Бабонька

Вечером, добравшись наконец до гостиницы, Филипп открыл ноутбук и постарался записать всё, что помнил из рассказа Дядьколя про знакомство с той самой Бабонькой, не привирая и стремясь передать его особенную манеру говорить. Простецкую, без литературных оборотов и выдумок. «Ведь это – и есть та самая жизнь в малом городе…», думал он. Не надо ничего сочинять, не надо учиться на десятках профессиональных курсов – просто опиши, что видишь вокруг. Люди много рассказывают, слушай. Дядьколь, не прилагая усилий, передал и атмосферу, и эмоции, и глубину той повседневной простоты. И душевности.

… – Когда она появилась в моей жизни? – Дядьколь сидел на табуретке возле двери и задумчиво обрывал берёзовую кору с дров, – «для розжига». – Старушка моя жива ещё была, хоть и лежала уже второй год. Всё по хозяйству самому приходилось делать: и обед сготовить, и прибрать.ю и в магазин сходить, и на дворе. Приходили, правда, женщины из социальной службы, помогать, да больно часто менялись они, надоело. Работа у них и без того тяжёлая, а у бабушки моей характер был скверный. Тело-то отказало, а гоняла их только так, они и не выдерживали. Мне же на седьмом десятке перемены перестали нравиться, и я отказался от этой кутерьмы. Пока каждой новой объяснишь что да как… Уж лучше самому, своей рукой. Ну да не о том я…

Помню, лето было, жара стояла – натурально марево. Я чего-то на дворе копошился, слышу – скрипнула калитка в палисадке. Смотрю – стоит какая-то. Высокая такая, статная, сарафанчик у ней до колена вразлёт. Голову на бок склонила, а волосы в платок завязала – ну как бабы носят, с бантом на лбу. И щурится, прикрыла ладонью от солнца глаза. Лет ей тогда за сорок уж было, а всё глаза горели. Это я потом стал звать её Бабонькой, когда узнал получше и понял, что не злая она.А в тот момент насторожился: ко мне не ходят, так мало ли кого незванного принесёт. А я бирюк, говорят.

– Доброго денька вам, соседи! – говорит. Я брови сдвинул, какие ещё соседи, нет у нас таких! А она улыбается, да так, что вся моя обычная настороженность враз куда-то и улетучилась.

Точно, соседка же. Я её не узнал сперва, думал, не из наших, приезжая. Думал, дом купила Бабвали Никифоровны, да и стала в нём одна жить, с ребятишками. Видел недавно, как старалась уют навести да красоту. Вытащила всю лёгкую мебель на двор, полы стала намывать. Потом открыла все пыльные окна нараспашку и ну их натирать до блеска. Платок у ней на обычный манер был повязан, а сама раскраснелась вся, юбку к бокам подоткнула. Ну как бабы носят, когда на метле… Потом наличники резные покрасила, примерялась к воротам. Траву перед домом пыталась косить ржавой косой, бестолковая. Я только посмеивался, глядя в окно на это кино. Ну, куда бабе самой порядок навести? Дом год пустовал, а до того старушка жила, где уж там хозяйская рука… Мужик тут нужен. Знать надо, что и как починять. Пришла б ко мне, я б, может, и сподмог. Я, может, и зловредный, но рукастый, а женскому полу помогать нашему брату положено. Им и без того тяжко, чтоб ещё мужицкие заботы на себе тянуть.– Один я тут… И вам, и вам доброго дня, – и шляпу летнюю приподнял даже.

– Козу мою не видали ли? – продолжает щуриться из-под руки и будто сдерживает смех от непонятной радости. – Возле дома паслась, а тут глядь – нет Машки! Бурая такая, с белыми полосками на башке… И без рогов. И с бантиком на шее.

Я сдвинул шляпу на лоб и стал перебирать в уме знакомых и незнакомых коз. У Алияки козы белые, козёл серый, козлята неопределённые. У Васяндры ниже по улице тоже такие же примерно. Кто их разберёт, но они с Алиякой иногда собачатся, если у какой козы опознавательная ленточка с рога отвалится, и животинки спутаются между собой. Мол, я своих «в лицо» знаю, верни козу, козёл! Ну, Алияка сварливая… А вот бурых да ещё без рогов не видал.

Мадам посмотрела куда-то через забор по улице и сказала невпопад:

– Тоггенбург!

– Чего…

– Ну, порода у коз такая есть, богатая на молоко и приплод. Тоггенбург! Мне слово нравится, – и вдруг рассмеялась.

– Ааа… Не, не видал.

– Ладно, пойду искать. Вдруг увидите – уж скажите, пожалуйста.

– Уж пожалуйста.

Опять голову на бок, зыркнула прямо в глаза и пошла к дому напротив. В тот день хоть и жарко было, а нет-нет да ветер налетал. Так у ней юбку колоколом вздуло, идёт – что на парусах плывёт, засмотришься. Вообще, мадам красивая, хоть и нос немного картофельный, а сама полновата, «в теле», как говорят. Была в ней необъяснимая притягательность мужскому взгляду.

Не заходя в ворота, соседка крикнула во двор «Эй, пионерлагерь! А ну пошли со мной Машку искать!», и на улицу высыпала целая ватага загорелых, с чёрными коленками и выцветшими от летнего солнца пацанят и девчонок.

Я ещё удивился – откель столько? Давно в том доме такого не бывало. У Никифоровны-то только двое внучков было, да они только на лето приезжали когда-то. Набегут к ним соседские огалтелыши, и ну коз Бабвалиных гонять да курей. И кот бежал с дому быстрее ветра в поле, и пыль столбом. Шумела на них, тряпками кидалась, а тем всё ни по чём, так и заливались со смеху. Сама-то она откуда-то с северов была, строгая, но мелкоту любила. Потому как родственников никого, кроме деда. А тот одинокий был, в войне все у него погибли. Помню, рябины насадил круг дома, – мол, полезная она. Но я-то смекнул: настойка с неё деду нравилась, в том и состояли её полезные свойства. Иной раз как нанастойкается, так и пойдёт по деревне куролесить… Ну, да я не о том. Последние лет двадцать Бабваля одна куковала, потому и непривычен мне был сей балаган.

Из стайки разновозрастных детишек вынырнул соседский Ванёк с вихрами и утёр сопливый – по июлю-то! – нос:

– Идём с нами, Дядьколь!

Я присмотрелся – а среди них несколько штук было соседских-то: Алёнка лет восьми с вечно разбитыми коленками, Полинка, сестрица её, погодка, Павлик с конца улицы…. Да много кого, всех не упомню. Среди большей частью белокурой малышни выделялись трое чёрненьких, что вороново крыло, мальчишек лет семи-десяти. Они держались особняком, по левому флангу от основной компании, но и не отставали. Как она с этой гвардией управлялась, способа не представляю. Впрочем, и уставшей не выглядела, всё хохотала над ними, будто и сама ребёнок. Это я потом понял, что люди иной раз хохочут как дети, чтобы не заплакать…

… Дядьколь наконец закончил обдирать кору и замолчал, глядя в печь. Арнольд улыбался одним уголком губ и мусолил в пальцах сигарету. Откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу, и ему было явно приятно слушать этот незатейливый и неторопливый рассказ. Он поглядывал на Филиппа и видел, что Дядьколь своей болтовнёй оказывает нужный эффект – тот слушал вроде напряжённо, но дышал глубоко и ровно, как во сне. Дядьколино повествование слушалось легко, как старые русские песни, обволакивало атмосферой малого города, тихой и пронзительно родной, в своей многослойности раскрывающейся и радостью, и болью, и верой в лучшее.

– Это всё знаешь, где случилось? Пойдём, покажу?

От ворот старого кладбища убегает вниз, куда-то в луга длинная и прямая улочка. По обе стороны – домики-пятистенки с палисадниками и кустами сирени и рябины. Где-то посередине видна небольшая площадь, а на ней –двухэтажное здание с белокаменными облупившимися стенами и ржавой крышей, бывшее когда-то купеческим домом с лавкой на первом этаже и внутренним двором с железными воротами. Теперь там соседствуют почта, магазин, аптека и трактир Ивана Карловича. А по субботам образуются стихийные сельскохозяйственные ярмарки, где идёт торговля по принципу «кто во что горазд». Жители окрестных деревень привозят всё, что сочтут более-менее годным к продаже: от домашней живности, включая телят, коз, кур и гусей, до свежего мяса, яиц и овощей и фруктов со своего огорода. Местные любят свежее, домашнее, деревенское, и стихийная ярмарка с неказистыми прилавками из деревянных ящиков и поддонов не исчезает вот уже много лет. Базар-развал полезен и знакомствами: если нужны рабочие руки или работа, то тянутся туда и наперебой торгуются в цене за услуги.

Ниже базарной площади – Покровская церковь с белыми стенами и голубыми куполами с золотыми звёздочками. Стоит в самом конце улицы, и за ней – только бесконечные луга да пастбища, среди которых течёт себе змейкой неширокая и неглубокая теперь уже ласковая речушка Мойка.

– Так вот, о чём это я, – покряхтел Дядьколь, наливая по пузатым рюмкам рябиновой настойки «для сугреву», – Как это – не буду?! Холодина за бортом, надо, Филя, надо… Это ж что? Это превентивная мера против осенних заболеваний. Эх, молодежь!.. Так вот…

Ребячья компания умелась вниз по улице, по этой вот самой, а я и думаю: надо ж бабе помочь козу-то искать. А того больше – тащить. Вдруг испугается, упрётся, и не сдвинешь её с места. А у меня с живностью контакт налажен, не боятся меня ни рогатые с копытами, ни кошки с собаками. Все ластятся. И пошёл.

– Айда, – говорю, – в лугах козу твою искать, больше некуда. Алияка с Васяндрой туда своих таскают пастись, поди к ним и прибилась.

С горки вниз идти легко, ребят всех впереди себя видно. Бегут гурьбой, как лавина переливается – то один вперёд забежит, то другой. Мать их всё окрикивала, мол, от меня далеко не убегайте, поросята! И поминутно вытирала тыльной стороной ладони лоб под платком. «сейчас до колонки дойдём, умойтесь хоть, охламоны!» Я брёл, слушая перекличку, смех и наказы, и неохота было болтать. Жарко было так, что даже мухи не вились, а все, верно, попередохли в блаженном теньке, и ленивые коты и уличные псы валялись бесхозно под сенью лип круг площади. А я козу высматривал. «Тотенберг»…

– А что, Дядьколь, так и не узнал ты меня? – спросила она вдруг, когда мы остановились у колонки. Ребятня принялась плескать друг на друга студёной водицей, и сонная площадь наполнилась детскими визгами и хохотом.

С чего мне её узнавать? Баба каких много, нормальная. Не помню.

– Да ты же меня с этой самой колонки водой поливал! – и смотрит, наклонив голову и с прищуром. Что за манера… – Как жара, так всех окрестных девчат да пацанят поливал. Визгу было… Вот как сейчас. А где мопед, Дядьколь?

– Так на ходу, в гараже вон у меня стоит, Сенька соседский берёт погонять, когда… – я осёкся. – Вера. Верка! Вовкина! Ты ли?

– Я, Дядьколь, я!

Я смотрел на эту взрослую, с детьми, платком и козой женщину и силися разглядеть в ней худенькую девчонку с пшеничными косичками в голубеньком летнем платьице. Вера. Одна из двух сестёр – дочек Бабвалиного сынка Вовки. Он был старше меня на несколько лет, уехал давным-давно в Москву учиться, да там и осел. Женился, девок родили. Ну и, как водится, стали сплавлять их на лето бабке. Та была рада – пусть только летом, да кипела жизнь в тихом домишке. И девкам полудеревенская жизнь за приключение – купались толпой в Мойке, по полям на велике катались втроём, коз гоняли, на дискотеку поздненько вечером сбегали. Ну, мало ли летних радостей у детворы…

Мне-то они были не ровня. Я-то был молодым щеглом, всё на мопеде гонял по лугам, девчонок возил. Университетов не кончал, всю жизнюшку свою в родном городишке и прожил, на этой самой улице, при этой самой церкви. А Верка… Помню, втемяшилась ей, малолетке, в башку охота прокатиться со мной на мопеде. Вольная она была, бесстрашная. Как убежит в полях носиться, так до вечера могла носу домой не казать. Уговаривала взять с собой, мол, большая она уже, можно ей. Да куда там – большая…. За такие покатушки Бабваля мне б колёса-то повыдергала! Я и не брал. Отговорками обещал ей покатать, как вырастет до четырнадцати лет. Да не пришлось. Вера потом за тридцать с лишним лет ни разу не вернулась, пока Бабваля не умерла. И сестры её, Натальи, я больше и не видал.

… – А почему она вернулась? – Филипп слушал с нескрываемым удовольствием.

– А ты не перебивай, там история длинная…

… Как воды все напились, пошли мы дальше по улице. Было немноголюдно, и тишина уставшей от марева улицы нарушалась лишь криками и улюлюканьями детишек. Те роились вокруг нас, то забегая вперёд, то заинтересовавшись чем-то и отставая. Алёнка с Полинкой выглядели совсем как Вера и Натаха много лет назад. Коротенькие летние платьица, растрёпанные белокурые косички, стоптанные сандалики. Ровно так же держались поближе друг к другу, подставляли ручки, если одна споткнётся и беззаботно смеялись, срывая одуваны.

– А сестра твоя где, Наталья?

– На Алтае, – неожиданно резко бросила Вера.

– Чего она там? В отпуске, что ли?

– Нет. Жить уехала.

– Эка её унесло… Замуж вышла?

Вера помолчала, сжав зубы. Подхватила лопух на ходу и принялась им обмахиваться.

– Вышла. Бросила она детей и уехала на Алтай. Вон они, Саня, Пётр и Никитка.

Я проследил её взгляд: те трое чёрненьких пацанов затеяли весёлую чехарду. Громко смеялись, перепрыгивая друг через друга, летели оземь кувырком и выглядели беззаботно, как и все остальные дети.

– Так это не твои…

– Почему же не мои? Мои. Я их взяла, обратно не отдам, – сказала, как припечатала. Я понял: расспросы не помогут мне добыть новую информацию о том, как бабы детей бросают, и перевёл тему. Захочет – сама расскажет.

За церквой с голубыми куполами нет, и никогда не было поселений. Заворожённое место, как окинешь взглядом простор лугов, так и жить хочется счастливо, и покой на душе настаёт. Нашему-то городку не одна сотня лет уже. Всегда здесь люди жили, добро да по традиции. И церковь как стояла, так и стоит. Несётся колокольный звон над тихой землёй. Отражается в золочёных маковках стотысячный утренний рассвет, а потом закат. За лугами бежит теперь уже обмелевшая речка. Есть там пологий спуск, удобно. Пастухи гоняют коров на водопой, а местная ребятня прибегает купаться. По берегам растут высоченные ивы, их тень становится спасением в летний зной.

Наша детвора мигом скинула с себя одёжки и рванула к воде.

– Стойте! Далеко не заходите! Меня погодите! – на ходу сняла обувь и подоткнула подол к бокам, ну как бабы делают… – Эй, лягушата! Только возле берега! Андрей!..

Я хорошо запомнил этот момент. День был солнечный, яркий, и она – тоже была само солнце. Блеск воды подсвечивал ей лицо и волосы, и она щурилась и смеялась точно как дитя. Полоскала в воде самого младшего, Андрюшку, смеялась в голос от летящих брызг. Моментально вымокла сама да так и бросилась в чём была в воду, и ну резвиться. Хорошо!..

Смотрел я на них, и не хотелось присоединиться. Наверное, я давно забыл, каково это, быть маленьким. Мне те забавы уже ни к чему, вспомнил о деле. Пойду-ка, думаю, с пастухом покалякаю насчёт… как бишь её… Тоттенберг, блин. Хех!.. Пастух своих коз да коров взглядом пересчитал, какая с которого двора обсказал. Нет Машки, и не было, не видал.

– Верка, вылезай! – крикнул я с берега. – Иди сюда… Вот плещешься с детворой, забыла, чего мы тут. А вот не видели козу твою пастухи.

Вера как-то сразу посерьёзнела. Посмотрела зачем-то за реку, вздохнула.

– Плохо.

– Ну… Плохо, конечно. Уведут кто…

– Уведут…А я не боюсь, Дядьколь! Найдётся коза, сама придёт. Пошли купаться лучше, жарко.

Глянул я на неё: вот же чудная. У ней имущество ушло в неизвестном направлении, а она – купаться. Бегать надо по всей округе, искать, небось недалеко ушла. А она – «сама придёт». Присел я в теньке и стал думу думать, глядя на веселье это. Что за безалаберность… у меня-то хозяйство всё по полочкам расписано: где какой молоток, где лопаты, где котан, где пёсель Факс. Порядок обеспечивает стабильность, тут меня не переделать. Да уйди у меня коза, я б со свету сошёл, а козу б вернул. «Купаться…»

Высказал ей, конечно, как детвору из воды выловила. Верка послушала да смолчала, препираться не стала. Собрала свой пионерлагерь и домой погнала. Я поплёлся следом. Козы нет, баба не в разуме, тьфу!.. Настроение как-то попортилось, был искренне возмущён.

…Филипп сделал останавливающий жест правой рукой:

– Подождите. Зачем ей коза-то нужна была? Ну, неужели в наше-то время молока на рынках мало? Забот больше, не стоит оно того наверняка!

– А откуда на рынках твоих это всё берётся, касатик? Вере не только коза нужна была, понимаешь ли. У ней и огород был с грядками и теплицами, и в лес она по грибы моталась, и рыбу ловить могла. Идея у ней была, мол, любить надо свою землю, руку к ней прилагать, и она отдаст тебе сторицей.

– Кому и проще, а кто практичный и экономный, и каждый рупь в помощь.

– Она что, с огорода да грибов жила, что ли?

– Не совсем. Помогали ей, денег присылали исправно. Но не в том дело было…

– Кто денег присылал? Удалённо работала?

– Работа у ней в заботе о детях и доме заключалась, такой вот жизненный выбор, понимаешь ли… Ладно, расскажу.