Бабушатник

Сейчас модно разоблачать всякое якобы паранормальное. Все стали такими скептичными и трезвомыслящими, что аж тошно. Конечно, весело угорать над всякими «Битвами экстрасенсов» и над тем, как наши родители заряжали банки с водой у телевизоров под бормотание Кашпировского, или кто там был? Да и, в принципе, критическое мышление — это очень хорошо, но… всё-таки существует в нашем мире то, что не укладывается в рамки диалектического материализма. И это вовсе не обязательно призраки или вурдалаки, не обязательно леденящий кровь ужас или необъяснимые трагедии, чаще просто… нечто. Нечто такое, о чём вспоминаешь через годы и думаешь: а всё-таки, что это было?

Бабушатник.

Я узнала это слово, когда начала шерстить каналы в Телеге по съёму и сдаче жилья. Им презрительно называли квартиры, как правило, в старых районах и старых домах. В хрущёвках, если снова вернуться к жилищному сленгу. Внутри таких квартир, как правило, тоже всё было старым. Мебель, ремонт, сантехника, соседи за стенами, даже воздух, сколько ни проветривай.

И, увы, только на такой убогий вариант мне хватало денег с моей такой же убогой зарплаты. Я даже думала отказаться от этой затеи и остаться жить с родителями, но младший брат безбожно шумел своим Плейстейшеном, мама не прекращала попыток контролировать каждый мой чих, а отец гудел, как шмель, о неправильно выбранной профессии, с которой мне скоро придётся пойти по миру. Ну и я, как вчерашняя студентка, не могла не принять этот вызов своей самостоятельности.

Так и оказалась здесь. В бабушатнике.

Однушка на первом этаже кирпичной хрущёвки. Тихий район на окраине города, заросший двор, хреновая транспортная доступность. Всё это уже не внушало оптимизма, но когда я переступила порог своего будущего жилища, стало совсем печально. Квартира встретила меня въедливым запахом корвалола и нафталина. На стенах красовались древние выцветшие обои с жутковатым растительным орнаментом, мебель просилась в музей совкодрочерства, под дешёвым линолеумом скрипели деревянные половицы, а половину стены в единственной комнате занимал Его Величество Ковёр. Огромный, тяжёлый, колючий, с узором, в хитросплетениях которого мне сразу начали мерещиться чьи-то перекошенные рожи.

Но настоящий хтонический кошмар поджидал меня даже не внутри квартиры, а за окном.

Там, в небольшом палисаде, отгороженном от тротуара бетонным поребриком, росли чахлые кусты акации и сирени, а между ними разместились уродливые цветочные клумбы из вкопанных в землю автомобильных покрышек. И вот под этими кустами, на этих покрышках, на поребриках, в траве и даже на скамейках у подъезда сидели и лежали мягкие игрушки самых разных мастей и калибров. Местные жители, обладающие, очевидно, очень специфическим чувством прекрасного, устроили у себя под окнами инсталляцию потрёпанных уродцев, изрядно битых временем и непогодой!

Грязно-розовый заяц с наполовину оторванным ухом бессильно распластался среди цветов, уставившись прямо в моё окно единственным мутным пластиковым глазом. Рядом с ним, прислонившись к стволу сирени, скособочился когда-то белый плюшевый медведь. Его синтетический мех свалялся от уличной пыли и дождей в плотные жёсткие колтуны, а из распоротого живота торчал пожелтевший поролон, до жути похожий на выпущенные кишки. Подальше, у скамейки, в гуще сорной травы, притаился здоровенный голый пупс и улыбался оттуда, как маньяк. Ну и целая россыпь игрушек поменьше, своим грязным свалявшимся мехом напоминающая трупы реальных животных.

Короче, тому, кто счёл это красивым или милым, не помешало бы показаться психиатру. А таких тут был целый двор, судя по тому, что до сих пор никто не сжёг эту мерзость. Хотя про соседей хозяйка бабушатника — сухонькая женщина неопределённого возраста, сдавая мне ключи, сказала, что они здесь в основном пожилые и тихие. Так что, может быть, у них у всех просто уже старческое слабоумие, вот они и умиляются этому игрушечному скотомогильнику под окнами.

Первая ночь на новом месте далась мне тяжело. Древний диван впивался пружинами в спину, от его потёртой обивки пахло кошками. В туалете через равные промежутки времени хрюкал унитаз, живущий своей жизнью, а притаившиеся под линолеумом деревянные половицы временами поскрипывали, будто по ним ступал кто-то невидимый. Квартира ворчала, как вредная старуха. Новая жительница со своими цветочными духами, умной музыкальной колонкой и яркой одеждой ей явно не нравилась.

И это было взаимно. Я лежала без сна при падающем из прихожей свете, который не осмелилась выключить, и проклинала себя за то, что остановилась на этом варианте. За то, что вообще решила жить отдельно и самостоятельно. За то, что дурная голова ногам покоя не даёт! Но… деньги были уплачены (за первый и за последний месяц, плюс депозит), мои вещи разложены по полкам рассохшегося шкафа, а родители, кажется, даже зауважали мою решительность.

До утра я то погружалась в зыбкую дрёму, то выныривала из неё, потревоженная какой-то вознёй за окном. Первый этаж, чтоб его! Интересно, какие мазохисты покупают квартиры на первом этаже? Хотя эта квартира своим владельцам наверняка досталась от государства ещё в те волшебные времена, когда не существовало многолетнего рабства под названиями «ипотека».

Утром я встала разбитая и в самом дурном расположении духа. Подошла к окну, раздёрнула шторы, потянула на себя ветхую деревянную раму, чтобы впустить свежий воздух в нафталиново-корвалоловую духоту… и замерла.

Игрушки. Плюшевые уродцы в палисаде. Они сидели и лежали иначе, чем вчера, и тут невозможно было ошибиться! Голый пупс с улыбкой маньяка выдвинулся из травы на асфальт и валялся там, бесстыдно растопырив ноги. Розовый одноухий заяц перевернулся и лежал мордой в землю. Белый медведь с распоротым брюхом на первый взгляд остался в прежнем положении, но почему теперь я видела его морду, которая вчера была обращена на окна противоположного дома?

Сразу вспомнилась ночная возня под окнами, и по коже пробежал колючий холодок, за что я тут же обругала себя последними словами. Вот тебе и самостоятельная жизнь! Вот тебе и взрослый работающий человек! Испугалась оживших игрушек, как пятилетняя девочка!

Окно я всё-таки распахнула, но вместо ожидаемой утренней свежести впустила в квартиру запах гниющей синтетики и мокрой ваты. Он смешался с уже висящим в воздухе нафталиновым духом, и это было настолько невыносимо, что я, торопливо одевшись, поспешила на улицу. Тем более что для того у меня имелось обоснование. В старом, ещё советских времён холодильнике повесилась мышь, а я вчера так переволновалась из-за новоселья, что об ужине даже не вспомнила, и мне срочно нужно было купить что-нибудь съедобное. И не только.

В это «не только» вошли ароматические палочки и куча моющих средств, с помощью которых я надеялась избавиться от спёртого духа в своём новом и, к счастью, временном жилище. И уже после того, как расплатилась на кассе, поняла, что возвращаться в квартиру мне не хочется. Это было очень неприятное чувство какой-то неприкаянности, чувство человека, которому некуда идти. Горько вздохнув, я всё-таки поплелась в обратный путь и очень скоро пожалела об этом, потому что застала во дворе у соседнего подъезда скорбное действо.

Это были похороны, проходящие в какой-то вязкой, совершенно нездоровой тишине. У распахнутых дверей ржавой ритуальной «Газели» стоял гроб, обитый дешёвым красным бархатом, а вокруг него тесным полукругом сгрудились провожающие — в основном старухи в поношенных драповых пальто и чёрных платках, похожие на стаю нахохлившихся ворон. Никто из них не плакал и не разговаривал. Сам покойник — крошечный иссохшийся дед в слишком большом для него костюме — казался не человеком, а восковой куклой с лицом из мятого пергамента. Как только гроб задвинули в кузов, от безмолвной толпы отделилась сгорбленная старушка, ничем не отличимая от остальных, и, шаркая стоптанными ботинками, направилась прямиком к палисаднику под моими окнами. Только тогда я заметила, что всё это время она прижимала к груди рыжего плюшевого пса с висячими ушами. Старушка опустилась на колени прямо в траву, заботливо усадила игрушку на клумбу по соседству с розовым зайцем и ласково погладила свалявшийся мех.

Я застыла, не дойдя до подъезда. В нелепых и неуместных на первый взгляд действиях старушки, в том, как все остальные повернулись и наблюдали за ними с абсолютной и даже какой-то торжественной серьёзностью, было что-то жуткое.

«Газель» уже завелась и двинулась со двора, но никто из присутствующих не смотрел ей вслед, никто не поехал на похороны, про покойного старика словно сразу забыли. Все смотрели только на вислоухого игрушечного пса и на всё ещё стоящую на коленях старушку, чья рука продолжала скользить по искусственному меху, а высохшие губы шевелились, что-то шептали.

Бочком-бочком я всё-таки пробралась в подъезд, кожей чувствуя внимательные взгляды собравшихся, чуть не выронила ключи, спеша скрыться в квартире, и, оказавшись наконец внутри, не сдержала облегчённого вздоха.

Но происходящее у подъезда не шло у меня из головы, поэтому первое, что я сделала, занеся пакеты на кухню, — это подкралась к окну и выглянула из-за занавески. Народ ещё не разошёлся. Но теперь они стояли полукругом у палисада и по очереди подходили к игрушечному псу. Кто-то гладил его, как недавняя старушка, кто-то просто касался рукой носа или уха, а потом сразу уходил, не оглядываясь, скрывался в одном из трёх подъездов нашего дома, пока под окнами совсем никого не осталось.

Ближе к вечеру зарядил дождь. Я устроила генеральную уборку и драила убогий бабушатник, не жалея сил и древней мебели. Ароматические палочки дымились в комнате, на кухне, в санузле и в прихожей, но запах нафталина и корвалола то ли упрямо не хотел отступать, то ли уже поселился у меня в мозгах. Там же поселилось дурацкое желание каждые пятнадцать-двадцать минут подходить к окну и смотреть на игрушки.

Они мокли под дождём, сделавшись совсем уж жалкими. Особенно новенький в этой компании пёс. Он впитал в себя воду и отяжелел, бессильно ткнулся мордой в землю, с висячих ушей капала вода. Глядя на него, я почему-то думала о том, что покойного деда наверняка уже похоронили и рыхлая земля на его могиле сейчас так же набухает сыростью…

На ужин я пожарила картошку с луком, и её аромат, смешавшись с дымом ароматических палочек, наконец-то потеснил нафталиново-корвалоловый дух. Дождь кончился, закат бросал красные отблески на закрывающий стену ковёр, высвечивая на нём каждую пылинку. За стеной надрывался чей-то телевизор, очевидно, мои соседи были туговаты на ухо и включали его на полную громкость. Я слушала этот бубнёж, прихлёбывала чай и думала, что привыкну. Обязательно привыкну, никуда не денусь. Отвлекусь на работу, буду возвращаться домой уставшей и перестану обращать внимание на скрип половиц, на пружины дивана, на хрюканье унитаза, даже на игрушечное кладбище животных за окном.

И, успокоив себя такими мыслями, этой ночью я смогла уснуть. Я даже свет в прихожей погасила, с радостью обнаружив, что прямо в окно светит уличный фонарь и полной темноты в комнате всё равно нет.

А проснулась от пронзительных, полных какой-то глухой тоски звуков за окном.

Какое-то время я просто лежала, не в силах сообразить, где нахожусь. Потом вспомнила — бабушатник. Моя новая самостоятельная жизнь. Вонь корвалола и нафталина, словно я и не жгла здесь ароматические палочки, не травила воздух едкой химией чистящих средств. И — тонкий, прерывистый, жалобный звук за окном, похожий на плач.

Скулёж. Собачий скулёж.

Я села, опустила ноги на пол и только сейчас поняла, что вокруг темно. Слишком темно. Фонарь за окном, чей свет так радовал меня перед сном, теперь не горел. Желание торопливо щёлкнуть выключателем было велико, но вместо этого я заставила себя двинуться к окну, и эти несколько метров до подоконника показались мне бесконечными! Половицы вкрадчиво поскрипывали под ногами, тёмный — темнее самой тьмы — квадрат окна на стене казался порталом в ничто, но я шла. И жалобный скулёж становился громче, отчётливее.

Когда же я, наконец, отвела занавеску подрагивающей рукой и выглянула во двор, то почти ничего там не увидела. Стоял самый глухой час ночи, небо снова заволокло дождевыми тучами, и мрак снаружи царил почти такой же, как здесь, внутри комнаты. Различались лишь смутные силуэты кустов в палисаде да тусклый свет нескольких неспящих окон противоположного дома. Этот свет меня слегка приободрил, напомнил, что я не одна, что я по-прежнему в своём родном городе, что вокруг есть те, кого можно позвать на помощь.

На помощь? О чём я вообще? На какую помощь? «Спасите, люди добрые, у меня под окном скулит собака»?

А собака скулила, но теперь уже тише, как-то безнадёжнее, словно устала или отчаялась. Откуда она здесь, почему плачет? Потерялась? Ранена?

Я всегда любила животных. Очень. И презирала тех, кто остаётся равнодушен к их страданиям. Поэтому сейчас никак не могла остаться в стороне.

Отлепилась от окна, торопливо пересекла комнату и наконец-то включила свет. Зажмурившись от режущего глаза электрического сияния, начала одеваться. Уже почти шагнув за порог, спохватилась и взяла телефон, который в сложившихся условиях мог стать единственным источником света у меня в руках.

Всё-таки в первом этаже есть и свои плюсы. Я толкнула подъездную дверь наружу уже через несколько секунд после того, как покинула квартиру. Удобно! Особенно когда подъезд такой тесный, так тускло освещён, а пахнет в нём засохшей геранью и кошачьей мочой.

Зато на улице было свежо! Земля отдавала влагу прошедшего днём дождя, прохладный ночной ветер качал ветки деревьев. Я даже закашлялась от неожиданности, сама не заметив, как уже притерпелась к спёртому воздуху бабушатника.

И не сразу поняла, что больше не слышу того звука, который привёл меня сюда.

Собака замолчала.

Я тихонько почмокала губами. Где ты, пёсель? Что с тобой?

Темнота окутывала палисадник, и если пёс забился под куст, то без света его точно не найти. Фонарик смартфона послушно вспыхнул в моих руках, и, подсвечивая им себе под ноги, я осторожно двинулась вперёд, стараясь не наступить белоснежными кроссовками в заполненные грязью выбоины на асфальте. И поэтому посмотрела в палисад только тогда, когда оказалась уже прямо перед ним.

Никакой собаки там не было. В смысле, живой настоящей собаки. Был всё тот же игрушечный пёс, оставленный здесь после похорон. Он сидел на прежнем месте, ткнувшись мордой в землю и повесив уши. Поза игрушки выражала вселенскую грусть, но теперь он был не один. Остальные уродцы придвинулись вплотную, окружили новенького. Белый медведь навис над псом, почти касаясь его макушки пожелтевшей мордой. Пупс-маньяк сидел рядом, тянул к нему руку, будто желая погладить. Розовый заяц и уродцы помельче теперь тоже кучковались в этом углу палисада, покинув свои места на покрышках и ветках кустов. И всё это выглядело так, будто они собрались, чтобы поддержать и утешить своего нового товарища, который совсем недавно так душераздирающе плакал и скулил…

Я начала пятиться, не сводя глаз с этой жуткой ночной инсталляции. Мелькнула мысль не возвращаться в квартиру, а уйти к соседнему дому под свет фонарей и там — благо телефон у меня с собой — вызвать такси, чтобы уехать отсюда навсегда. Обратно под крылышко родителей, где всё так привычно и понятно, где ночью можно просто спать, а не наблюдать загадочные перемещения рваных плюшевых зверей у себя под окнами. Родители не стали бы надо мной смеяться, они бы даже не упрекнули за то, что я потратила деньги на съём квартиры, в которой не стала жить, но… это и было бы самым унизительным. Это означало бы, что другого они от меня и не ждали. Дочурка взбрыкнула, хотела показать свою самостоятельность, больно ушиблась об неё и вернулась обратно. Всё нормально, всё ожидаемо.

Ну уж нет!

По-прежнему пятясь задом, я всё-таки добралась до подъездной двери и юркнула в неё. А в квартире зажгла свет повсюду, где он только был, и поставила чайник на плиту, твёрдо намереваясь больше не ложиться. Откуда-то взялась уверенность в том, что стоит мне закрыть глаза, как со двора опять донесётся этот жалобный скулёж, и тогда я просто начну визжать, и рвать на себе волосы, и биться головой о стену! Потому что, кажется, мир сломался и в нём начало происходить то, чего происходить никак не должно.

Я и правда до утра просидела на кухне, глуша кофе кружку за кружкой и пытаясь отвлечься бесконечным скроллингом в инсте. Уже перед самым рассветом во дворе как ни в чём не бывало снова вспыхнул фонарь. В его свете стало видно, что игрушки снова расползлись по всему палисаду, взгромоздились на покрышки и повисли на ветках кустов. Новенький пёс больше не утыкался носом в землю, а поднял голову и, кажется, воспрял духом, если, конечно, так можно сказать о неодушевлённом предмете.

Я задёрнула шторы.

Следующие несколько дней прошли почти спокойно в плане аномальщины. Утром я уезжала на работу, вечером возвращалась и проходила через двор к подъезду, чтобы увидеть очередные изменения в палисаде.

Его плюшевые жители вели очень активную жизнь.

Пёс больше не скулил по ночам, видимо, привык и подружился с остальными. Он редко был в одиночестве и постоянно мигрировал между цветами и кустами, осваивая палисад. Удивительно, но я ко всему этому даже как-то привыкла и порой развлекалась тем, что неожиданно и резко выглядывала в окно, надеясь застать кого-нибудь из плюшевых ублюдков в движении. Но это мне ни разу не удалось.

Через неделю моего жития-бытия в бабушатнике я перестала замечать запах корвалола и нафталина, привыкла к тому, что фонарь во дворе гаснет после полуночи и зажигается только к пяти утра, и перестала просыпаться от возни под окном. Паранормальный палисадник стал просто ещё одной деталью моей новой самостоятельной жизни. Реальной угрозы он не представлял, побитое временем игрушечное зверьё не скреблось в моё окно, не пыталось проникнуть в квартиру и не кусало за ноги, когда я проходила мимо них с работы или на работу. Оно было даже по-своему скромным и старалось скрывать свою противоестественную активность от человеческих глаз.

Мои пожилые соседи на палисад не обращали внимания, словно забыли о его существовании после того, как поселили туда новенького пса.

И всё было спокойно до воскресного вечера, когда тишина бабушатника вдруг взорвалась пронзительным звонком в дверь. Я вздрогнула и выронила айпад, потому что в гости никого не ждала. Никто даже не знал моего нового адреса, ведь меньше всего мне хотелось, чтобы мои родители или друзья увидели, в каких убогих условиях я живу!

Но за дверью оказались не они и даже не хозяйка квартиры, а маленькая старушка в платке, с острым лукавым личиком и не по возрасту цепким взглядом. В одной руке она держала тарелку, на которой, прикрытые салфеткой, лежали два больших куска пирога, в другой — тканевую хозяйственную сумку.

— Здрасьте… — растерянно выдохнула я, и старушка обрадованно закивала.

— Здравствуй, здравствуй, милая! Я Зоя Михайловна. С четвёртого этажа, значится. А тебя как звать-величать, красавица?

— Людмила… Люда, — представилась я и вспомнила эту старушку. Она была одной из присутствующих на похоронах деда.

— Люся, выходит? Люсенька! Соседи мы с тобой теперь, вот я и пришла познакомиться. Пирога принесла домашнего, с рыбой. Всегда по субботам пеку ещё с тех пор, как дед мой жив был да на рыбалку ходил. Теперь в магазине рыбу покупаю, а что делать?

— Да вы заходите! — наконец-то спохватилась я, отступая в сторону, — Я сейчас чай поставлю!

Старушка не заставила просить себя дважды. И пока я доставала кружки, она с хозяйским видом прошлась по квартире.

— Всё осталось как при Степановне, царство ей небесное! — возвестила она. — Дочка еёная, Ольга, тут и не жила совсем, а после материной смерти квартиру сразу и продала. Ну а новая владелица её уже сдавать начала. Редкость это у нас. В этом доме все считай с его постройки и живут, как комбинат начал квартиры выдавать. Хороший дом, тёплый, и люди все тоже хорошие тут подобрались, дружные. Нет у нас ни забулдыг, ни скандалистов каких. Правда, и молодых тоже нет. Вот только ты и появилась!

Зоя Михайловна села за стол, застучала ложкой, размешивая в кружке сахар. Пирог, который я выложила на блюдо посреди стола, пах головокружительно — готовить моя пожилая соседка явно умела и любила.

— Да это всё тебе! — махнула она рукой, когда я попыталась придвинуть блюдо ближе к ней. — У меня дома ещё половина лежит, наемся! Лучше вот, держи!

Она подняла с пола хозяйственную сумку, которую до этого держала у себя в ногах. Запустила в неё руку, и на свет появилась кукла.

Лупоглазая кукла с жёсткими синтетическими кудряшками, одетая в суконное платье. Явно ещё советского производства, вряд ли сейчас кто-то изготавливает подобный трэш. Но выглядела она совсем новой, хранилась явно в хороших условиях, и вряд ли ею играли дети.

— Не Барби, да? — хихикнула Зоя Михайловна, внимательно наблюдая за выражением моего лица. — Ну уж чем богаты!

— Что это? Зачем? — пробормотала я вдруг севшим голосом. Получилось невежливо, но моя гостья не обиделась. Охотно пояснила:

— Считай это старческими причудами, Люсенька, но такая у нас тут традиция! Каждый жилец дома имеет свою игрушку, которая с ним рядом столько лет, сколько он сам живёт в этом доме. И все мы игрушки друг друга знаем и в лицо, так сказать, и по именам. Вот твою как назовём? Какое имя тебе на душу ложится?

Мне на душу ложились только нецензурные выражения, но об этом я умолчала. Лишь снова глупо спросила:

— Зачем это мне? Я же тут… временно.

Зоя Михайловна лукаво погрозила мне сухоньким пальцем.

— Человек предполагает, а Бог располагает, Люсенька. Не нам решать, что временно, а что нет. Да и все те, кто сюда однажды жить пришёл, навсегда тут и остаются. Место уж больно приветливое, не отпускает.

Видя, что я не тороплюсь брать куклу, гостья, крякнув, поднялась со стула, шагнула к подоконнику и усадила куклу на него лицом к стеклу.

— Ты, Люсенька, только как имя ей придумаешь, так сразу и скажи, мы знать должны.

— Зачем? — кажется, никаких других слов у меня в памяти просто не осталось.

На этот раз Зоя Михайловна нахмурилась, явно раздосадованная моей непонятливостью. Поманила меня пальцем.

— А вот поди сюда. Глянь за окно.

Я послушалась, как под гипнозом. За окном не наблюдалось ничего нового. Палисад. Кусты. Игрушки. Пёс опять оказался не в том месте, где был ещё с утра, и почти вывалился за поребрик.

— Вон видишь, под акацией Чебурашка сидит? Так это Степановны, бывшей хозяйки этой квартиры. А вот медведь белый, самый большой, это во втором подъезде замначальника комбината жил. Важный был человек и помогал многим. А вот тот кукляш, голый который, это Раиса из третьего. Беспутная женщина была, прости Господи, любовников имела, выпивала. Мы ж её игрушонка одевать пытались, а он всё с себя знай сымает, весь в хозяйку!

Зоя Михайловна хихикнула, а я только и смогла, что выдавить:

— Как это — снимает? Пупс? Сам?

Старушка посмотрела на меня с сочувствием.

— Ишь, побледнела вся. Сядь-ка.

Сама она тоже вернулась за стол и, сцепив руки в замок под подбородком, веско произнесла:

— Ты теперь не чужая здесь, Люсенька, и кое-что знать должна. Игрушки эти не просто безделицы и не для красоты тут сидят. Соседи это наши бывшие, все, кто жил здесь когда-то да помер. Души их в игрушки перешли. Они эти игрушки ещё при жизни нагрели, с собой сроднили. Вот Лексей со второго подъезда недавно помер, видела ж похороны? Мы его игрушку сразу и к остальным! Те и рады. И сам Лексей здесь остался, с нами. Дружные мы очень! Как в песенке поётся: «Хорошие соседи, весёлые друзья!»

Последние слова Зоя Михайловна и впрямь пропела неожиданно звучным голосом, а потом протянула руку и осторожно погладила меня по плечу.

— Да ты не пугайся, девонька! Оно только сначала кажется странно, а потом привыкнешь. Мы вот тоже думали, что вроде как против Бога это, не по-христиански. Но ведь вреда никому нет, а перед Богом ответим, если нужно. Ты куклу-то к себе пригревай, приголубь! Имя дай, говори с ней, спать укладывай. Тогда как помрёшь, душа твоя в неё и скользнёт сразу, мыкаться не будет.

— Я… я не собираюсь помирать. Я здесь ненадолго.

Старушка дребезжаще рассмеялась.

— Эх, молодо-зелено! Кажется, что весь мир перед тобой открыт, да? А и ладно. Все мы мечтали. Да ты не думай, будто я тебе смерть пророчу! Дай Бог, жить будешь долго и счастливо, с нами в мире да в согласии. И после смерти здесь останешься.

Зоя Михайловна кивнула за окно. Кукла, которую она оставила на подоконнике, смотрела сквозь стекло неподвижными синими глазами.

— Ладно, Люсенька, совсем старая тебя заболтала. Пойду я. А ты пирог ешь! И как имя кукле придумаешь, сразу поднимись да мне скажи. Шестнадцатая моя квартира. А там и с другими перезнакомишься. Дружные мы здесь.

Она, шаркая тапочками, ушла в прихожую, сама захлопнула за собой дверь. А я так и осталась сидеть над остывшей кружкой чая, не сводя глаз с куклы на подоконнике. Не знаю, сколько сидела. А потом поднялась, покидала в сумку вещи, какие влезли, и навсегда уехала из бабушатника. Потому что не хотела остаться там навсегда. Потому что поняла, что уже привыкаю. Потому что это место затягивало, как болото. И я боялась, что если задержусь здесь ещё хотя бы на ночь, хотя бы на лишний час, то уже не захочу уезжать.

Вот и вся паранормальщина. Не было ни крови, ни лязга цепей в ночи, ни теней, мелькающих на периферии зрения. Даже страшно почти не было. Я так и не вернулась к родителям, а сняла уже не квартиру, а комнату. Зато почти в центре, зато в новостройке, зато на восьмом этаже и без палисада под окном. А потом вообще вышла замуж, переехала в другой город и больше никогда не возвращалась в тот старый микрорайон хрущёвок и заросших дворов. Не знаю, что там сейчас, как поживают Зоя Михайловна и остальные. Мне не до этого. Лишь иногда, тихими вечерами, когда дети уже спят, а муж работает за компьютером, я, глядя в тёмное окно, задаю себе один-единственный вопрос:

А всё-таки, что это было?