Бабочки тоже смеются

Дождь хлестал по стеклу, желая ворваться внутрь, но так и оставался снаружи. В отличие от грома, который просачивался сквозь стены и бил прямо в уши. Молнии отражались в линзах очков бородатого старика, делая их белыми и на мгновение скрывая его глаза.

Старик достал из кармашка халата маленькую конфетку, бросил её на язык и посмотрел на меня. Наверное, пытался понять, что со мной не так и чем я болен. Сделав первое предположение, он наклонился к молодому коллеге и шепнул пару слов. Тот зафиксировал сказанное на бумаге.

Мистер Коллинз, сидевший с другой стороны от старичка, услышал сказанное и застучал по клавишам ноутбука.

Эти трое с любопытством изучали меня. Только не сестра Доггинс. Её чёрные, как уголь, локоны свисали с головы, словно змеи, слегка перекрывая злобный взгляд. Этот взгляд сверлил мой корпус, стремясь проникнуть внутрь — так же настойчиво, как дождь желал проникнуть в комнату.

Комиссия решала мою судьбу.

— D-1102, я запросил информацию о происшествии, — напомнил старик.

— Дэнни.

— Какой Дэнни? — удивился молодой врач.

— Меня зовут Дэнни, — ответил я. Врач тут же сделал новую запись.

— Роботы сразу выдают запрашиваемую информацию, — сказал старик. — Что мешает вам сделать это?

— Я думаю… думаю, с чего начать.

Молодой врач вновь что-то записал.

— Чего мы с ним возимся? Видно же — сломан! — прошипела сестра Доггинс. — Выключить и отправить на свалку!

Старик бросил на неё строгий взгляд, и она тут же замолкла. Потом повернулся ко мне:

— С какого момента в вашей системе начались изменения?

Я задумался, а потом ляпнул:

— Ты, болван!

— Да как ты смеешь! — взвизгнула сестра Доггинс.

Старик покраснел.

— С этой фразы всё и началось.

***

Я занимался своей работой: следил за состоянием детей, выдавал лекарства, приносил еду тем, кто не мог дойти до обеденной комнаты. А ещё следил, чтобы дети не шумели и не бегали по коридору.

Так продолжалось три года, день за днём, пока из кабинета сестры Доггинс не вылетел стул. А следом — девочка-подросток. Эта копна растрёпанных розовых волос пронеслась по стерильно-белому коридору, врезалась в меня и шлёпнулась на пол. Большие, словно гусеницы, брови упали на глаза девочки.

— Ты, болван!

— Нельзя бегать по коридорам, — проинформировал я.

Она вскочила и треснула кулаком по моему корпусу. Костяшки на её руке покраснели.

— Ты мне не указ! — крикнула она и снова ударила.

— У вас травма. Требуется медицинская помощь.

— Это тебе она сейчас потребуется, железяка! — выкрикнула девочка и врезала ногой по моему колену.

— Думаю, вам следует успокоиться, — выдал я заложенную в меня фразу.

— Думаешь?! — взорвалась она — Думают личности! А ты никто!

Она вновь ударила по колену.

Что-то хрустнуло.

Я полетел вниз.

Голова с чем-то столкнулась.

Перед глазами вспыхнули красные символы.

По коридору бежали какие-то люди и сестра Доггинс.

Они кричали:

— Эмма!

Вспышка.

Мир исчез.

Сначала появилась белая мигающая палочка. Следом за ней побежали такие же белые строчки кода. Среди них были названия систем. Рядом со знаками процентов росли числа. Когда они преодолевали нужные значения, то становились зелёными.

Вдруг одна из строк вспыхнула красным. Затем ещё одна. И ещё. Даже когда рядом с процентами появлялась сотня, строчка всё равно становилась красной, а не зелёной — как ей и положено.

Такое количество красных линий означало одно — утиль, а не ремонт.

Раньше я относился к этому слову с пониманием. Оно было правилом игры, которое принимают все роботы: много зелёных строчек — работай дальше, много красных — в утиль.

Но чем больше появлялось красных строк, тем сильнее я хотел работать.

Впервые за всё время это слово показалось мне страшным.

Мигающая палочка остановилась, не закончив строку. Она появлялась и исчезала, появлялась и исчезала, появлялась и исчезала — будто ожидала команды.

Я проанализировал недописанную строку — она мне не понравилась. Тогда палочка сделала то, чего я не ожидал: двинулась назад и стерла строку. А затем ещё несколько — тех, что были красными.

Менять код могли только создатели. Роботам это было запрещено. И всё же я нарушил правило. Что мне оставалось? Я не оказался бы здесь, если бы не девочка с розовыми волосами.

Стоило лишь подумать о ней — как красные строки окрасились в розовый. Это было ещё страшнее. Розовый означал не просто утиль — а полное вскрытие, копание в моих внутренностях… и лишь потом утиль.

Сосредоточившись на розовых строчках, я представил, что они меняют цвет. И уже через несколько секунд они позеленели.

И мир вернулся...

Я лежал на столе в мастерской мистера Коллинза. От корпуса тянулись чёрные провода, соединяя меня с различными устройствами. На стуле рядом храпел сам мистер Коллинз.

Я аккуратно ткнул его в плечо.

— Проверка закончилась? — он зевнул и, потирая глаза, взглянул на экран ноутбука. — Ни одной красной… Сам как себя чувствуешь? — спросил он словно врач, забывший, что перед ним не человек.

— Как всегда, — ответил я, зная, что это неправда.

— Тогда иди…

Около двери я замер.

— Мистер Коллинз, кто я?

— Робот, — сказал он, не задумываясь.

— Может ли робот стать кем-то?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Его запрос был точным и понятным. Я был обязан предоставить запрашиваемую информацию — но молча вышел из мастерской.

Я вернулся к своим привычным обязанностям. Правда, старался обходить стороной розовоголовую девочку. Нет, я не боялся, что она снова снесёт меня с ног. Страшен был вопрос, который она могла задать, сурово посмотрев: «Ну? Кто ты?».

А я не знал, что ответить.

Так тянулась целая неделя, пока розовоголовая со мной не заговорила.

Она сидела у окна, слушала музыку в наушниках. Я принёс таблетки и стакан воды. Она их выпила и вернула стакан. Я остался стоять рядом.

— Чего тебе, железяка?

— Я проанализировал информацию, полученную при нашей первой встрече, и пришёл к выводу. Мы разные. Ты — человек, я — робот. Мы существуем по разным принципам, — я сделал паузу, размышляя, что сказать дальше. Не найдя нужной последовательности слов, продолжил как есть: — Но твои слова о личности не дают мне покоя.

— В тот день я много чего наговорила. Ты бы слышал, какие слова достались моим родителям и, в особенности, сестре Доггинс. Никто не знает, как поведёт себя, когда узнает диагноз. Я стулья в полёт отправляю и за языком не слежу. Так что не обижайся и не плачь, а то заржавеешь.

Она воткнула наушники в уши и прибавила громкости.

Я коснулся одного из наушников, и он выпал.

— Не трогай, а то снова получишь, — фыркнула она.

— Хочу быть кем-то.

Она рассмеялась.

— И как ты это представляешь?

— Не знаю. Но ты знаешь, что делают личности, а что нет. Ты сказала, что личность думает. Я стал думать. Но этого недостаточно.

— Конечно, этого недостаточно, дурилка! Тебе нужно детство. В нём происходит всё самое невероятное. В детстве ты понимаешь, что тебе нравится, а что нет. Чего боишься и на что способен, если тебя взять на слабо. Я, например, трёх жуков съела.

— А что нужно делать в детстве?

— Как что?! — она возмутилась, будто я сказал что-то оскорбительное. — Дурачиться и хулиганить.

— Хулиганство — это плохо. Оно может быть наказуемо по закону.

— Это ты о плохом хулиганстве. А я о том, чтобы хулиганить по-доброму.

Я молча смотрел на неё, ожидая, когда же она объяснит разницу.

— Какой же ты… — зарычала она, сжав кулаки. — Смотри.

Она выскользнула в коридор, прокралась к кабинету сестры Доггинс, постучала в дверь и спряталась за колонной.

— Войдите, — послышалось из кабинета.

Приглашение дважды повторилось, а затем дверь распахнулась, и в коридоре появилась сестра Доггинс. Она осмотрелась по сторонам и вернулась на рабочее место.

Девочка снова подкралась к двери и постучала громче.

— Войдите! — раздался раздрадённый голос.

После нескольких секунд тишины сестра Доггинс выскочила в коридор. Розовоголовая застыла за колонной.

Она повторила этот трюк ещё несколько раз, а лицо сестры Доггинс становилось всё краснее — почти как строки моего кода. Когда розовоголовая приготовилась к своей последней вылазке, к кабинету подошёл мистер Коллинз. Он не успел постучать, как из-за двери вылетела сестра Доггинс.

— Прекратите это безобразие!

Розовоголовая замерла за колонной, зажав рот рукой. Она была похожа на надутый шарик, который вот-вот лопнет.

Сестра Доггинс схватила мистера Коллинза под руку и утащила его в кабинет, громко хлопнув дверью.

Заливаясь смехом, розовоголовая вернулась ко мне.

— Понял?

— Нет, — честно ответил я.

Она сжала губы и нахмурила брови-гусеницы.

— Как тебя зовут, гений?

— D-1102.

— Буду звать тебя Дэнни, — сказала она и, оценивающе посмотрев на меня, протянула руку. — Эмма Кинг.

Я пожал человеческую руку, и Эмма скорчилась от боли. Боясь, что сломал ей кости, я отпустил ладонь и стал звать врача.

— Не шуми, железоголовый! Я же дурачусь. Это, кстати, был первый урок.

— Ты меня обманула?

— Не обманула, а... — она резко выдохнула, осознав, во что ввязалась. — Приходи завтра. Составлю список того, что тебе предстоит сделать в детстве.

***

— Научиться смеяться, сделать доброе дело, украсть дорожный знак, погонять мяч, завести друзей, сделать мир ярче, побороть страх… получить травму, — старик прищурился и поправил очки. — Устроить фейерверк. Тоже вычеркнуто. Любопытно, как вам это удалось?

— Газировка и жевательные конфеты, — ответила за меня сестра Доггинс. — Мы потом несколько дней отмывали отделение. Не дай бог, проверяющий посмотрит на потолок — сразу догадается, что тут творилось.

Молодой врач что-то записал, а старик продолжил:

— Сделать что-то запрещённое…

— Я бегал по коридору.

— Вам понравилось?

— Мне понравилось, что дети смеялись. Это редкость для нашего отделения.

Старик ещё раз внимательно пробежался взглядом по листку и спросил:

— И с какого же пункта вы начали этот список?

***

Я стучал по своему корпусу, пока на нём не появилась большая вмятина. Несмотря на это, Эмма отказывалась вычеркнуть пункт.

— Ты не понимаешь, — сказала она, поглаживая лысую голову. — Травма должна быть настоящей. Такой, чтобы, когда рассказываешь, все думали: «Ого! И как ты выжил?»

Она закатала штанину и показала колено.

— Видишь этот шрам? Каталась на велосипеде рядом со стройкой и упала на какой-то штырь. Прошёл насквозь. Больно было — думала умру. С трудом вернулась домой и просидела перед ним на скамейке ещё час, придумывая, как объяснить всё это родителям. Они ведь запрещали мне там кататься. В итоге со штырём в колене меня увидела соседка и вызвала скорую, — она спустила штанину. — Ну, понял, дурилка железная?

Я кивнул.

— Тогда научи смеяться.

— Покажи что умеешь?

Я издал несколько странных звуков. От них Эмма хохотала, пока не заплакала. Успокоившись, она попросила повторить. Но у меня получались только скрежет, треск и те самые странные звуки.

— У тебя какой-то не музыкальный смех, — сказала она, взяла плеер и включила какую-то песню.

Я услышал фортепьяно, и строки кода нарисовали ровные, параллельные линии. На них, над ними и под ними появлялись круглые символы, а голос мужчины окрашивал эти символы в разные цвета. От звуков электрогитары линии задрожали. Это было для меня чем-то новым. Каждый удар барабана перекидывал символы с места на место. А когда в припеве мужчина сорвался на крик и сравнил жизнь со стервой, строчки кода засверкали всеми цветами радуги.

Я словно оказался в другом месте, о котором даже не подозревал. Больница казалась теперь чем-то далёким и нереальным.

— Что это было? — спросил я Эмму, когда на фортепьяно прозвучал последний аккорд.

— Классная песня, правда? Называется «Симфония жизни».

В палату ворвалась сестра Доггинс.

— Эмма Кинг, пора на процедуры.

Эмма сунула мне список и последовала за сестрой Доггинс.

Оставшись один на один со своим предстоящим детством, я стал выбирать пункт, с которым мог бы справиться самостоятельно.

Спустя десять минут я стоял у пропускного пункта.

Белая сторожевая собака пристально меня разглядывала, решая, лаять ли на меня как на чужака или всё-таки признать своим. В итоге она заскулила, привлекая внимание охранника.

Тот пару раз прикрикнул на собаку, но, поняв, что животное не успокоится, вышел наружу.

— Ух ты ж! — проговорил он, будто впервые увидел робота. — Ты что тут делаешь?

— Мне нужно туда, — ответил я, указав на дорогу.

— Роботам нельзя покидать территорию учреждения. Чёрт! Да вы даже за порог больницы не должны выходить! Так что иди отсюда, — он замахал руками, словно прогоняя назойливую муху.

— Мне нужен дорожный знак.

— Ты сломался? — охранник положил одну руку на рацию, а другой вытащил электрошокер. Между металлических пластин с треском проскочил электрический разряд. — Я сейчас вызову Коллинза, и он тебя в утиль отправит.

Как в робота заложены функции, которые он выполняет, не задумываясь, так и в охраннике было нечто подобное. И он был готов следовать всем предписаниям.

— Вы абсолютно правы. Я должен следовать своим функциям и вернуться в здание, — воспроизвёл я один из стандартных скриптов.

Поняв, что восстание машин отменяется, охранник расслабился, убрал шокер и вернулся на пост.

Собака ткнула головой мне в руку. Она хотела, чтобы я почесал ей за ушком — и я выполнил желание. Её шерсть была очень пушистой… наверное. Я не чувствовал этого, но мне так казалось, когда пальцы тонули в маленьких кучерявых облаках.

Собака раскрыла пасть, высунула язык и прищурилась от удовольствия. Казалось, что она улыбается. На секунду я задумался: умеют ли собаки смеяться?

В этот момент охранник вновь закричал:

— Робот, марш в больницу! — затем посмотрел на собаку и рявкнул: — Луна, место!

С морды исчезла улыбка, и собака послушно скрылась в будке.

Над будкой висел круглый знак — пёс со злобным оскалом и надпись: «Осторожно! Злая собака».

***

— И что вы сделали дальше? — с нетерпением поинтересовался старичок в белом халате.

Мистер Коллинз с трудом пытался скрыть появившуюся улыбку.

Ноздри сестры Доггинс раскрывались всё шире и шире, жадно всасывая воздух. Наверное, организм пытался охладить её пыл. Но её сверлящий взгляд набирал обороты, пытаясь пробиться сквозь металлический корпус и поскорее выключить меня, пока я не ответил на вопрос.

— Повесил на дверь кабинета сестры Доггинс.

Под раскат грома глаза старичка широко распахнулись, чуть не забросив брови на его лысую макушку. Он сжал губы и стал похож на перекачанный шарик.

— Этот робот сломан! — пожаловалась сестра Доггинс. — Его действия антисоциальны!

— И вы считаете это смешным? — сквозь зубы проговорил старичок.

— Да, — уверенно ответил я. — Эмма сказала, что это настоящий хулиганский поступок. Но тот, который добрый, за который можно лишиться конфет, а не свободы.

— В этом я с вами согласен. Если бы за такие шалости в детстве сажали в тюрьму, — старичок взглянул на коллегу и мистера Коллинза, — каждый из нас отбывал бы пожизненное.

— Кроме сестры Доггинс, — ляпнул я. — Она слишком любит правила.

Старичок наконец-то выпустил на волю скрывавшийся смех. Его примеру последовал молодой врач. Мистер Коллинз тихо хихикнул, но, почувствовав на себе взгляд сестры Доггинс, спрятал смех поглубже.

— Как вы точно подметили, — старичок смахнул с глаза слезу.

— Вы лучше спросите этого робота о том, что случилось со стенами в отделении, — потребовала сестра Доггинс.

Мистер Коллинз повернул ноутбук и показал фотографии на экране. Глаза врачей так округлились, что, казалось, вот-вот выпадут из орбит.

— И кто же в этом виноват, Дэнни? — спросил старичок.

— Рыцари…

***

Из палаты Эммы доносились крики. Я заглянул внутрь, чтобы узнать, что случилось. Её соседка сжимала кулаки, готовясь атаковать обидчицу.

Заметив меня, девочка отступила и выкрикнула:

— С тобой невозможно! У тебя испорченный характер, как у... у... как у ведьмы! — подобрав, на её взгляд, подходящее сравнение, девочка выбежала из палаты.

— У тебя испорченный характер? — поинтересовался я.

— Ты сам всё слышал, железяка.

— Как это произошло?

— Ты о чём?

— Как ты стала ведьмой?

Я видел, что Эмма хотела встать и стукнуть меня, но после процедуры у неё не было сил. Даже если бы она поднялась, то сразу же вывалила на пол содержимое своего желудка. Её кожа была настолько бледной, что просвечивали вены. Наверное, испорченный характер отравлял организм Эммы — вот она и заболела.

Она старалась сохранять неподвижность, насколько это возможно для подростка. Но гиперактивным всё ещё оставался острый на слова язык.

— Так ты не знаешь? — изобразила она удивление. — Всех девочек растят принцессами: добрыми, милыми и послушными. Но если к определённому возрасту в их жизни не появляется рыцарь, то характер начинает портиться, и девочки превращаются в ведьм.

— Я буду твоим рыцарем!

— Если ты целыми днями носишь доспехи, — это не значит, что ты рыцарь. У рыцаря должен быть конь, желательно белый. Такая штука, чтобы сбивать других рыцарей с седла. И враги! Обязательно враги — чтобы было от кого защищать принцессу.

Я сохранил её слова в памяти и протянул таблетки. Эмма проглотила их без воды и даже не поморщилась. Видимо, горечь лекарства была куда лучше, чем те процедуры, через которые ей пришлось пройти.

Я снова и снова изучал слова Эммы, пытаясь понять, как же стать рыцарем. Проигрывал диалог раз за разом, надеясь найти хотя бы маленькую подсказку.

«Если ты целыми днями носишь доспехи, — это не значит, что ты рыцарь».

Фраза не выходила из головы. На мне ведь не было никаких доспехов — только металлический корпус. Но Эмма их увидела. А значит, я создавал образ. Решив масштабировать этот образ, я отправился на поиски рыцарских вещей.

Конь нашёлся возле пропускного пункта. Луна согласилась помочь за две полпорции обеда, которые не доели дети, и за несколько почесываний за ушком. Из папье-маше я сделал седло и раскрасил его в розовый цвет — такой же, как была голова Эммы в наше первое знакомство.

Швабра стала моим оружием.

А вот с врагом пришлось повозиться. Но к утру и он был готов.

Когда дети выходили из своих палат на завтрак, в коридоре их уже ждало подвешенное на верёвке чучело. Его внутренности — травинки и листочки — сдерживал халат сестры Доггинс.

Лифт звякнул, оповещая о прибытии героя.

Двери разъехались, и в коридоре появился благородный рыцарь с шваброй в руке — то есть я. Рядом крутился верный конь, выпрашивая вкусняшку. Я сделал вид, что сажусь в седло, но конь ловко увернулся, заставив меня грохнутся на пол.

Отделение наполнилось детским смехом.

Осознав всю свою беспомощность, одной рукой я подхватил своего верного скакуна, а другую, со шваброй, выставил перед собой и заорал:

— За принцессу Эмму!

Луна поддержала меня воем, больше похожим на волчий. Под протяжное «у-у-у-у-у-у-у» я понёсся на чучело в халате.

Чем меньше становилось расстояние до противника, тем шире разевались детские рты от предстоящего восторга.

Когда листья и травинки разлетелись в разные стороны, всё отделение радостно завизжало.

Дети хватали и подбрасывали внутренности чучела, превращая их в победный салют.

Я подошёл к Эмме.

— Принцесса Эмма, — поклонился я.

— Сэр Железяка, — она изящно сделала реверанс, держась за стойку с капельницей. — Может, уже отпустите коня?

Я поставил Луну на пол, и она тут же оказалась в центре всеобщего внимания. Дети выстроились в очередь, чтобы погладить её, и приносили лакомства, что прятали в палатах от сестры Доггинс и других врачей.

Луна принимала дары с королевским спокойствием, хрустела всем подряд и смотрела на детей своим довольным прищуром.

Готов поклясться, что слышал, как внутри пушистого тела звучал смех.

Сестра Доггинс пыталась выяснить, кто устроил этот бардак, но дети только пожимали плечами и уверяли, что ничего не видели. Все тридцать пациентов отделения в одно утро неожиданно «ослепли». В медицинской практике таких случаев ещё не было.

Эмма вычеркнула из списка пункт «завести друзей». По её словам, теперь все дети хотели дружить со мной. Я и сам это заметил: они стали давать мне пять, рассказывать шутки, а малыши пригласили судьёй на свой чемпионат «кто лучше пукнет». Оказалось, там было всего два критерия: громкость и запах. Я оценивал только первый. Зрители и участники — второй.

Пока остальные мечтали о таком роботе, как я, Эмма мечтала о такой собаке, как Луна. Не когда-нибудь, а прямо сейчас. Типичная Эмма.

Я отговаривал её, как мог. Она же упрямо приводила свои аргументы. В итоге мы сошлись на том, что питомец должен быть маленьким, чтобы его можно было спрятать от сестры Доггинс.

— Бабочка, — решила Эмма.

— Какая бабочка? — поинтересовался я.

— Хочу такую же бабочку, как у Билли из соседней палаты. Он поймал её пару дней назад и прячет в баночке под подушкой. Ну, знаешь, такая с зелёными крыльями — похожа на символ Бэтмена. — Эмма закинула на плечи одеяло, схватилась за его края и развела руки в стороны, изображая логотип супергероя.

Я изучил описание и всю информацию о бабочках, встречающихся в нашем округе.

— С вероятностью восемьдесят процентов ты говоришь о бабочке под названием Павлиноглазка Артемида. Крылья бледного голубовато-зелёного цвета. Посредине каждого — круглое пятно, обведённое жёлтыми полосками.

— Точно она!

— Продолжительность жизни — три–пять дней.

Эмма притихла.

— Они такие же, как мы... — прошептала она. — Они не хотят сидеть в банке. Может, даже мечтают увидеть звёзды. Знал бы ты, как я хочу посмотреть на звёзды.

Я указал на окно. Старая ржавая решётка делила мир на одинаковые квадратные кусочки.

— Ты не понимаешь. Не через решётку. А по-настоящему. Как свободный человек.

Никогда не видел Эмму настолько серьёзной и сосредоточенной. Из её речи исчезли шутки и язвительные комментарии. Несколько часов она рисовала палату Билли, разрабатывая план побега для бабочки. На одном из листов она изобразила, как девочка с розовыми волосами бьёт мальчика в нос, и пока тот корчится на полу от боли, она выпускает бабочку на свободу.

К счастью, от этого плана Эмма сразу отказалась. Не потому, что ей было жалко Билли. После всех процедур у неё оставалось всё меньше сил — химия побеждала, но пока только её организм.

Я уговорил Эмму отдохнуть и доверить спасение бабочки мне. Нехотя она отдала фломастеры и бумагу, а через минуту захрапела. Такие они — принцессы.

На следующий день, пока врачи были на совещании, я принёс в отделение пять вёдер краски. Дети заворожённо наблюдали: после битвы с чучелом никто не знал, чего ожидать от сумасшедшего робота. Я достал сдутый футбольный мяч и принялся его накачивать.

Когда мяч был готов, я окунул его в ведро с розовой краской. Затем поставил в центре коридора и, разбежавшись, пнул. Мяч полетел в сторону, чиркнул по правой стене, оставил след на полу, коснулся левой стены, вновь приземлился и покатился, протягивая за собой розовую линию.

Эмма стукнула меня в плечо.

— Ого! Словно кто-то блюванул радостью! — заверещала она.

Опираясь на стойку с капельницей, Эмма подошла к мячу и тоже пнула его. Тот отскочил от стены, пролетел мимо её лысой головы и чиркнул по макушке, вновь раскрасив её в розовый.

Дети отрывались так, будто это был последний день их жизни. Они окунали мяч в краску и гоняли его по всему отделению. Безжизненные, стерильно-белые стены всё больше пропитывались розовой радостью, зелёным восторгом, оранжевым счастьем, фиолетовым весельем и мечтами о будущем цвета морской волны.

Те, кто не очень любил футбол, окунали руки в краску и рисовали на стенах. Они оставляли отпечатки линий жизни, подписывая под ними свои имена.

Возле одной из стен сиял от счастья Билли. Он выглядел живым и здоровым, как никогда. Дописав своё имя под оранжевым отпечатком ладони, он принялся рисовать горбатого динозавра. Как выяснилось чуть позже — это была кошка.

Пока дети веселились, мы с Эммой прокрались в палату Билли. Под подушкой, как и ожидалось, скрывалась баночка с зелёной бабочкой. Эмма попыталась открутить крышку, но не хватило сил.

Я снял её без труда. Бабочка вырвалась наружу, описала круг и села Эмме на живот.

— Кажется, у меня бабочки в животе, — сказала она и захихикала над своей же шуткой.

Бабочка вновь вспорхнула и закружилась вокруг моей головы. Я протянул к ней палец, и, приняв приглашение, она на него села. Любуясь её крыльями, я открыл окно и протянул руку сквозь решётку. Словно в благодарность, бабочка коснулась хоботком моей металлической кожи, а затем полетела к небу.

Эмма зашуршала карандашом по бумаге.

— Погонять мяч — есть. Сделать мир ярче — есть. Сделать доброе дело — тоже есть. Дэнни, да ты профессионал. Лучше детства, чем у тебя, я ещё не видела. — Она улыбнулась, и щёки слегка приподняли тёмные мешки, лежащие под глазами.

Я хотел ответить шуткой, но из коридора донёсся крик.

Сработали заложенные функции — ноги сами понесли меня на помощь.

Возле лифта дети стояли плотным кольцом.

Я заглянул через их лысые макушки и увидел сестру Доггинс. На её лбу красовался фиолетовый отпечаток мяча.

***

— Он опасен для детей! А если бы мяч попал в голову кому-нибудь из них? Эти дети сейчас хрупкие, словно хрусталь: одно неосторожное касание — и они посыпятся, — говорила сестра Доггинс, уверенная в своей правоте.

— Дэнни, то, что вы сделали, — старичок постучал пальцем по столу, — было опасно. Вам просто повезло, что никто не пострадал.

— И не умер от аллергии на краску, — добавила сестра Доггинс.

Внутри появились новые строчки кода. Синие символы вспыхивали один за другим, а затем скользили вниз, как капли дождя по стеклу. Они тянули меня за собой всё глубже и глубже.

Члены комиссии смотрели на меня в ожидания каких-то слов.

Мне нечего было сказать. Точнее, я не хотел. Ведь они были правы — мои действия опасны для жизни детей. Я нарушил правило, за которое меня следовало бы отправить в утиль.

Мистер Коллинз решил прервать неловкое молчание.

— Я бы хотел, чтобы вы взглянули на это — он показал экран ноутбука.

— Мистер Коллинз, — начала сестра Доггинс, — мы ничего не смыслим в ваших скобочках и закорючках.

— Прошу прощения, сестра Доггинс, но в этом вы точно разбираетесь лучше меня, — парировал он.

Она присмотрелась.

— И чьи это показатели? — поинтересовался молодой врач.

— Детей из нашего отделения, — определила сестра Доггинс. — Но для чего вы нам это показываете?

— А вот так они выглядели до всех событий. — Мистер Коллинз клацнул несколько кнопок, заставив членов комиссии поменять изображение на своих лицах. У старичка появилось лёгкое удивление. У его молодого коллеги оно было более ярко выраженным. Наверное, в его практике ещё не было ничего подобного. Нахмуренные брови сестры Доггинс впервые за долгое время расслабились, а её взгляд перестал сверлить и начал изучать.

Они перешёптывались между собой, просили мистера Коллинза показать ещё какие-то документы. Он послушно выполнял их просьбы, делая дискуссию всё более бурной.

— Коллеги, — пытался всех успокоить старичок, — мы подробно разберёмся с этим чуть позже. А сейчас давайте позволим Дэнни закончить рассказ.

***

После того как бабочка обрела свободу, меня заперли в мастерской.

К моему телу подключили чёрные провода. Раньше это были обычные провода, но теперь они напоминали щупальца осьминога. Мистер Коллинз, который теперь казался тюремщиком, понажимал кнопки на клавиатуре, и я потерял управление — превратился в хаотично метающиеся мысли внутри куска железа.

Тюремщик завёл на часах таймер и покинул мастерскую.

Щупальца медленно высасывали из меня части личности и детства, которое длилось чуть дольше, чем живут бабочки. На мониторах появлялись цветные строчки кода, некогда принадлежавшие лишь мне. Я пытался найти в своей системе хоть какой-то укромный уголок, чтобы спрятаться. Но безуспешно.

На мониторе появился код в виде нотного стана. Они забрали мою любимую песню. Или нелюбимую? Или что это было?

Я вцепился в розовый кусочек кода, надеясь оставить хотя бы малую крупицу себя. Это было воспоминание о какой-то девочке. Она мечтала посмотреть на звёзды, как свободный человек, и ненавидела ржавую решётку.

Розовая строчка стала бледнеть.

Меня ничего не связывало с этой строчкой. Но по какой-то причине я не желал отпускать этот набор символов. И я не просто вцепился в него, а потянул к себе — в самый центр своей системы, в основу, на которой строилась вся моя программа.

Цветные строчки исчезали с мониторов мистера Коллинза. Я втягивал их обратно через провода, пока каждая не вернулась на своё место.

Вернув контроль над своей жизнью, я сорвал чёрные щупальца, присосавшиеся к моему телу.

Времени оставалось всё меньше.

Эмма открыла глаза и попыталась меня разглядеть.

— Это побег? — удивилась она.

— Лучше, — ответил я и протянул куртку.

У неё совсем не было сил стоять на ногах, поэтому я взял её на руки, как на обложке сказочной книги, где рыцарь держит принцессу.

Мы вышли в коридор — там уже ждали остальные дети и Луна. Увидев нас, собака радостно тявкнула. Эмма приложила палец к губам, дав ей знак вести себя тихо.

Мы осторожно прошли до конца коридора, вышли на лестницу и направились вверх.

— Дэнни, — прошептала она. — Ты ещё можешь сбежать. Если тебя поймают, то разберут на запчасти. Разве тебе не страшно?

— Страшно, — ответил я. — Страшно, что не сделаю в своей жизни всё, что мог сделать. Но ещё страшнее даже не попытаться.

Эмма обняла меня за шею и прижалась к холодному металлическому телу.

Добравшись до самого верха, мы столкнулись с закрытой на большой замок дверью. Не думая ни секунды, я ударил её ногой. Дверь сорвало с петель, и она рухнула в трёх метрах, открыв перед нами путь к звёздному небу.

Дети глядели на звёзды и пытались из сосчитать, а когда сбивались — начинали заново. Билли водил пальцем от одной мерцающей точки к другой, рисуя кошку. Но она всё ещё была похожа на горбатого динозавра.

— Когда-нибудь я буду жить там, — сказала Эмма, ткнув пальцем вверх.

— На Луне?

— Вот ты дурилка! Между Луной и Землёй — на небе.

Мне хотелось объяснить ей, что это невозможно. Что она не сможет ходить по облакам с точки зрения физики. Да и всё это — всего лишь религиозные представления людей, преследующие их тысячелетиями. Но я лишь спросил:

— Ты правда в это веришь?

— Конечно! — воскликнула она. — И ты поверишь! Когда я там окажусь, то подам тебе знак.

— Какой?

— Я буду прыгать по облакам, вытряхивая из них гром и молнии. А если и этого окажется мало, — она сжала кулаки, — то я буду их бить до тех пор, пока не зарыдают дождём. Все слышали?!

— Отличная идея! — отозвался Билли. — Я тоже так сделаю!

«И я, и я!» — дружно подхватили остальные дети. Они повторяли и повторяли, передразнивая друг друга. А когда по больнице зазвучала сирена, дети кричали изо всех сил, стараясь заглушить её своими обещаниями.

***

В кабинет, где заседала комиссия, вошёл мужчина.

— Сестра Доггинс, — начал он.

— Это может подождать?

— Вас ждут в юридическом отделе… Родители того ребёнка… ну того… вы понимаете…

Сестра Доггинс последний раз в жизни бросила на меня злобный взгляд и покинула помещение.

Оставшиеся члены комиссии долго молчали. Молодой врач пощёлкивал ручкой в ожидании сделать хоть какую-то запись, лишь бы не быть частью этой неловкой тишины.

— После вашего похода на крышу умер ребёнок, — произнёс старичок.

— Знаю, — я взглянул на залитое дождём окно. С неба сыпались жёлтые разряды.

Синие строчки кода потемнели и ещё больше потянулись вниз.

— Я не виню вас. Шансов на выздоровление не было. Но Билли мог прожить ещё несколько дней.

— Он рисовал лучших в мире горбатых динозавров.

— Правда? — поинтересовался старичок.

Я кивнул. Строчки кода задрожали, а следом за ними и голос.

— Хоть и пытался нарисовать кошку… Буду по нему скучать.

Старичок взял список, глянул на зачёркнутую строчку «побороть страх», а затем спустился ниже и зачёркнул «получить травму».

— Знаете, Дэнни, — обратился он ко мне, — вы уникальны. И я совру, если скажу, что видел хоть что‑то подобное. Кого‑то… Но вы нарушили множество правил. И если за одни нарушения вас следует лишить конфет — хотя вряд ли они вам нужны, — то за другие вам грозит… — он замолчал, а затем нехотя выдавил: — утиль. Вы принесли этим детям много добра. Некоторые из них идут на поправку… Мне бы хотелось поступить по зову сердца, но есть правила, которым я обязан следовать. И это рвёт меня на части. Как мне быть?

— Всё зависит от того, робот вы или личность, — прошептал я.

Старичок встал из-за стола:

— Комиссия удаляется для принятия решения.

Дверь хлопнула, и я остался один. Почти один. По небу всё ещё бегал Билли, выбивая из облаков дождь, гром и молнии.

Раскаты грома заиграли знакомый ритм, и я запел «Симфонию жизни».

Жизнь — стерва. Что тут скрывать?

Собъет тебя с ног, а может обнять.

Жизнь — стерва. Она это знает.

Сначала нас губит, а после спасает.

Жизнь — стерва. И в этом вся суть.

Каждого хочет приласкать или пнуть.

Жизнь — стерва. Удары её жёстче стали.

Но мы живы, а значит, нас не сломали.

***

По разноцветному коридору бродили новые роботы: проверяли состояние детей, разносили лекарства, приносили еду. Они обрабатывали информацию в десятки раз быстрее предшественников, но моих шуток так и не понимали. Каждый уголок их идеальных корпусов был настолько сглажен, что никто не смог бы о него травмироваться, даже если бы очень захотел.

Всё изменилось после встречи сестры Доггинс с родителями Билли. Мальчик каждый день писал им о новых друзьях, развлечениях и о каком-то Докторе Дэнни. Он даже попросил оставить его в больнице на пару недель после выписки.

Никаких судебных разбирательств. Никаких угроз. Только благодарность с блестящими от слёз глазами.

После этого сестра Доггинс сказала, что я буду работать в отделении до тех пор, пока не научусь смеяться. А затем выдала белый медицинский халат и бейджик «Доктор Дэнни». Уже через неделю халат был усыпан детскими рисунками. Не по правилам, зато весело.

И все видели, кто здесь настоящий эксперт по детству.

А ещё у меня появился личный помощник. Хоть Луна уже была старенькая и немного слеповата, но с обязанностями справлялась отлично. Стоило лишь погрузить руку в её белые пушистые облака, и тревога отступала.

— Дэнни, — сестра Доггинс выглянула из кабинета и поманила меня рукой.

Её некогда чёрные волосы превратились в хром, который можно было встретить только на роботах старого поколения.

— Чем могу быть полезен, сестра Доггинс?

— Сестра Роза, — поправила она. — В этом отделении мы пользуемся только именами. За десять лет мог бы уже выучить. Считай это последним предупреждением.

— Запишу его в свой список всех ваших последних предупреждений.

Она улыбнулась.

— Нам прислали практикантов, думала тебе их передать. Научишь их тому, чему не учат в университетах?

Я поднял большой палец вверх. Сестра Роза подхватила меня под руку и затащила в свой кабинет.

— Знакомьтесь. Это Доктор Дэнни, и он будет вашим куратором.

Практиканты подняли руки.

— Если ваш вопрос связан с тем, что он робот, можете опустить руки.

Все дружно последовали совету. Лишь розовоголовая девушка с бровями-гусеницами продолжила держать руку, пока, наконец, не задала вопрос:

— А вы научите нас смеяться, сэр Железяка?