Бабушкин внук

Всё просто — говорят, бабушки должны любить внуков.

Но не в этом случае.

Григорьевна после ранней смерти мужа-алкаша воспитывала дочь, Зинку, в строгости. Не помогло. Еле-еле закончив школу, та усвистала в город.

А теперь вот, сколько лет прошло — явилась. С приплодом.

Приплоду было годков шесть-семь, кожа да кости, угрюмый взгляд исподлобья.

Зинка толкнула его к бабушке:

- Лёнька, здесь жить будешь.

Пояснила:

- За Николая Петровича выхожу, а ему чужие дети не нужны.

«А мне нужны?» - собиралась спросить Григорьевна, но Зинка уже топотела каблучками за калиткой — торопилась на обратный автобус.

Обедали молча. Лёнька торопливо чавкал, жадно рвал куриное мясо зубами.

Первый же скандал случился сразу после обеда.

Выйдя на улицу, Лёнька пуганул из лужи соседского гуся и хворостиной загнал его во двор Григорьевне.

А ей, выскочившей на гусиное гоготание, пояснил, кивая на копошащихся во дворе кур:

- У тебя такой птицы нету.

К ним от своего крыльца уже неслась соседка Валька с заполошным криком:

- Обокрали!

- Воровать нельзя! - Григорьевна дала Лёньке подзатыльник.

- Бля... - буркнул тот и отшвырнул хворостину.

Получил ещё подзатыльник.

Второй скандал произошёл следующим утром.

Григорьевна примчалась на шум и визг в саду. Там, прижавшись спиной к забору, соседская девочка Люся отбивалась от маленького Лёньки, упорно мутузившего её хилыми кулачками.

- Яблоки у нас воровала, - пропыхтел он, когда Григорьевна за шиворот оттащила его от Люси.

- Да я сама ей разрешала брать! - рыкнула Григорьевна. - По-соседски!

И возмутилась:

- Тебе яблочка девочке жалко?

- Бля! - злобно выпалил Лёнька.

Увернувшись от подзатыльника, порскнул в летнюю кухню, упал ничком на топчан.

К обеду не вышел.

Григорьевна пошла проверить.

Он валялся, скорчившись. Тихо и монотонно постанывал.

- Чего случилось? - спросила Григорьевна.

- Живот…

- Яблок объелся? Ничего, продрыщешся — умнее будешь.

- Не-е… Резать надо… Пенде… цит…

- Чего ещё выдумал!

- У Витьки... с тридцатой квартиры... было… он говорил: доктор ему вот так нажал, - Лёнька толкнул растопыренную пятерню себе в живот, - больно было... но не очень... а когда вот так, обратно... - Лёнька резко выдернул пальцы и тут же взвыл.

Продышавшись, прошептал:

- Так — совсем больно... Потому как... пендецит… и Витьке резали пузо…

Григорьевна поджала губы, вернулась в хату. Покачав головой, собрала в кулёк десяток яиц, отправилась в станичную амбулаторию.

Фельдшерица Прокопьевна была на месте — копалась в огороде.

Пришла, поглядела на Лёньку, определила:

- Везти надо, Григорьевна. В райбольницу. Иди, договаривайся насчёт машины.

После операции хирург вышел к Григорьевне, скупо раздвинул губы в улыбке:

- Всё нормально, жить будет. Вы — бабушка? Всем бы таких бабушек. А то не обращают внимания, тянут до последнего, когда и не сделаешь уже ничего…

Григорьевна опустилась на мягкую банкетку у стены, зажмурилась, переводя дух. Она услышала главное: «Всё нормально».

Торопливо вынула носовой платок, прижала к глазам. Вовремя — платок стал быстро намокать.