Бабушка никогда

Вот что я вам скажу про бабушек.

Бабушки бывают двух типов. Те, что пекут пирожки. И те, что разделывают туши.

Моя бабушка Роуз — из вторых.

Она живёт на ферме в трёх милях от города. Выращивает свиней. Тридцать голов. Иногда сорок. Зависит от сезона.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Это важно. Запомните.

Когда бабушка приходит в гости, она не несёт пудинг. Не несёт яблочный пирог. Не несёт запеканку с макаронами.

Бабушка несёт грудинку. Копчёную, с розовыми прожилками жира. Сало, варёное с луком и лавровым листом. Рёбрышки, запечённые до хруста.

Мать говорит: «Роуз, ты не должна была».

Отец молчит и жуёт.

Я тоже жую.

Вот что я вам скажу про вкус.

Вкус — это единственная правда, которую нельзя подделать. Можно врать словами. Можно врать глазами. Но когда мясо тает на языке, оставляя дымную сладость и привкус чего-то, чему ты не знаешь названия, — это правда.

Бабушкино мясо — самое вкусное в округе.

Все так говорят.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Она платит налоги вовремя. Не шумит по ночам. Не жалуется на соседей. Не лезет в чужие дела.

Бабушка — идеальный член общества.

Просто у неё есть теория.

Свиньи — не вегетарианцы.

Так говорит бабушка. Я слышал это сотню раз. Может, тысячу.

— Тимми, — говорит она, почёсывая за ухом трёхсотфунтовую свиноматку, — люди думают, что свинья ест кукурузу и помои. Люди — идиоты. Свинья ест всё. Свинья — совершенная машина по переработке белка.

Я киваю. Мне тринадцать. Я думаю о видеоиграх.

— Любой белок, — продолжает бабушка. — Любой. Понимаешь?

Я не понимаю. Пока не понимаю.

В нашей местной газете есть раздел объявлений. «Отдам в добрые руки». Котята. Щенки. Кролики.

Бабушка читает этот раздел каждый день.

Бабушка звонит по объявлениям.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Она просто забирает котят. Восемь штук на прошлой неделе. Двенадцать — на позапрошлой.

Куда деваются котята?

Вот что я вам скажу про вопросы.

Есть вопросы, на которые лучше не знать ответа. Есть вопросы, которые лучше не задавать. А есть вопросы, ответ на которые ты уже знаешь, но притворяешься, что нет.

Однажды сосед — мистер Дженкинс — потерял курицу. Пёстрая такая, несушка. Сбежала через дыру в заборе.

Бабушка нашла её у себя на участке.

Бабушка вернула мистеру Дженкинсу дюжину яиц.

Куриных яиц.

Но не курицу.

— Койоты, — сказала бабушка. — Наверное, койоты.

Мистер Дженкинс кивнул. Что ещё он мог сделать? Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Ещё бабушка гонит самогон.

Из пшеницы. Из ржи. Иногда из кукурузы.

Самогон она продаёт. Дёшево. По двадцать долларов за галлон. Очередь стоит до дороги.

А то, что остаётся после перегонки — барда, — идёт свиньям.

Барда — это, по сути, алкогольная каша. Зерно, вода, дрожжи. Градусов пять-шесть.

Свиньи жрут её вёдрами.

Свиньи пьянеют.

Вот что я вам скажу про алкоголизм.

Алкоголизм — это не болезнь. Алкоголизм — это договор. Ты отдаёшь печень, почки и достоинство, а взамен получаешь несколько часов, когда мир кажется выносимым.

Бабушкины свиньи заключили этот договор.

Они ждут барду. Они визжат, когда её нет. Они толкаются у корыта, как алкаши у ликёрного магазина в девять утра.

Счастливые, жирные, пьяные свиньи.

Бабушка тоже пьёт.

Свой самогон, естественно. Зачем покупать, если можно гнать?

Иногда она напивается. Сильно. В дрова. В хлам. В ноль.

Отец говорит: «Мама опять».

Мать говорит: «Оставь её».

Я молчу.

Однажды я видел, как бабушка спит в загоне. В грязи. Среди свиней. Они лежали вокруг неё, тёплые, храпящие.

Она была голая.

Совсем.

Вот что я вам скажу про зрелища.

Есть зрелища, которые остаются с тобой навсегда. Первый поцелуй. Первая драка. Голая семидесятилетняя бабка, спящая в обнимку с трёхсотфунтовой свиньёй в луже дерьма и прокисшей барды.

Я не смотрел долго.

Но достаточно.

Убоем бабушка занимается сама.

Это важно. Никаких скотобоен. Никаких посредников. Никаких свидетелей.

У неё есть электрошокер. Есть крюк. Есть лебёдка. Есть набор ножей, каждый для своей цели.

Бабушка убивает свиней, как другие бабушки вяжут носки. Спокойно. Методично. Можно сказать — с любовью.

— Они не чувствуют боли, — говорит бабушка. — Сначала ток. Потом — нож. Быстро. Чисто.

Я ей верю.

Почти.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Она никогда.

Никогда.

Ни разу.

Понимаете?

Хряка звали Борис.

Пятьсот фунтов живого веса. Клыки — по четыре дюйма каждый. Жёлтые. Загнутые.

Борис был осеменителем. Его работа — делать поросят. Он делал это хорошо.

У Бориса была любимая свинья. Молодая, с белым пятном на лбу. Борис ходил за ней хвостом. Борис скулил, когда её уводили. Борис не ел, когда её не было рядом.

Бабушка смеялась.

— Смотри, Тимми, — говорила она. — Хряк влюбился. Как в кино.

Она ржала так, что слёзы текли.

Потом бабушка пустила ту свинью на мясо.

Просто так. Пришло время — и пустила.

Борис видел. Борис всё видел.

Я не знаю, что чувствует свинья, когда убивают ту, которую он любит. Может, ничего. Может, свиньи не умеют любить. Может, это всё антропоморфизм и сентиментальная чушь.

Но Борис изменился.

Он перестал есть. Перестал скулить. Перестал подходить к другим свиньям.

Он просто стоял в углу загона и смотрел на бабушку.

Вот что я вам скажу про месть.

Месть — это блюдо, которое подают холодным. Так говорят. Но это враньё. Месть — это не блюдо. Месть — это голод. Он не проходит. Он только растёт.

Борис ждал три месяца.

В тот день бабушка была пьяная.

Не сильно. Но достаточно.

Она зашла в загон к Борису. Зачем — я не знаю. Проверить. Покормить. Может, просто по привычке.

Борис ждал.

То, что случилось дальше, я знаю только из воплей отца. Он рассказывал матери. Я слышал через стену.

Борис повалил бабушку.

Ударом головы — в живот. Она упала. Он навалился сверху.

Бабушка пыталась встать. Борис ударил клыками. Переломил ей правую ногу. Потом левую. Потом руку.

Бабушка кричала.

Четыре дня.

Борис не убил её.

Борис делал то, для чего был рождён.

Он осеменял.

Снова.

И снова.

И снова.

Соседи нашли её на пятый день. Мистер Дженкинс услышал странные звуки и решил проверить.

Он не рассказывает, что видел.

Никто не рассказывает.

Но говорят, что бабушка была ещё жива. Говорят, она даже что-то шептала. Говорят, она улыбалась.

Хотя это, наверное, враньё.

Шериф застрелил Бориса из дробовика.

Три выстрела в голову.

Туша осталась лежать в загоне. Никто не хотел к ней прикасаться. Никто не хотел её хоронить.

Даже собаки обходили этот загон стороной.

Потом появился Рэнди.

Рэнди работает на свалке. У него там шредер для металлолома. Промышленный. Жрёт автомобили, как я — бабушкины рёбрышки.

Рэнди сказал: дайте мне хряка.

Люди спросили: зачем?

Рэнди сказал: хочу посмотреть.

Пятьсот фунтов костей, мяса, жира и ненависти.

Против стальных шестерёнок, вращающихся со скоростью шестьсот оборотов в минуту.

Рэнди снимал на телефон. Говорят, до сих пор показывает за пиво.

Я не видел.

Не хочу видеть.

Бабушка выжила.

Три месяца в больнице. Восемь операций. Титановые штифты в обеих ногах.

Ноги не срослись.

Теперь бабушка ездит на инвалидной коляске. Электрической. С моторчиком. Жужжит по ферме, как огромный жук.

И знаете что?

Она вернулась к свиньям.

Новый хряк — молодой, с чёрной полосой на спине — смотрит на неё с опаской. Как будто знает. Как будто чует.

Бабушка кормит его с руки. Прямо из коляски.

— Тише, маленький, — говорит она. — Тише.

А потом поворачивается ко мне и подмигивает.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Никогда.

Я повторяю это себе каждый день.

Сегодня бабушка приехала к нам.

Коляска жужжит. Бабушка улыбается. На коленях — свёрток в промасленной бумаге.

— Рёбрышки, — говорит она. — Свежие. Вчера коптила.

Мать говорит: «Роуз, ты не должна была».

Отец молчит и разворачивает свёрток.

Рёбрышки.

Я смотрю на них.

Вот что я вам скажу про рёбра.

У свиньи четырнадцать пар рёбер. У человека — двенадцать.

Я считал. В школе. На уроке биологии. Мне было скучно, и я считал.

Теперь мне не скучно.

Теперь я считаю рёбрышки на тарелке.

Они длинные.

Слишком длинные для свиньи.

Или мне кажется?

Я не знаю. Я никогда не разделывал свинью. Я никогда не видел человеческие рёбра.

Может, у больших свиней большие рёбра. Может, бабушка вырастила какую-то особую породу. Может, я просто спятил.

Но я не могу перестать смотреть.

Отец жуёт. Мать жуёт.

— Тимми, — говорит бабушка. — Ты чего не ешь?

Я беру вилку.

Я отрезаю кусочек.

Я подношу его ко рту.

Мясо пахнет дымом и чем-то сладковатым. Чем-то знакомым. Чем-то, чему я не знаю названия.

— Я... — говорю я. — Я не голодный.

Бабушка смотрит на меня.

— У меня живот болит, — говорю я. — С утра. Наверное, отравился чем-то в школе.

Бабушка кивает.

— Бывает, — говорит она.

И продолжает улыбаться.

Вот что я вам скажу про фантазии.

Фантазии — это когда ты придумываешь то, чего нет. Когда мозг заполняет пустоты историями. Когда страх рисует чудовищ в темноте.

Может, рёбрышки — обычные. Свиные. От обычной свиньи.

Может, бабушка — обычная бабушка. Которая просто любит своих внуков.

Может, я всё придумал.

Но я не ем.

Я говорю, что объелся в школе.

Я говорю, что стал вегетарианцем.

Я говорю, что у меня аллергия на копчёное.

Бабушка слушает. Бабушка кивает. Бабушка не спорит.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Ночью я лежу в кровати и думаю.

Откуда мясо?

Я не видел, чтобы бабушка резала свинью. Я не слышал визга. Я не видел крови на её фартуке.

Но она на коляске. Она не может резать свиней сама. Она едва может передвигаться.

Откуда мясо?

Вот что я вам скажу про вопросы.

Есть вопросы, на которые лучше не знать ответа.

Есть вопросы, которые лучше не задавать.

А есть вопросы, от которых ты не можешь уснуть.

Бабушка никогда не доставляет людям проблем.

Я повторяю это.

Снова.

И снова.

И снова.

Пока не засну.