Бабушкин сон

БАБУШКИН СОН

Темнота. Забытье…

Сиреневые сумерки зимы. Бескрайние заснеженные просторы - поля. Изредка в низинах и на косогорах попадаются черные просеки и стайки берез. Вдавленная в метровый слой снега, укатанная, как стиральная доска простыней, грунтовая дорога. По ней ревет и мчится изо всех своих шестидесяти километров в час, с выпученными от натуги грустными фарами - глазищами, маленький желтый Пазик1.

Снаружи стыло и одиноко среди унылых пейзажей, взглянешь в окно и вот оно - настроение с картины Ивана Шишкина «На севере диком» …

Внутри Пазика конечно жестко и укачивает, но тепло и уютно от горячей автобусной батареи, которая расположилась под окошками, под сидениями, и источает моторный жар.

Горстка пассажиров, состоящая в основном из односельчанок - женщин и старушек, укутанных в платки и шали, возвращается из района в свою деревеньку. Умаявшись от тряски, раскачиваясь в такт рычащему мотору, кто-то из них дремлет, кто-то смотрит в окно с тоской, а кто-то шепчется про гостевание у детей, про походы по врачам и райсоветам, про оставленную дома скотину и домочадцев.

На первых сиденьях для пассажиров с детьми и инвалидов сидят друг напротив друга две маленькие девочки, ровесницы, 5-6 лет. Одна крепенькая, розовощёкая, с хитрым прищуром, другая - бледная худышка с тоненькими чертами лица. У обеих круглые смешные беззубые мордашки торчат из обмотанных платками теплых цигейковых шапок. На обеих надеты толстые драповые пальтишки, практически одного фасона и цвета, подбитые валеночки, пушистенькие рукавички. Можно подумать по одежке, что их одевала в одном магазине одна мама, но на родных сестер они не похожи. Видно, что уже подружились.

- Ну и куда ты едешь? – немного шепелявя вопрошает худышка.

- К бабушке. - отвечает с хитринкой.

- И я к бабушке! – удивляется совпадению худышка, - а твою бабу как зовут?

- Баба Маша, - хвастается крепышка.

- Ух! И мою - баба Маша! А твоя в какой деревне живет?

- В Новой Заре.

- Ого, так и моя тоже в Новой Заре! А какая у твоей бабы фамилия?

- Баба Маша Зубова.

- Так и моя тоже баба Маша Зубова! – худышка в восторге от совпадений.

Крепышка тоже начала веселиться, как все дети, когда находят что-то общее, но потом вдруг личико ее сменило удивление и даже возмущение:

- Ну, ты и вруша! В Новой Заре только моя баба Маша Зубова живет! – вдруг заявила крепенькая.

- Сама ты вруша! - девочку очень задели обидные слова, - Это моя самая любимая баба Маша Зубова, и она не твоя! – негодовала худышка.

- Вот и нет! Это моя самая, самая любимая баба! – уже уверенно вредничала крепенькая.

«Нет, моя самая!», «Нет моя!» – спор девочек накалялся.

- Тетя Надя, а что ваша Тонька врёт? – худышка, бросилась за помощью к сидящей наискосок, и весело болтающей с соседкой, молодой женщине, - это же у меня баба Маша Зубова, это вас мама назначила меня к ней в гости отвезти, а она, обманывает, что это ее баба!

- Мам, да скажи Анютке, я не вруша - мы же к моей бабе едем? - сердилась крепенькая.

Молодая женщина развернулась и весело, по-простецки разрулила ситуацию:

- Ай, девки, да не ссорьтесь, вы! У вас батьки - братья, значит вы двоюродные сестры. Поэтому в Новой Заре у вас живет одна бабуся на двоих – баба Маша Зубова.

С натугой взревел малыш Пазик, заглушив беседу малюток, и преодолев финальную заснеженную горку, наконец, отдышавшись, с облегчением покатил вниз к селу, которое встречало его редкими, но до боли родными уютными огоньками.

Опять темнота.

Забытье.

Вдруг резкий и отчетливый лай собаки, немного погодя подхваченный со всех краев деревни другими ответственными псами, ворвался в хату, где мгновение назад голоса девочек и рев Пазика укачивали чей-то болезненный дрем.

Хата самая обычная, как во всех деревенских избах прошлого века, из двух комнат. Бугристые стены и потолок тяжелы и истерзаны многолетними процедурами побелки с густо разведенной синькой. Кухня, она же прихожая и столовая, поделена на две зоны русской печью. Слева от двери стоит старый советский пружинный диван с шаткими потертыми подлокотниками. Над ним, конечно же, традиционный плюшевый коврик с лебедушками. Справа - умывальник и вешалка, прикрытые узорчатой тканью из старенького рыжего ситца. Дальше, дверной проем в спальню, синие откосы которого занавешены узенькими длинными, потемневшими от времени, самодельными шторками, на них красуются искусно вышитые гладью райские цветочки, птички, завиточки.

Далее на пути стоит большая, в прошлом невероятная красавица, - русская печь. А сейчас она тоже в разводах извести, рельефная, по пояс в саже. Полати сверху прикрыты теми же рыжими занавесочками.

За печкой в углу скрываются все подробности деревенского быта – тряпочки, горшки, черепки, чугунки, ведра, тазики, ухваты, метелки и много еще того, без чего жизнь в деревне без отопления и водопровода невозможна, и за счет чего в этой избе выросло и выкормилось несколько поколений людей и животных. Вся эта утварь аккуратно разместилась на столе, по полкам, на гвоздиках, вбитых в стену, и на натянутых между печкой и стеной шпагатах.

Из-за печи к окну протиснулся синий буфет, в котором помимо посуды различной эпохи и фасона, стоят добытые кое-где и уже выцветшие, самодельно украшенные, и от того совсем уж чудаковатые современные репродукции иконок.

Далее окна в синих рамах с видом на заснеженный корявый палисадничек, при котором, уныло покосившись, стоят три пчелиных домика, выкрашенных во все тот же давно облупленный синий цвет. В просвете палисадника виден плавно приподнимающийся в горку небольшой огородик в редких черных бодылинах подсолнуха, далее заборы, навесы, сараи, стайки, дымящиеся крыши других домов, крестьянские сотки, а за ними все – конец цивилизации, и то самое место, про которое поется «…степь, да степь кругом…»

Вернемся в избу. Там, внутри на окне – занавесочки, все так же искусно вышитые розочками и сиренью. На подоконнике побелевшая от влаги геранька, и раскидистый куст алоэ. На стене перекидной календарь и старые ходики со сломанной кукушкой и запутанными в цепях чугунными шишечками. На календаре дата - 6 января, 2004 год. Под часами круглый обеденный стол, засланный веселенькой и потертой клеенкой. У стола на старом темном венском стуле сидит та, чью дрему только что, так невежественно спугнул лай собаки.

Старушка очнулась, и как все разбуженные резко и бесцеремонно, в панике стала озираться по сторонам. Веко медленно и тяжело поднимается над испуганно блуждающим бесцветным глазом. Тело затрепыхалось, дряблые руки потянулись к опоре - к столу, о который только что была приставлена кривая палка - помощница в передвижении. Но палка громко ударилась об пол, и пришлось потянуться вниз. Но уже там, внизу, невозможно действовать быстрее, кружится голова и ногам тяжело – затекли как бочки. На улице же скрипнула и возмущенно шлепнулась о штакетник калитка, и чьи-то шаги уверенно прохрустели по снежному тротуару к дому. Старушка еще паниковала спросонья. А шаги уже превратились в стук валенок, оббивающих со звоном снег о крыльцо. Потом устало простонала уличная дверь, стук проник в сенки. Старушка к этому времени только и успела поднять палку. А шаги уже завершились мощным сопением внутренней тяжелой, обитой поверх войлока потрепанной клеенкой, двери. Она впустила в хату свежий, морозный, едва заметный туманчик, из которого образовалась большая, красивая, молодая женщина. Ее силуэт в длинном клешёном пальто, в обширном песцовом воротнике и в огромном норковом берете-чалме навел на старушку замешательство – важная особа пришла почтить…

- Баб, привет! – громогласно объявила женщина.

Старуха мгновение стояла в нерешительности, разглядывая гостью, потом с отчаянным возгласом «внученька!» приподнялась, опять уронила палку, но не обращая на нее внимания, с трудом передвигая тяжелые ноги и шатаясь ринулась навстречу, чтобы заключить женщину в объятия.

- Внуча, родная, - плачет, и простирает руки к женщине старушка, - проходи, проходи! Я уж и не ждала.... Тонюшка моя приехала к бабе!

Женщины обнимаются, усаживаются на диван.

- Ох, какая радость бабе! Кабы знать, что приедете, я б сготовила на стол... Погоди, ты с Геннадием?

- Да, баб, успокойся, успокойся… Я же ненадолго. В машине он.

- Че ж так - недолго?! - испуганно восклицает и, схватив женщину за рученьки, тянет прижать к груди, стараясь удержать ускользающую нечаянную радость, одичавшая старушка.

- Да мы к матери приехали, на праздник свинью заколоть, - Антонина постепенно высвобождает руки, вымученная улыбка быстро сменяется выражением тоски от тягостной жизни. - Батя-то совсем запился, помощи от него никакой нету. Едем, а он по центру идет, шатается, своих не признает! Вот. А к тебе за тазОм зашла. У тебя же есть эмалированный под свежину. А можа и большая кастрюля под холодец найдется?

- Найдется, конечно! За печкой… Значит тятя твой, опеть...

Антонина прискорбно вздохнула.

- Да… Похибает сынок… - Старушка едва сдерживает рыдания, какое-то время трясется, потом овладевает собой, утирается передником. - А живете-то как? Хоть расскажи бабе! Погодь, я чайку поставлю! – засуетилась, вставая старушка.

- Не надо, баб, чаев, некогда, - остановила старушку Антонина, идет, не раздеваясь к печи, и шумно роется за ней; - а и чего там знать, все одно и то же: работа, хозяйство.

- Ну, че ж Геннадия-то не взяла, озябнет в машине-то. Тонюшка, можа позовешь его?

- Да не пойдет он. Сегодня уже не, некогда.

- Че ж вам все некогда?.. Геннадия, почитай, уж год как не видела. Живете рядом, в раёне, ездит кажную неделю, и все мимо бабы, - пожаловалась куражливо, как ребенок, старушка.

- Завтра, баб, заедем. Сегодня к Володкиным идем отмечать, уже договорились. Пока заколем, пока разделам, шашлыки еще замочить надо.

Старушка замолкает. За печкой еще какое-то время гремят ведра. Выходит Антонина с тазом и кастрюлей. Проходит по хате осматриваясь.

-Тонюшка, а в город к Нюточке заезжаете?

- Да некогда, баб. Не знаю ниче про нее.

- Как же? Вы ведь сестрицы! – досадливо раскачивается старуха.

- Ой, баб, да не начинай ты! Ладно, идти мне надо, - не найдя больше ничего полезного в хате, внуча направляется к выходу.

Старушка подскакивает: - Тонюшка, а отвезите меня завтра в город к Нютоньке, - кротко взмолилась, - тоскливо одной мне, и неможется. Слабею уж сильно что-то, на улицу ужо не выхожу, силов нету соусем. Даша – работница, раз в неделю придет, хлебца принесет и за то спасибо. Хату вот запустила, лежу как торба днями… Лютик лает, заливается, выти, ему хоть очисток дать, да ноги не йдут соусем, боюсь на крыльце соскользнуть... Отец твой изводит… Как его матка твоя погнала, так водкой проклятой напиться не можеть… За него сердце рвется, кажный день придет - и душу вынает просто! Ничем помочь ему уж не могу, только хужее делаю – пенсию отымаит и всю на похмел спускаит. А мне душа рвется смотреть, как хибнет второй сынок..., - старуха плачет, утирается старым передником, - к Нютоньке бы, повидать и их хочется… Боюсь помереть не свидившись. А можа она к докторам меня поводит? И про батю твоего расскажу, лекарствы какие можа даст от пьянки? В городе усеже, в люди вышла…»

- Ох, баб, да ему ничем уже не поможешь… А ты вечно прибедняешься, а сама нас всех еще переживешь, - ободряет бабушку Антонина, и виновато добавляет, - да некуда тебя садить - мясо повезем да Шишлиху со шмотками. Она уже деньги отдала за дорогу – жить-то на что-то надо.

- Да и я заплачу! - вскрикнула старуха и уже засуетилась, поднимаясь с дивана, - усколько нужно? Я уберегла на поездку…

- Да не надо, баб! Все равно уже Шишлиху не высадишь. Я это… - к Аньке заеду, все на словах передам. Сама чтоб приехала. А то Тоня - это, Тоня - то. Хоть разорвись для всех, а Анька обнаглела совсем, глаз не кажет. Она-то чИстенько в офисе на зарплате сидит, ей-то чего. А мы с Геннадием на хозяйстве, со свинством этим света белого не видим, что б хоть как-то прокормиться! – Антонина даже прослезилась.

- Бедная моя девонька, умаялась соусем, - ласкает ее старушка, - можа и не надо столько свинок? Можа…

- Ой, баба, ты начнешь сейчас, - обрывает Антонина, ладно, через неделю налегке приедем, тогда тебя возьмем. А то перед Шишлихой неудобно. И мясо не выложишь. Сама ж видишь, батя какой – помощи ждать не от кого. А жить как-то надо.

Старушка внимательно слушала внучку, потом медленно и грузно поднимается идет к столу, достает что-то из-под клеенки, опять возвращается к женщине и подает несколько тысячных купюр.

- Вот тебе внуча от бабы на Рождество, пусть будет подарок.

- Ох, да что ты баб! – Антонина от неожиданности просветлела.

- Возьми - возьми, а то твой папка все равно вытянет, а вам с Геннадием какая никакая помощь, - старуха засовывает женщине в руку деньги, та с покорным вздохом убирает их в карман. - ­Тонюшка, а это, - старушка достает из передника сторублевую купюру и тоже сует внуче, - как поедете в другой раз, - купи мне в городе кило пельмешек. Так тепленьких захотелось покушать…, - старушка опустила глаза, у нее трясется подбородок.

- Да в городе хороших пельменей уже и не купишь-то за сто рублей, - вздохнула опять Антонина и добавила, - давай я матери отдам, она тебе налепит. Ну все, баб, ладно… Посидела бы еще, да дела стоят. Идти надо. Пока! – женщина наскоро приобняла старушку, и так же громко хлопая дверьми и звонко ступая, исчезла в морозной дымке, будто ее и не бывало.

- Пока внуча…

Старушка какое-то время стоит, уставившись на входную дверь, будто пытается понять - была эта встреча или нет… Потом идет в комнату – в спальню к окну и долго, опершись на подоконник с геранькой, смотрит на улицу, на дорогу…

Эта комната более просторная. Между двух окон, так же как в кухне, стоит большой письменный стол, на нем старый советский телевизор, с торчащими из его недр пассатижами для переключения каналов. Над телевизором висит увеличительное зеркало, и древние чёрно-белые фотографии в рамках.

Кровати по обе стороны комнаты. Одна справа широкая с высокими хромовыми козырьками – хозяйская, прикрытая обыкновенным красным ватным одеялом. Ее не видно сразу, потому что она прячется за открывающейся из кухни широкой дверью.

Другая кровать - гостевая, у левой стены. Она высокая от матрасов и перин, и прибрана аккуратно как полагается розовым покрывалом с ниспадающим из-под него «подъюбником» - длинной ажурной сборкой из кружевного гипюра. На этом пышном ложе, как на верфях, возведён белый «парусник» из трех больших пузатых подушек, аккуратно положенных одна на другую, а сам парус - слеплен в треугольник, и установлен из четвертой подушечки - поменьше. Наволочки туго обтягивают подушечные тела, без единой складочки. Весь парусник торжественно покрыт специально вышитой вуалькой с оборочками - накидушкой. Когда-то, эта накидушка была свежа и бела, и походила на фату невесты. И, когда-то, в этой комнате происходили бои между двумя девчушками за обладание этой прекрасной вуалью для игр в принцесс… Когда-то, эти подушки с верфи летали по всей комнате, зашибая трехрожковую люстру. Пышная прибранная кровать нещадно использовалась как батут, а высокий железный козырек хозяйского ложа – трамплином для прыжков на ходу с открывающейся двери. Цветные половички, одеяла, покрывала, стулья - все шло в ход для постройки принцессных замков…

Бабушка стояла на тяжелых больных ногах, и еще что-то ждала…

В правом углу от окна стоит громоздкий комод, верхние ящики которого, туго заперты на внутренний замок, и хранят в себе много старушечьей всячины. Там и документы, и дорогие сердцу подарочки- платочки, письма, медальки, какие-то тряпочки. Есть там и жестяная коробочка от старинного монпансье, а в ней когда-то хранились все бабушкины украшения, скопленные за жизнь: несколько пар золотых сережек с разными камушками, обручальное колечко, и не имеющая никакой ценности, бижутерия – брошки, сережки, колечки, крестики, запонки, бусики… Опять же, когда-то, для двух маленьких принцесс, эта коробочка была самой заветной сокровищницей с несметными богатствами. Девчули, днями бегали за бабушкой, ныли и выпрашивали, чтоб она бросила свои черепки, и вынула из сурового стражника - комода эти украшения. И больший восторг бывал, когда бабушка сдавалась, и под вечер устало утираясь передником, маленьким ключиком отворяла ящик комода, доставая из него сокровищницу. Внучи хватали бабины «богатства», примеряли их наперебой, ссорились, выпрашивали поносить… Многое теперь из того по растерялось, золото перешло в дар взрослеющим девочкам, и сейчас в коробочке остались лишь потемневшие от времени погнутые гвоздики, пара брошек, и несколько бусин...

Мысли ее сбивались, то уносили в прошлое, то укоряли за настоящее. А будущее покрылось тьмой…

Ах! Если бы знать, что жизнь вот - так коротка!..

Ни разу она себе не позволила выспаться, или сделать выходной, будто от ее выносливости, как от солнечной энергии, завесила жизнь на планете, которой все пользуются, но никто воочию ее не замечает… Для детей и для внуков всегда как-то сам собой по утрам на столе возникал вкусный обильный завтрак из жареной картошечки со шкварками, сладкой простокваши, блинков, и горы маленьких румяненьких пирожков с начинками на любой вкус. Сама собой, после детских игрищ прибиралась спальня: застилались пышные кровати, на месте оказывались все тщательно натянутые подушки, занавесочки, накидушки, покрывала, цветные половички. Сами собой весело паслись в палисаднике утята. Дружелюбно посапывал в будке сытый сам себе пес. Сам собой утихал голодный визг поросят. Сами собой по ограде прогуливались довольные пестрые курочки, модничая перед хохластым петушком - задирой. Корова Зорька приходила и уходила пастись и доилась сама, как по расписанию. Сам собою цвел огород, благоухал палисадник. Сами собой роились пчелы в ульях и приносили к осени тяжёлые рамки белого меда. Сами собой появлялись в сенках кринки с парным молочком, солониной, маслице сливочное, сырок, творожок, большие ведра полные ароматной клубники уже без хвостиков, белых груздей…

На это и была потрачена ее жизнь… И больше этой жизни не осталось…

Мысль оборвалась…

Бабушка медленно, грузно идет из спальни опять на кухню к буфету, достает из него железную миску, в которой несколько мелких картошин сваренных в мундире, идет к столу, садится на свой стул и принимается за обед. Отекшими пальцами холодные синие картофелины плохо очищаются. Ест машинально, глядя прозрачными глазами в несуществующее. Недоев последнюю картофелину, отодвигает миску. Обтирает лицо передником. Идет к дивану. Все движения грузные, даются с трудом. Опустившись на него, тяжело дышит. Укладывается на полубок. Рука тыльной стороной утирает глаза, другая на груди теребит передник.

Холодно...

Она опять впадает в дрему…

Опять забытье….

В темноту и сочный морозный деревенский воздух прорывается долгожданный свет желтых фар. Завывая, из-за поворота вперевалочку катит усталый Пазик. Вот он добрался до заветного пятачка, где среди нескольких встречающих селян она – еще не старая, красивая, румяная, бодрая, улыбается, пританцовывая.

Пазик задыхаясь, наконец, остановился. Створки разошлись. Первыми молнией выскочили две девчушки. Наперегонки и крича наперебой, они бросились обнимать свою бабу:

- Баба!

- Баба!

- Ты же моя баба!

- Нет! Это моя баба!

- Нет, моя!

- Скажи ей, баба, что ты моя, а то она не верит!

- Нет, это она не верит и все врет! Ты жа моя баба!

Детские голоса ласковым перезвоном убаюкивают. И старуха во сне едва шевелит губами:

- Милые мои внученьки! Тонюшка, Нюточка! К бабе они приехали! А баба ждала. Всю ночь пирожки с блинками для своих девочек пекла, моих сладких попотчевать. Баба любит, всех ждет, всех накормит, обогреет, приветит. Вы только приезжайте, не забывайте! Баба – ваша! Она всегда ждет своих деточек, всегда вам рада...

___________________________________________________

1. ПАЗик -ПАЗ-3205 (разг. «Пазик») — советский и российский высокопольный автобус малого класса производства «Павловского автобусного завода», является базовой и классической моделью завода с 1989 года.