Бабушка надвое

Мой отец запер мою мать в комнате и не выпускал три дня. Он думал, что я уехал на автобусе в город к другу на неделю, мне ведь уже семнадцать, и они меня одного везде отпускают. Решил воспользоваться ситуацией и поиздеваться над женой в свойственной ему манере.

А я не уехал, я жил в соседнем доме у своей девчонки, пока у той родители на свадьбе у родственников гуляли. Запертую мать я случайно обнаружил. Увидел прижавшееся к стеклу лицо — белый блин с глазами, распахнутыми от страха. Я как раз ведро с водой из колодца нес, чтобы мне и Катьке завтрак приготовить. Воду у Катьки в доме отключили из-за ремонта. Как увидел мать, ведро у меня из рук выскочило, но я уже не чувствовал, что вода залила мне все ноги в шлепанцах. Весь мир как будто перед глазами качнулся. Сразу понял, что она в беде.

Перескочил через забор, рванул дверь в дом, потом в их спальню. Мать сидела на полу, руки связаны, но еще и прикованы к батарее, чтобы она окно не разбила.

— Мама, ты минуту подожди, хорошо? Я ключ от замка сейчас найду.

— Сереженька? — в голосе матери звучал робкий вопрос. Не узнала она меня что ли?

— Да я это, я. Ты случайно не заметила, куда он ключи прятал?

— В ящик стола, — я едва слышал ее голос.

Я рванул ящик стола, выхватил оттуда ключ, открыл замок, ножом разрезал веревку. Стал отчаянно тереть ей руки, восстанавливая кровообращение. Она поначалу почему-то пыталась вырвать у меня руки, но потом сдалась. Слезы потекли по щекам. Видимо от боли, когда кровь вернулась в кровеносные сосуды.

Я поднял ее с пола, повел во двор. Надо было ее напоить прежде всего, но сначала — прочь. Прочь из этого страшного дома.

Пока вел ее, пытался обнять, но она всё как-то отстранялась.

— Ой, кто это там, — вскрикнула вдруг, протягивая руку и указывая на куст у забора. Я повернул голову и в следующий миг получил оглушительный удар по голове, а потом меня накрыла чернота.

Пришел я в себя на секунду, когда чьи-то сильные руки затаскивали меня в машину.

— Он меня в доме три дня держал, не выпускал, как мне было его кирпичом не огреть, когда сбежала. Посмотри на руках какие следы от веревок. А сам с соседкой кувыркался.

Я попытался сказать «мама», но из глотки вырвалось только мычание.

Потом снова тьма, и снова голоса, но уже из машины, которая подскакивает на ухабах.

— Нет, не в участок поехали, говорю тебе, — мать говорила торопливо, перебивая нашего деревенского участкового. — В район поехали. В психушку. Или хотя бы в больницу. Заговаривается он. Лечить его нужно, а не наказывать.

Потом я пришел в себя уже на больничной койке. За окном была ночь. Голова у меня была перевязана и нещадно болела. Страшно хотелось в туалет.

Я кое-как встал и вышел в коридор, едва освещенный тусклой лампочкой. За столом сидела старушка в халате. Она, почти не глядя на меня, кивнула на дверь в конце коридора. Видимо, попал я все-таки не в психушку, а в больницу. Пока я медленно шел, опираясь рукой о стенку, услышал голоса из кабинета сквозь приоткрытую дверь. Пошел еще медленнее, прислушиваясь. Говорили моя мать и врач.

— Если бы я не был здесь в командировке, местные врачи вам бы просто не поверили, — бубнил врач. — Говорите, иногда у него меняется личность? Он представляет себя собственным сыном? Диссоциативное расстройство личности. В детстве перенес сильный стресс.

— Его собственная мать запирала его в погребе, — ответила мать.

— Вот видите. А сын-то у вас есть на самом деле или он его выдумал?

— Сын у нас умер. Десять лет назад.

— Сочувствую. Вам, дорогая, нужно с ним разводиться, с Толиком вашим. А ему серьезно лечиться. Иначе плохо всё это кончится.

Дальше я слушать не стал, побрел в туалет. Когда мыл руки, наткнулся глазами на зеркало. Оттуда, страшный, с белым, помятым лицом на меня смотрел отец. Потом отец вдруг усмехнулся и погрозил мне пальцем. От страха меня чуть не вырвало, я кое-как добрался до койки. Провалился в сон и очнулся ранним утром.

Проснулся я, полный решимости во всем разобраться.

Мать говорила про бабушку, что та запирала моего отца в погребе. Вот с этого и следует начать. Надо выбираться из больницы и расспросить обо всем бабушку. Понять, как получилось так, что я очутился в теле своего отца. Как получилось, что все думают, что я умер десять лет назад, а я жив.

Версия врача о раздвоении личности не была совсем уж неубедительной.

Но в это теории явно не хватало звена — почему я так сильно отличаюсь от своего отца-садиста? Дураком я не был и хладнокровия, чтобы принять новую реальность, мне вполне хватило. О раздвоении личности я что-то когда-то слышал, принять ее не как бред мог. Но, если теория врача верна, что делать, если такой страшный человек, как мой отец, претендует на одно тело со мной? Как мне от него избавиться? Может, если я смогу узнать об отце как о ребенке больше, я смогу примириться с ним и хоть как-то понять? Итак, нужно было срочно добраться до бабушки. Бабушка мне все скажет.

Я выглянул из комнаты. Коридор освещала та же тусклая лампочка, та же старушка сидела за столом и спала, положив голову на руки. Я тихо подошел к ней и взял ключи, которые торчали из-под ее безвольной руки. Мне нужно было попасть в кабинет врача. В коридоре не было окон, а там оно было, его можно было открыть и сбежать.

Так и вышло, но окно мне тихо открыть не удалось. С окна я спрыгнул, уже когда старушка вбегала в комнату. Мне повезло, потому что я, спрыгнув со второго этажа, приземлился благополучно. Ворота были открыты, во двор въезжала какая-то машина, и я проскочил мимо нее. Вслед мне неслось отчаянное старушачье «Стой!».

Легко бегать в семнадцать лет. Я попетлял по улицам, заскочил в чей-то двор, перескочил через забор, меня чуть не сбила с ног собака, я снова выскочил на улицу и прыгнул в какой-то первый попавшийся автобус. На конечной остановке пересел на автобус, который шел в мою деревню.

Бабушка моя живет на краю деревни, в доме с палисадником, где я ребенком любил играть с ее кошкой. Бабушка всегда была добра ко мне. Узнать, что она запирала моего отца в погребе, было дико. Ну что же, скоро я во всем разберусь.

Дом я узнал не сразу, он больше не был веселым зеленым домом с голубыми ставнями, краска сильно облупилась, дом покосился. Когда же я был здесь в последний раз?

Бабушка сидела на скамейке перед домом и лицо ее вытянулось, когда она увидела меня.

— Здравствуй, Толик.

— Бабушка, я Сережа, — торопливо сказал я. — Не удивляйся. Я сам не знаю, как так получилось, что …

— Хорошо, Сережа, — сказала бабушка, кивнув. — Пойдем в дом.

Бабушкина кухня тоже сильно изменилась и состарилась, блестящий самовар стал совершенно черным.

— Бабушка, чай мне не нужен. Я не понимаю, что со мной. Ты веришь мне, что я Сережа?

— Я тебе верю, — просто сказала бабушка.

— Почему на самом деле умер Сережа? Я помню, как мама рассказывала соседке, что уезжала в город на несколько дней, а когда вернулась, Сережа лежал в постели мертвым. Толик, ну то есть мой отец, сказал матери, что вечером у него был жар, а утром он умер. Не помню, где я был сам, когда мама рассказывала соседке, но помню, что она страшно плакала. Я еще сильно удивился тогда, что я жив, а мать обо мне плачет.

Бабушка вдруг протянула ко мне свою тонкую руку и погладила по плечу.

— Сереженька.

— Толик ведь убил Сережу, так? А мать обманул.

— Мы этого никогда не узнаем, — бабушка смахнула слезу. — Разве он признается?

— Почему Толик стал таким? Почему запирает мою мать? Почему хотел меня убить? Это из-за тебя? Потому что ты его в детстве запирала?

Бабушка закрыла лицо руками.

— Один раз. Я заперла его всего один раз. Он был злом, Сереженька. Самым настоящим. По крайней мере, я тогда так думала.

— Но я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю и не знаю.

То, что она говорила, действительно не умещалось у меня в голове, а бабушка начала всхлипывать и, кажется, была не в силах ничего мне объяснить. Я торопливо налил ей чая, размешал сахар. Бабушка смотрела на стакан невидящими глазами.

— Сережа, я даже не знаю, с чего начать.

— Хоть с чего-нибудь, бабушка. Мне надо понять хоть что-то.

Бабушка посмотрела на меня с сомнением, покачала головой. И все-таки решилась, и заговорила.

— Иметь две души — это у нас родовое, Сережа. Мой дед когда-то убил своего друга, чтобы его самого не расстреляли в Гражданскую. Друга он этого очень любил, под дулом ружья его заставили поднять на друга пистолет, чтобы доказать, что он полностью порвал с белыми, а друг его был белым офицером, сам же он до перехода к красным был у друга денщиком. Дед говорил, что душа друга переселилась в момент смерти в его душу, такая прочная связь между ними была. Говорил, что у него стало две души. Он как с ума сошел. Говорил сам с собой, иногда как будто от лица убиенного друга. Обвинял себя, говорил, что прощения ему нет. Лучший его друг стал худшим его врагом. С него эта зараза началась в нашем роду. Все мужчины рождались как будто с двумя душами, мой отец был таким и мои братья. Но Толик, твой отец, был самым страшным. Он знал такие вещи, которые никак не мог знать ребенок. А однажды, когда он был в первом классе и мы завтракали перед школой, он сказал мне, что родился не просто так, а чтобы отомстить семье предателя. И, веришь ли, когда он это сказал, из-за его спины встал человек, посмотрел на меня и вышел из дома. Как будто чья-то душа от Толика отделилась, черная душа. Вот тогда-то я и заперла Толика в подвале.

Я был потрясен её рассказом. Выходит, расстройство личности, о котором говорил маме врач, было в семье наследственным. И бабушка о нем знала. А черный человек? Что за черный человек отделился от моего отца в детстве? И тут меня осенило — бабушка тоже унаследовала душевное заболевание. Просто оно протекало по-другому. Черный человек был ее галлюцинацией, игрой больного воображения. Но даже в ее выдуманном мире должны быть знания о том, как избавиться от наваждения. Больные ведь часто знают о себе больше, чем сами врачи.

Я присмотрелся к бабушке и мне показалось, что глаза у нее нездорово блестят. Как мне дальше говорить с душевнобольной? Подыгрывать ей?

— Бабушка, я видел вчера моего отца в зеркале. Он хочет забрать у меня тело. Что твои братья делали, когда чужие души хотели забрать их тела? Они чувствовали момент смены души? Они боролись?

Бабушка смотрела на меня молча, зрачки как две крохотные черные точки, как пистолетные дула.

— Они тоже перед приходом второй души говорили, что видели своего двойника в зеркале.

— Как заставить Толика уйти и оставить меня в покое?

— Серёженька, надо как-то запереть Толика. Он и вправду страшен. Он совсем не тот, за кого себя выдает. Он не мой сын.

Вот тебе и еще одна грань безумия. Отвержение собственного сына.

— Бабушка, а что, если наоборот попробовать выпустить его душу из плена? Что если ты его просто очень сильно испугала тогда, в детстве? Что если мы пойдем туда, где ты его заперла и ты попросишь у него прощения? Может, это нам всем поможет? Может, тогда моя личность восстановится? Может, мы с ним просто грани одной личности, которые не могут соединиться?

Бабушка испуганно прижала руки к груди.

— Ты хочешь пойти в погреб? Сереженька, ты всегда был самым умным во всем нашем роду. Соображаешь ты хорошо и быстро, но туда нам с тобой нельзя.

— Почему же? Говорю тебе, так будет лучше, бабушка.

— Не могу я, Сереженька. Да и не спуститься мне туда, лестница-то старая, стремянка.

— Пойдем.

Я почти насильно потащил бабушку в прихожую, погреб был там. Отодвинул тяжелый засов, откинул крышку погреба. Оттуда пахнуло землей, плесенью, холодом, гнилью, еще чем-то.

— Можешь не спускаться, дай мне фонарик. Я там постою, а ты просто попроси у Толика прощения, вот и всё.

Бабушка мне не ответила, но я уже не слушал, оглядывал погреб. Полки в погребе покосились, стеклянные банки были покрыты таким слоем пыли, словно здесь много десятилетий никто не бывал.

Фонарик скользнул в самый дальний угол. Там, под старым мешком, что-то лежало.

— Вылезай, — торопила бабушка, но это что-то притягивало меня.

Я ногой скинул старый мешок и похолодел. Под мешком лежал мальчик в школьной форме, желтый, высохший как мумия. Я громко втянул в себя воздух, а бабушка сверху изменившимся голосом спросила.

— Нашел все-таки?

— Кто это?

— Это Толик. Я ведь так и не выпустила его из погреба. По незнанию, Сережа.

— По незнанию? — я переспросил тупо. Одна только мысль была у меня в этот миг в голове. Если Толик, мой отец, умер в детстве в подвале, то кто же тогда я и тот человек в зеркале, который живет с моей матерь и называет себя Толиком?

Голос бабушки зазвучал сверху глухо, издалека.

— После того, как я Толика заперла в погребе, я ушла на работу, вечером хотела его выпустить. Прихожу, а он уже спит у себя в постели. Я подумала, что он сам из погреба как-то, несмотря на засов, выбрался. Только через полгода настоящего Толика я в погребе нашла. А чужой Толик – это тот черный человек, который вышел из моего сына. Душа убиенного и преданного, которая забрала облик и жизнь настоящего Толика и прожила её, притворившись моим сыном. Когда я поняла подмену, я с чужим Толиком разговаривать перестала, и он тоже замкнулся. Не могла я его растить как собственного сына, хоть он, может, того ждал.

— Но кто же я тогда, бабушка? Чей я-то сын? — вырвалось у меня.

— Сереженька, я и сама об это долго думала, — откликнулась бабушка. Её короткие седые волосы в свете фонаря казались совсем белыми, ее лицо плыло надо мной как луна.

— Став Толиком, черный человек захотел стать хозяином положения. Раньше он сам на вторых ролях приходил в чужое тело, а теперь он хотел, чтобы в его тело приходила душа того, кто принадлежал к предавшему его роду. Приходил как нищий, как проситель, за глотком жизни. Ты наш, Сереженька. Нашего рода. Для того он и убил тебя, Сережа, чтобы твоя душа могла приходить изредка и страдать, видя, как он разрушает жизнь твоей матери. Он и сейчас разрешил тебе вернуться, чтобы причинить нам обоим боль. Из всего нашего рода я одна осталась в живых. Ну и ты, но ты как тень, приходишь раз в год на денек-другой. Черный человек скоро вернется, Сережа, и месть его совершится окончательно. Боюсь я его, Сережа, страшно боюсь. Он ведь тебя не случайно в этот дом привел.

Что-то в голосе бабушки встревожило меня очень сильно, какая-то окончательность всех ее интонаций. Но я так был потрясен своей страшной находкой, что не мог сосредоточиться. Мысли теперь неслись совсем в другом направлении, уже не о семейном душевном заболевании я думал.

Что если убиенная душа действительно хотела совершить месть, но не простую. Предавшие его, последние из оставшихся в живых в своем роду, должны были снова убить, повторить ситуацию убийства.

Убить близкого под гнетом страха за собственную жизнь.

И, когда я об этом подумал, я понял в ту же секунду то, что сейчас сделает бабушка.

И бросился вверх по стремянке.

— Бабушка, нет.

— Прости меня, Сереженька. Но ты ведь не жилец всё равно. Он слишком близко.

Люк от погреба захлопнулся за секунду до того, как я смог протянуть руку и удержать его. Темнота была такой, что никакая надежда больше не могла ее разомкнуть.

И все-таки перед тем, как пришла убиенная душа и забрала меня в окончательную тьму, я успел сказать ей «прости».