Бабушка Зоя

Ну что, расселись? Не вертитесь. Праздник сегодня — серьёзный. А вы всё: «Бабушка, расскажи про войну, бабушка, расскажи…»

Расскажу. Только не так, как в книжках пишут. Книжки — они правильные, но в жизни всё сложнее было.

Мне тогда восемнадцати не исполнилось. Казалось — всё понимаю, всё могу, и злость такая брала, что хоть голыми руками фашистов дави. Нас готовили, учили, забрасывали в тыл. Задание дали — жечь дома, где немцы стоят. Лишить их зимних квартир, выгнать на мороз. Тогда это казалось единственно правильным: война же.

Шли мы в одну деревню… Ночью. Холод — злой, луна как стеклянная. Всё, как на занятиях: тихо подойти, проверить, где немцы на постое, плеснуть смесь, поджечь — и назад.

Сказали нам, что в одном доме немецкие офицеры. А хозяин — староста, предатель, злой, на всех обиженный. Я его заранее ненавидела. Даже не человека — так, образ какой-то вредный придумала. Этакий раскулаченный старикашка.

Напарник в лесу остался, страховать, а я подобралась к избе. Уже бутылку достала, фитиль приготовила, спички подрывника. Это длинные такие, толстые, головка в половину всей спички, хоть в воде, хоть на ветру вспыхнут.

И вдруг — как из земли вырос. Руку перехватил, рот зажал так, что и пискнуть не могу. Сильный. Тёплым тулупом пахнет, дымом, сеном. Шёпотом зло так говорит:

— Ты что творишь, дурёха?

Я вырываться — а он бутылку у меня отобрал и в сугроб швырнул.

— Там, — говорит, — не просто офицеры. Там те, что квартиры готовят. Целого генерала со штабом ждут. Через неделю. Я слышу всё, что они болтают. А ты сейчас спалишь — и всё. И их насторожишь, и деревню под монастырь подведёшь.

Я от ярости ничего слышать не хочу. Думаю — точно предатель. Сейчас кричать начну…

А он вдруг:

— Тихо. Раз по-хорошему не понимаешь — будем учить доступно, по-нашему.

…Ой, дети, вот тут вам, может, и рано слушать, да из песни слова не выкинешь.

Сорвал он с меня ватные штаны. Я от неожиданности даже сообразить не успела, что делать. Кричать нельзя — немцы рядом. Убежать — держит. Думаю: ну всё…

А он меня — раз! — грудью себе на колени, как маленькую. И ремешок достаёт. Узкий такой, кожаный.

— Сейчас, — говорит, — будешь донесение запоминать. Крепко.

И — хлесть по голой попе!

У меня искры из глаз. А он спокойно:

— Во дворе — шесть человек, пехота, с винтовками.

Хлесть!

— В соседней избе — радисты, двое.

Хлесть!

— Лошади в сарае, охраны почти нет, колхозный конюх дежурит…

Хлесть!

И так — всё. Кто, откуда, когда приехали, чего ждут, где часовой ленится, где офицер сапоги сушит. Я злая, униженная, слёзы текут — а запоминаю. Намертво запоминаю. Потому что после каждой цифры — этот самый «учебный процесс».

Потом он меня на ноги поставил, штаны натянул, отряхнул.

— Всё, — говорит. — Теперь беги к своим. Дом мой жечь не надо. Глупо это. Вреда больше будет.

И уже в спину — ладонью… и ниже, по тому самому месту, отхлёстанному.

— Быстрее побежишь, сидеть-то не получится.

И ведь правда — бежала так, как ни до того, ни после, все рекорды побила. В отряд прилетела — дыхания нет, а сесть не могу. Командир на меня смотрит: что случилось? А я стою, красная, злая, и докладываю.

Он сначала не понял. Потом — понял. Потом отвернулся, чтобы не засмеяться. Потом стал записывать. А потом уже не смеялся — думал. Долго думал. Вместе с начальником штаба.

Напарник только через полчаса доковылял.

Через неделю мы в деревню вернулись. Уже не жечь. Нашла я того… учителя. Оказался — совсем не старик. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Усталый, небритый. Глаза — серьёзные.

Семёном звали.

Поговорили. Я всё ещё злилась. А он говорит:

— По-другому ты тогда не услышала бы. Вы ж все на нервах были. А дом спалить — много ума не надо. Жить потом где? Война войной, а жизнь — она дальше идёт.

Помолчал и добавил:

— После всего, что ты про меня теперь знаешь, и что я уже видел, я на тебе, выходит, жениться обязан?

Вот нахал. Смеётся.

Семён к армии раньше негоден был — здоровье подвело. Потому и остался в деревне, его немцы старостой и поставили. Удобный, думали. Нашли, кого ставить…

Сведения он дал такие, что через несколько дней наши бойцы без единого выстрела того самого генерала со штабом взяли. Прямо из избы. Тихо. Аккуратно. В Москву отправили — очень уж важные оказались.

Немцы потом приезжали, искали, гестаповцы. Ничего не поняли. Только всех перепугали. Решили, что генерала волки сожрали, наверно. Шучу я, но людей они не тронули.

Потом нас перебросили в другие места. Мы уже умнее стали воевать. Не только диверсии — больше разведка, наблюдение, работа головой.

А снова встретились мы уже в самом конце войны, в самом Берлине.

Он всё-таки добился своего — пошёл служить после освобождения деревни. Дослужился до майора по интендантской части. И с Золотой Звездой. Дали ему, считай, по совокупности: и за ту операцию с генералом, и за другие дела по разведке, и за снабжение целой дивизии — без которого, между прочим, никакая атака не атака.

Заслужил.

А у меня что… и я заслужила. За Отвагу, Красная Звезда да Красное Знамя. Честно заработанные.

После войны поженились. Вашу маму родили. Жили. Работали. Ссорились иногда — характеры-то боевые. Дом в деревне уже без Семёна сгорел, когда он на фронте был, соседи недоглядели. Ну так нам, молодожёнам, эту квартиру дали. Живём.

Дед!

Семён!

Хватит там курить, иди сюда. Внуки опять требуют подтверждения, что я ничего не придумала!
(Из соседней комнаты ворчание: «Да иду я, иду…»)

Вот так, ребята.

Так и живём. История, она ведь не только про подвиги да про потери. Она ещё про людей. И про то, как иногда, чтобы спасти дело, надо сначала… хорошенько получить ремнём.

Только вы своим будущим командирам этот метод не предлагайте. Не оценят. А оценят, так ещё хуже получится. На всех ведь не переженишься.

О, дядя Шура приехал! Здравствуй, братик!

Ну заждались. Ты не путай, товарищ генерал, дорогу он там спрашивал. Я уже двадцать пять лет как Свиридова, Свиридовы тут живут. Ты у нас Космодемьянский, продолжатель фамилии.

А фамилия твоя где? Не хотят толпой ломиться, внизу ждут. Маму из Москвы силой не вытянуть, знаем.

Ну тогда одеваемся и пойдем всеми семьями в парк.

Сеня, не прячь ты Звезду, не снимай пиджак, там не жарко. Пусть люди видят.

Калинин, 9 мая 1970

*****

От автора.

В рассказе использована одна из версий предательства партизанки Зои Космодемьянской старостой деревни Петрищево Семёном Свиридовым. Не доказанная.

Но очень уж хотелось, чтобы девушка осталась живой, а дом целым. И ее брат, в реальной истории погибший под Кёнигсбергом.