Бабушка Годива

В ту благословенную эпоху, когда цивилизация путала ножницы с мечами, а табуреты с тронами, в Ковентри проживала Богги Годива. Летописцы скромно намекали, что ей было «за пятьдесят» — возраст по тем временам почти библейский.

Она была солидной дамой, матерью и бабушкой семейства, чьи морщины могли дать фору древесным кольцам тысячелетнего дуба. Её уважали за ум, доброту и умение так прищуриться, что даже самый наглый трубадур терял дар речи.

А налоги, введённые её супругом, графом Леофраком, были той ещё историей. Он обложил всё: от дыма из трубы до чихания в непогоду. Город погрузился в уныние, перемешанное с тихим ропотом.

Однажды за ужином, глядя, как Богги в очередной раз ворчит насчёт поборов, Леофрак зевнул и бросил шутку, в которой, как водится, была лишь доля шутки:

— Знаешь, дорогая, если ты так переживаешь за народ… Проедешь завтра в полдень по рынку голой на твоём жеребце — отменю все эти дурацкие налоги. Раз и навсегда.

Бабушка Годива отложила куриную ножку.

— Голой? — уточнила она, поднимая седую бровь. — Совсем?

— Совсем-совсем, — усмехнулся граф, представляя себе эту немыслимую картину. — А горожане, раз уж они такие стыдливые и уважающие тебя, пусть отворачиваются. Не смотрят. Честное графское.

Богги помолчала, разглядывая мужа. Потом кивнула.

— Договорились. Готовь указ об отмене.

Утро великого дня было посвящено стратегической подготовке. Бабушка не собиралась идти на подвиг без арсенала.

Во-первых, она закупила у аптекаря весь запас густого вазелина. Ну или его средневекового аналога.

— Для глаз, — объяснила она ошарашенному торговцу. — Чтобы у кого послабее нервы — не ослепли сгоряча.

Во-вторых, её кухня превратилась в пекарню. Она испекла горы медовых пряников и рассовала их по мальчишкам-разносчикам.

— Раздавать в толпе. В самый ответственный момент. Чтобы рты были заняты.

В-третьих, она оседлала своего верного, вечно недовольного жеребца по имени Пузырь. Конь смотрел на неё так, будто подозревал недоброе.

— Не волнуйся, старина, — прошептала она, почесав ему за ухом. — Проедемся, народ повеселим. А налоги снимут. Главное — не споткнись, у меня тазобедренные не те уже.

Рынок Ковентри в полдень. Солнце светит, торговки раскричались, запах рыбы, кожи и скота висит в воздухе. И вдруг — тишина.

На площадь выезжает Бабушка Годива. На Пузыре. В чём мать родила. Если не считать седых, до пят, волос, напоминающих серебристый водопад, и выражения лица, говорящего: «Лучше бы я вязала сейчас у камина».

Толпа ахнула. Единым порывом люди повернулись спиной, уткнулись в прилавки, закрыли лица шапками и корзинами.

Маленькая Мод, дочь булочника, прошептала:

— Мама, а бабушка почему такая… морщинистая?

— Тссс, дочка! — шикнула мать, заслоняя ребёнку глаза ладонью. — Не смотри. Главное — налоги… чтобы папа твой не продал последние штаны.

Бабушка, держась за гриву Пузыря, который фыркал от смущения, прокричала на всю площадь:

— А вот и я! Народ честной, всем закрыть глаза! Кто не закроет — тем на том свете за меня отвечать!

Леофрак, наблюдавший с балкона ратуши, уже не ухмылялся. Он побледнел. Он-то думал, жена пошутит, отступит. А она вот она — едет. И это зрелище было величественным, жутковатым и до смешного неэротичным.

— Да ладно вам всем! — вдруг гаркнул вечно пьяный кожевник Барт. — Чего придуриватесь? Отворачиваемся не потому, что нельзя смотреть, а потому что страшно. У меня после такого хмель вылетел и я три ночи спать не буду!

С балкона донёсся голос графа:

— Богги! Дорогая! Хватит! Я отменяю! Отменяю всё! Иди уже домой, ради всего святого!

Но бабушка, сделав круг почёта, уже подъезжала к его балкону. Пузырь презрительно хрустнул морковью, которую ему сунула какая-то добрая душа из сочувствия.

— Видал, муженёк? — крикнула она снизу. — Вот что значит — настоящий протест. Не красотой, так настырностью!

И тут произошло то, что потом назовут «Тем Самый Случай». Из-за ставни в доме портного высунулось любопытное лицо. Молодой парень, известный воришка и сплетник, не удержался. Он глянул. Увидел седые волосы, развевающиеся на ветру, знакомую, но такую неожиданную в данной ситуации фигуру… и застыл. Не в восхищении. В шоке. Потом медленно сполз по стене, сел на землю и простонал:

— Всё… Всё, теперь я печенье буду печь. Только печенье. Больше ни на что смотреть не буду.

Так родилась легенда о Подсматривающем Томе, который ослеп от красоты. На самом деле Том просто получил психологическую травму, нервный тик и нашёл себя в кондитерском деле.

Вечером в замке царило невероятное оживление. Налоги отменили. Город ликовал, стараясь забыть, ЧТО именно он видел. Ну или делал вид, что не видел.

Бабушка Годива, облачённая в самый тёплый плед, восседала в кресле у камина. Вокруг толпились внуки и самые отважные горожане.

— Бабушка, а правда, что все отворачивались из уважения? — спросил внук Альфред.

— Правда, милый, — усмехнулась Богги, попивая добрый эль. — Из уважения к моему возрасту и здравому смыслу. А ещё из уважения к собственному желудку, чтобы не потерять завтрак от волнения.

— А Том?

— А Том теперь наш главный поставщик пряников. И слава богу. У него талант.

Леофрак, мрачно жуя булку в углу, бурчал:

— Я думал, ты пошутишь…

— А я и пошутила, — парировала бабушка. — Только шутка вышла на всю историю. Запомни, милый: если хочешь унизить жену — не предлагай ей то, что она может обратить против тебя с пользой для всех. Особенно если ей... за пятьдесят. У нас, старух, чувство юмора специфическое и запасы терпения на исходе.

Шли века. Легенда обрастала подробностями. Седые волосы превратились в золотые локоны юной девы. Мудрые, усталые глаза — в глубокие озёра невинности.

Пузырь стал белоснежным скакуном. А Подсматривающий Том — символом запретного любопытства к прекрасному.

Сама же бабушка Годива, чей дух, как уверяют местные, иногда бродит по Ковентри, только посмеивается, глядя на ежегодный фестиваль с длинноволосыми красавицами в бикини на лошадях.

— Ничего, — шепчет она туманным вечером какому-нибудь зазевавшемуся туристу. — Пусть думают, что была красота. Главное-то ведь не в этом. Главное — что налоги-то я тогда победила. А остальное… так, морщины истории.