула рукой:

— Иди уже спать, донжуан.

Я пошёл к себе.

— Лёшка, вставай! — мамин голос ворвался в комнату вместе с запахом жареных пирожков. — А то на линейку опоздаешь!

Я разлепил веки и первым делом наткнулся на роскошный букет гладиолусов, стоявший на столе в вазе. Огромные тёмно-розовые соцветия в утренних лучах выглядели торжественно и даже немного пугающе — как напоминание о том, что беззаботное лето окончательно подошло к концу, и теперь впереди целый учебный год.

Через полчаса я стоял перед зеркалом в прихожей, одетый в форму и с увесистым букетом в руке, чувствуя себя настоящим музейным экспонатом. Пиджак казался тесным, брюки — слишком длинными, а галстук — чересчур тугим.

— Дай-ка посмотрю, — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она внимательно оглядела меня со всех сторон: поправила воротничок, одёрнула пиджак, пригладила вихры на макушке. — Ну, красавец. Жаних! Иди давай, не опаздывай.

Я чмокнул её в щёку и поспешно выскочил за дверь.

У подъезда меня уже ждали. Мишка прислонился к стене с таким видом, будто его сейчас поведут на расстрел. В одной руке он сжимал потрёпанный портфель, в другой — куцый букетик астр, который, казалось, осыплется от малейшего дуновения ветра. Лицо друга выражало такую вселенскую тоску, что я не смог сдержать улыбки.

— Привет, Миха, — поздоровался я. — Чего такой кислый?

— А чему радоваться? — буркнул Мишка, скривившись так, словно съел лимон. — Опять эта физика, эта алгебра… А после уроков ещё и на дополнительные таскаться. Я вообще не понимаю, зачем люди придумали эту чёртову школу.

Рядом с ним стояла Ленка — настоящая красотка в белоснежном фартуке и с огромными бантами. В руках она бережно держала букетик садовых роз, а вот её сумки нигде не было видно.

— А где твой портфель? — спросил я, удивлённо приподняв бровь.

Ленка лишь улыбнулась и многозначительно кивнула в сторону Мишки. Только сейчас я заметил, что тот, помимо своего потрёпанного ранца, прижимает к боку ещё один — синенький, с вышитой на кармашке совой.

— Рыцарь, — хмыкнул я, не скрывая улыбки. — Прямо Дон Кихот с двумя ранцами наперевес.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Мишка. Он переступил с ноги на ногу, неловко перехватывая ношу поудобнее. — У неё портфель тяжёлый. А я сильный.

— Конечно, сильный, — Ленка нежно коснулась его плеча, и её глаза сияли благодарностью. — Мой настоящий герой.

Мишка вспыхнул так стремительно, что даже его уши стали ярко-малиновыми. Он попытался что-то выдавить в ответ, но лишь смущённо кашлянул и принялся с предельным интересом изучать трещины на асфальте.

Первое сентября в этом году выпало на воскресенье, и это стало едва ли не главным подарком судьбы. Все дети в нашем дворе, да и во всей Москве, казалось, светились от радости: каникулы продлились на целые сутки. Маленький, но такой важный бонус к уходящему лету.

Мы двинулись к школе. По пути к нам присоединялись знакомые: Колька из нашего двора, Вера, сестра Серёги, и ещё пара человек из параллельных классов. Нарядные, с букетами наперевес — у всех на физиономиях читалось одно и то же: «Господи, зачем это вообще нужно?»

Ленка шла налегке, помахивая цветами и напевая что-то себе под нос. Мишка пыхтел под тяжестью двух портфелей, но вида не подавал. Я шагал рядом и думал о том, что школа, оказывается, может быть даже... прикольной? Нет, не сама учёба, а это утро. Ощущение, когда ты не один, а в большой компании.

Мы подошли к школе. Наш 9-й «А» уже сбился в кучу у входа: девчонки в белоснежных фартуках, пацаны в строгих пиджаках. Галдели все разом, перебивая друг друга. Кто-то уже умудрился помять букет, кто-то поспешно пудрил нос перед карманным зеркальцем, а кто-то в сотый раз поправлял галстук. Классная руководительница, Татьяна Николаевна, суетилась в центре этой шумной толпы, пытаясь превратить неуправляемую массу в подобие колонны.

— Девятый «А»! Ко мне! Живо! — её голос звучал строго, с явными нотками беспокойства.

А я стоял, щурился на яркое солнце и думал: «Второй шанс, говорите? Что ж, а он чертовски неплох».

— Девятый «А», строиться! — зычно скомандовала Татьяна Николаевна.

И мы построились. Началась линейка. Первый звонок. Сентябрь. Галдёж притих, уступая место официальным речам.

Линейка тянулась бесконечно долго. Директор вещал о важности образования и о том, что новый учебный год должен стать периодом ударного труда. Первоклашки застыли с огромными букетами, напуганные до смерти, а их мамы и бабушки в сторонке украдкой утирали слёзы платочками. Старшеклассники откровенно скучали, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из самых дерзких уже успел свинтить за угол — «подышать воздухом», а на деле — сделать пару быстрых затяжек, пока учителя заняты официозом.

Колокольчик вручили первоклашке — крохотной девчушке с пышными бантами, которую здоровый бугай-старшеклассник нёс на плече. Она звонила изо всех сил, краснея от натуги и восторга. И в этом было что-то настолько настоящее, что даже Лёху, видавшего виды парня из будущего, проняло до глубины души. Он вдруг почувствовал, как предательски защипало в носу.

Потом все хлынули внутрь. Коридоры пахли масляной краской, свежевымытыми полами и общим волнением. Учителя спешили по кабинетам, ученики искали закреплённые за ними классы; кто-то уже умудрился опоздать на первый урок, хотя тот ещё официально не начался.

Мы с Мишкой поднялись на третий этаж, зашли в кабинет и заняли привычное место — третью парту у окна. На столе уже дожидались новые учебники, пахнущие свежей типографской пылью. Я открыл один и наугад пролистал страницы. История СССР. События, которые я когда-то изучал, здесь выглядели совсем иначе.

В класс вваливались одноклассники. Кто-то здоровался, кто-то молча проходил мимо. Ленка уселась впереди, обернулась и заговорщицки подмигнула. Рядом с ней плюхнулся какой-то паренёк, тяжело вздохнул и уставился в окно, где по стеклу уже лениво стекали первые капли дождя.

Зашла Татьяна Николаевна, и класс мгновенно притих. Она оглядела всех поверх очков, поправила стопку журналов и заговорила о планах на год: о дисциплине, оценках и о том, что девятый класс — это первый серьёзный рубеж.

Честно говоря, я слушал её вполуха. Мои мысли витали далеко — у той самой скамейки у Машкиного подъезда.

Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, чертили на нём мутные ручейки. Кто-то в классе зевнул, кто-то шептался на задней парте. Татьяна Николаевна строго цыкнула, и воцарилась тишина.

Я смотрел в окно. На подоконнике мок голубь — нахохлившийся и несчастный. Где-то там, за пеленой дождя и серыми крышами, угадывался центр Москвы — невидимый, но вполне ощутимый. Классный час пролетел незаметно. Мы, казалось, только вошли и расселись по местам, а уже прозвенел звонок на перемену.

Следующим уроком была литература. Учительница, Анна Владимировна — пожилая женщина с идеальной осанкой и седым пучком на затылке, — вошла в класс так бесшумно, что её появление заметили не сразу. Она секунду помедлила у двери, оглядывая притихших учеников, затем неспешно прошла к своему месту, положила журнал на стол и только тогда произнесла:

— Здравствуйте, девятый «А». Поздравляю вас с началом учебного года.

Голос у неё был негромкий, но в классе мгновенно воцарилась тишина. Анну Владимировну побаивались. Не потому, что она кричала или швырялась двойками — она просто смотрела так, что хотелось провалиться сквозь землю, если не выучил стихотворение или забил на домашку.

— Надеюсь, за лето вы не забыли, что такое русская литература, — продолжила она, раскрывая журнал. — А если забыли, у вас будет возможность вспомнить. Сегодня пишем сочинение на тему «Как я провёл лето».

По классу прокатился тихий стон. Я усмехнулся про себя. Сочинение про лето — классика жанра. Писал такие десятки раз в прошлой жизни.

— Без паники, — Анна Владимировна подняла руку. — Это не для оценки, а для теста. Хочу понять, с кем имею дело в этом году.

Она раздала листы, и класс дружно заскрипел ручками. Я уставился в пустую страницу и задумался. Что писать? Про то, как валялся в больнице с пробитой головой? Про драку с хулиганами или про пионерский лагерь? А может, про то, как однажды очутился в чужом теле?

«Нет, — одёрнул я сам себя, — такое строчить точно не стоит. Иначе мигом загремишь в дурку, а это в мои планы на ближайший год совершенно не входило».

Я усмехнулся и принялся набрасывать дежурные фразы про прогулки, речку и прочитанные книги. Ничего особенного — просто чтобы отстали.

Мишка рядом строчил так неистово, будто боялся, что паста в руке вот-вот закончится. Ленка писала аккуратно, задумчиво покусывая губу. Где-то сзади послышался шёпот — кто-то пытался что-то выяснить у соседа, но Анна Владимировна лишь кашлянула, и звук мгновенно стих.

Я дописал последнее предложение, поставил точку и откинулся на спинку стула. За окном всё так же монотонно моросило. Голубь на подоконнике исчез, оставив на стекле лишь мокрый след от лапок.

— Время вышло, — ровно через сорок минут произнесла Анна Владимировна. — Сдаём работы.

Листы зашуршали, поползли по рядам к учительскому столу. Я протянул свой и почувствовал странное облегчение. Первый урок в этом новом для меня времени остался позади.

На перемене стоял невообразимый шум. Коридоры заполнились криками, смехом и топотом сотен ног. Кто-то мчался в столовую за пирожками, кто-то бурно обсуждал учителей, а кто-то просто орал без всякого повода.

Я вышел из класса и прислонился к стене, наблюдая за этой почти забытой суетой. Мишка куда-то испарился, Ленка задержалась у кабинета, болтая с подружками. И тут я увидел её.

Она шла по коридору в компании двух десятиклассниц, не обращая ни на кого внимания. Она прошла мимо, лишь вскользь мазнув по мне совершенно безразличным взглядом.

Девушка буквально дефилировала по коридору в компании двух десятиклассниц, качая бедрами и не обращая ни на кого внимания. Она прошла мимо, лишь вскользь мазнув по мне совершенно безразличным взглядом. И тут я понял: эта цыпочка точно должна быть моей.