Бабушкины сказки: Спираль Времени (+ иллюстрации)

Ой, внученька, дай бабке присесть на краешек кровати. Тихо ты, сверчок за печкой, не стрекочи, послушаешь тоже с нами. Захотела ты сказку на ночь? Про драконов да про волшебников? Что ж, ладно... Только это не сказка вовсе, а быль, что помню я сама, хоть и была тогда совсем молоденькой. История одной девочки, на тебя очень похожей. Только жила она не за тридевять земель, а прямо тут, в наших краях, в Ущелье Седых Туманов, где река наша Ворчунья меж скал бурлит-кипит, будто на важное дело спешит, а всё никак не доспешит.

Звали её Алиса, а по-нашему, по-простому, все кликали просто Аля. И была она не принцессой какой заморской, а ученицей в самой главной, в самой что ни на есть престижной Гильдии — Повелителей Времени, значит. Ох, и горда же была, пташка наша махонькая! Носик свой курносый задирала так высоко, что, кажись, ворона на маковке старой церкви его клюнуть могла, да не доставала.

Про то, как Аля себя в клетку посадила.

Успех, внученька, она тогда понимала проще пареной репы. Золотая нашивка на мантии чтоб блестела, место в Высшем Совете под самым куполом да имя чтоб в учебниках большими буквами печатали. И чтоб всё время что-то делать, делать, делать...

Каждый денёчек её жизни был расписан до минуточки, как сложное заклинание в толстой книге. Отдых? А что это такое? Это ж время у будущего величия воровать! Спала она, бедняжка, всего по четыре часика, и на шее у неё завсегда висела песочная часица-безделушка на кожаном шнурочке. И она её то и дело переворачивала — ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, — будто говорила: "Вот, ещё один кусочек прожила, ещё на шажок к своей мечте приблизилась".

А мысли у неё в голове были быстрые-быстрые, острые, как иголки у дикобраза-невидимки. Сидит, бывало, в общей зале, щёлкает хроно-орешки (такие, знаешь, горькие-прегорькие, зато от них мысль скачет, как блоха на горячей сковородке), и сама с собой разговаривает, про себя, значит:

«Маришка из Отдела Сезонов опять живые незабудки в волосы вплела... Чудо-дурачка! Ей бы только ромашки в поле собирать, а не временные потоки крутить. А вот Петр Валерьянович — это да, он справный человек! Мантия на нём новая, с серебряным галуном, и пахнет от него чернилами дорогими, будто звёздной пылью. Говорят, его мудрёную статью про "лунные циклы" в столичном журнале напечатали. Моё сочинение про драконьи биоритмы должно быть лучшим!»

Вот так-то, внученька, она и мучилась, чтобы её заметили. Боялась она, что так и останется в потёртой мантии вечной ученицы.

А подружка у неё была Любашей звали. Травница, дочка местного коновала. Она-то простая была, душевная такая девица. Подойдёт, бывало, к Але, как ласточка к гнёздышку и говорит:

— Аля, миленькая, пойдём-ка после занятий на водопад! Феи-ледянки там, говорят, начинают танцевать, такой иней вокруг разбрасывают, что воздух звенит, как струна!

А Аля ей в ответ, даже не взглянувши:

— Не могу, Люба, у меня график строгий. Дополнительная практика по временным петелькам.

— Ну, пойдём! — вздыхает Любаша, поправляя свою корзинку с травками. — Ты уж вся зелёная от усталости, как болотный тролль по весне! От тебя-то всё время пахнет пылью старых книг да тревогой, а не нежными цветочками!

— Это аромат амбиций, — отвечает Аля гордо и снова за свои орешки принимается, как воробей за семечки.

И верила она в это, моя маленькая внученька, свято верила, как солнышко в своё восхождение.

Но вот беда, внученька, неудачи пугали её пуще огня. Провалить экзамен? Ух, да это ж как гром средь ясного неба, будто смерть сама пришла на порог. Позор, говорила она, на всю голову, пятно на мантии, что не отстирать ничем.

Сама себе была как строгая фея с острым взглядом. Вот так-то, внученька, горела она своей верой, но порой тени сгущались вокруг...

Про дракона и первый провал

Первая трещинка в этой скорлупе от дракона пошла. Вернее, не от самого дракона, а от задания одного. Поселился в пещере на северном склоне, в Логове Сонного Эха, старый-престарый Камнедыш. Не злой, нет, просто тяжёлый, древний, как наши скалы. От его храпа в посёлке, что у подножия, посуда в шкафах звенела, а у стариков кости ломило, будто к непогоде.

В Гильдии собрались и решили: не будить зверя грубо, а сдвинуть его сон во времени маленько — отправить на сто лет вперёд, чтоб проспал всё лихое время, и людям спокойно, и ему хорошо. Поручили дело лучшим из молодых: нашей Але и её напарнику, Артуру, сыну самого Хранителя Печатей, зазнайке ещё тому.

Аля всё просчитала до самой малой песчиночки. Каждую циферку в заклинании, каждую нотку в магическом напеве. Но в самый ответственный момент, когда чары уже загудели в воздухе, Артур, решил красоты добавить, "элегантности", значит. Вплёл в узор свой собственный, непрошеный всполох — вихрь из искр серебряных. Временной канал как дёрнется, словно ужаленный! И вместо того, чтоб плавно в будущее уйти, Камнедыш... возьми да и проснись. На минуточку всего, а проснись! И как чихнёт спросонья окаянный в своей пещере.

Ох, что тут было, внученька! Пол-Ущелья за одну минуточку сизым инеем покрылось, крыша у старой мельницы под тяжестью сосулек, с доброе копьё каждая, обвалилась. Люди из домов повыскакивали, кто в чём был, крестятся, охают. А дракон зевнул на всю округу, аж сосны пригнулись, поводил глазищами, ничего не понял, да и захрапел снова. А задание-то — всмятку. Провал. Да какой! На глазах у всего Совета.

«Ну всё, — думает Аля, — конец. Крах. Сейчас Артур всю вину на меня свалит, скажет, что расчёты мои хромали. Карьере конец. Лучше б сквозь землю провалиться. Или сквозь время — в те времена, где Гильдий этих нету, и позора этого нету».

А вышло-то всё по-другому. На разборе полётов, в большом зале Судилищ, старый мастер Гильдии, бородатый, как горный козёл, Христофор, поглядел на них не сердито, а устало так, грустно, будто на внуков неразумных.

— Это, дети мои, — говорит, а голос скрипит, как телега старая. — Вы не о драконе думали, не о людях, вы о себе думали, как бы покрасивше наколдовать. Магия настоящая, магия потока, этого не прощает. Она просто... отворачивается от таких.

Алю не выгнали. Но золотую нашивку отложили подальше, в долгий ящик. И странное дело — этот провал, оглушительный такой, не убил её, а будто... освободил от чего-то.

Впервые за долгое время вышла она из башни не на учёбу, а просто так, куда глаза глядят. И ноги сами принесли её к реке Ворчунье, к большому плоскому камню, где Люба сидела, босые ноги в воду опустивши, и песенку напевала, венок из мяты да чертополоха плела.

— Ты чего это радуешься? — буркнула Аля, плюхнувшись на камень рядом. — Я теперь посмешище на всё Ущелье.

— Ой, да я и не радуюсь твоей беде, — ответила Люба, улыбнувшись так тепло, что даже сердце у Али чуть-чуть оттаяло, словно снег под мартовским солнышком. — Я-то радуюсь, что ты из своей норки выглянула. Гляди! — И провела мокрой рукой над водой.

И вода-то, внученька, возьми да и засветись изнутри мягким таким, тёплым светом, будто сотни светлячков на дне зажглись. Не ярко, не слепит, а уютно, как огонёк в печке. А из этого света, глядь, крохотные стрекозки народились, прозрачные, с перламутровыми крылышками, и давай над рекой хоровод водить, как на весёлых потехах.

— Это... это магия времени? — ахнула Аля, глаза вытаращив. — Микро-потоками управляешь?

— Да нет, — рассмеялась Люба, и смех её с журчанием воды слился. — Это просто жизня. Речка-то, она живая. Ты слышишь, как весело ей?

И Аля вдруг прислушалась. В первый раз в жизни, не к своим думам, не к сложным формам, а вот к миру. К тяжёлому вздоху речки Ворчуньи о камни, к стрекоту кузнечиков, что в травке стрекочут, к далёкому смеху детишек, что у мельницы, как воробьи, весело скакали — крышу латали, весну встречали. И внутри у неё, в этой клетке, что она сама для себя сколотила, что-то как дрогнет, как тронется... Ровно лёд по весне. Не было этого в её планах, а было... цельно. Настояще. Живо. Вот так-то, внученька!

Про встречу с мудрым человеком

А далее, внученька, ещё интереснее было. Расскажу я тебе про человека одного, которого в посёлке Степаном-Не-Отсюда звали, а ребятишки — Бездомным Мудрецом. Гильдия на него свысока поглядывала: дипломов магических нету, в списках не значится, книг умных не пишет. А жил он в старой сторожке у Камня-Зеваки, что на развилке трёх дорог.

Алю как "мага на исправлении", послали к нему за лишайником одним редким, для каталога, значит. Дело плёвое, даже унизительное для той, что подавала надежды. Идёт она по тропинке, пыль ногами разгребает, и думки горькие в голове думает:

«Докатилась... Ползаю по скалам, мох собираю. Лучше б уж выгнали совсем, с треском! Чтоб хоть жертвой себя чувствовать, непонятой, а не... прислугой на побегушках».

А сторожка та оказалась не развалюхой, а ладным таким срубиком, что в землю врос, мхом порос, а хмелем увит — любо-дорого посмотреть. У крыльца цветочек диковинный растёт: лепесточки у него, как часики песочные, и переворачиваются они сами по себе, медленно так, с шелестом — ш-ш-ш-ш... Дверь приоткрыта, а оттуда теплом пахнет, яблоками сушёными, полынью да мёдом старым.

— Заходи, путница, чего на пороге маяться, ветер гнать, — слышится изнутри голос спокойный, чуть хрипловатый, вроде как все голоса ущелья в себя вобрал. — Кипеток на углях как раз поспел.

Зашла Аля, оробела маленько. А внутри — не по-волшебному чисто, а по-жилому, обжито. На полочках — не книжки в золочёных переплётах, а баночки глиняные с семенами, пучки трав душистых, связки луковок, что на спящих гномиков похожи. На стене при входе — не знаки магические, а спирали из дуба вырезаны, и в них, если приглядеться, все потоки времени угадываются, как завихрения ветра в ущелье. В углу печка большая, глиняная, огоньком потрескивает. В центре — стол дубовый, весь в зарубках да пятнах, и за ним, у печки, мужчина стоит, ложкой деревянной в горшке помешивает. Не старик, лет сорока с хвостиком, лицо ветрами обдутое, глаза — то серые, как река, то зеленоватые, как лес, а в них небо всё отражается, то ясное, то облачное.

— Гильдия за лишайником? — спрашивает, не оборачиваясь. — На верхней полке, в берестяном туеске с волчьей головой. Бери сколько надобно. Только, сделай милость, ножом его не скреби, он от этого плачет, бедный. Отщипни просто ладонью, с лаской. Он сам отдаст, что можно.

Аля аж рот открыла. «Плачет»? «С лаской»? «Сам отдаст»?

— Я... мне для науки, для анализа, — выдавила из себя, голосом официальным, а он и не слушается, дрожит.

— Ага, — повернулся он наконец, глянул, и взгляд у него добрый и насмешливый сразу, как у старого мудрого кота. — В баночку стеклянную положат, бумажкой подпишут "экземпляр такой-то" и на полку дальнюю поставят, где пылью да скукой пахнет. А он тут, на скале, живёт! Дышит! Ветер северный чует, дождик, солнышко... Какая разница-то, милая, между жизнью и бумажкой про жизнь?

— В науке, в магии точность нужна! — вспыхнула Аля по привычке.

— В жизни чувство нужно и понимание, — возразил он просто, налил в глиняную кружку дымный напиток цвета вечерней зари. — Садись, испей. Это не гильдейская бодяга, от которой сердце потом как заяц скачет. Это просто чай. Из иван-да-марьи, что у ручья Слепого растёт. Она время первой любви знает — когда цвести, а когда семена по ветру пускать.

И Аля, сама не поняла как, села. Кружка в руку легла, будто для неё её и делали — тёплая, удобная, шершавая. А запах от чая — цветочный, медовый, с горчинкой.

— Вас Бездомным тут кличут... — сказала Аля, чтоб тишину заполнить.

Усмехнулся он тихо...

— Я как раз дома. Просто дом мой — не стены с замочком. Он — вон где, — и рукой обвёл не комнату, а всё за окном. — Скалы эти, что помнят, как море уходило. Река, что вечно спешит и вечно тут. Камень у дороги, что за десять лет на палец к востоку наклонился, потому как восход любит. Вот он, дом-то. А вас как звать, пташка с крыльями обожжёнными?

И рассказала Аля. Про всё. Про дракона, про позор. Всё выложила, как на духу.

— Хм, — только и сказал Степан, а в этом "хм" больше понимания было, чем во всех гильдейских разбирательствах. Достал он из сундука чудо-доску старую, которая может показывать местность с высоты, как птица, и провёл над ней рукой. Доска заиграла искорками света и явила свою магию, от которой у Али рот открылся от удивления.

— Камнедыша, значит, разбудили... Так он мне сосед, можно сказать. Храпит, да. А песня его храпа — это древняя песня, тех времён как лава остывала да горы росли. Её слушать надо, а не уши затыкать. Не провалились вы на испытании, девонька. Вы просто свернули не на ту тропку, что на вашей карте нарисована. А карта-то — не местность. Местность живая, дышит, а карта — нет.

— А что ж делать-то теперь? — вырвалось у Али, и голос у неё стал совсем детский, растерянный.

— Для начала — чай допей, — улыбнулся он. — А потом, если глаза не застилает, покажу тебе кое-что. Не из книжек. Для души. Гляди.

Поднял он руку, заскорузлую, с въевшейся в кожу землёй, и провёл ею в воздухе перед окошком, где в солнечном луче пылинки плясали. И пылинки эти вдруг... расцвели! Одна стала розочкой махонькой, сияющей, другая — колоском тяжёлым, наливным, третья — листиком осенним, прозрачным, с прожилками золотыми. Рождались они, жили одно мгновение и рассыпались, а на их месте новые вырастали.

— Это "сады времени", — шепнул Степан. — Каждая пылинка — чей-то миг. Кем-то прожитый. Магом или муравьём — неважно. Миг радости, миг глупой обиды, миг тихого счастья. Они все тут, как пыльца, летают. Ваши хрономанты время сетями ловят, как рыбу, взвешивают, препарируют, в журналы записывают. А я — садовник. Любуюсь.

Видишь вон тот цветочек, на одуванчик похожий? Это чья-то улыбка сегодня утром, когда девчонка увидала, что розочка её любимая расцвела. А вон тот, серый да колючий, как репей — это чьи-то пять минут злости в очереди у колодца. И то и другое — жизнь. И твой миг отчаянья после дракона — он тоже здесь, тёмный да острый. А рядом с ним уже новый росточек проклёвывается — миг, когда ты на камень села и реку послушала.

Аля сидела, внученька, и даже дышать позабыла. Не магия это была, и не какие-то там формулы с заумными жестами, и не сила великая. Ой, нет, это было нечто другое — это было, знаешь, как видение самой ткани мира, как прогулка по нежной тропинке в родном лесу, когда солнышко пробивается сквозь ветви и играет на травке. Смотришь, и вдруг все вокруг так ясно становится, где каждый листочек, каждая птичка, будто знакомы тебе с детства, и кажется, что они шепчут свои тайны прямо к сердцу. Вот так-то, внученька! Всё связано, всё едино.

На душе у Али заструилась теплота, будто тёплый плед на плечах, когда стужа на улице. А мир вокруг улыбался ей, как добрый знакомый, и она поняла, что всё, что её окружает, — это не просто жизнь, а волшебство, которое в каждую щелку заходит, наполняя всё светом и красотой.

— Как вы это делаете? Заклинание какое?

— Никакого. Только тишина внутри и внимание. Ты вся, пташка, звенишь, как струна натянутая. От тебя сады эти шарахаются. Ты временем хочешь управлять, заставить его быстрей к твоей цели течь. А его слушать надо. У него свой голос. У реки — один, весёлый. У камня — другой, медленный. У дракона спящего — третий, глубокий, как земля. Успех... — он кивнул на её мантию потёртую, — это не нашивки, девонька. Это — услышать свою песню в этом хоре и не фальшивить.

Подошёл он к стене, снял с полки спиральку дубовую, гладкую, отполированную временем.

— На, возьми. Это не артефакт, время не ускорит, врага не замедлит. Просто... напоминание. Время не прямое. Оно спиралью вьётся. И ты всегда в его середине, в точке "сейчас". Не впереди, не в мечте, а прямо тут. Отсюда все дороги идут.

Взяла Аля спиральку, а она тёплая, живая, будто солнцем напитана. И в душе у неё, в этой ледяной клетке, что-то как хрустнет... И рухнуло всё. Не знание это было новое, а откровение.

И пошла, внученька, она обратно, туесок с лишайником в одной руке держит, спиральку в другой к груди прижимает, и мир вокруг совсем по-другому звучал. Каждый листочек, каждая птаха — всё в один голос с тем садом пело. Не поумнела она враз, нет. Но впервые за долгие годы задумалась не о том, куда бежать, а о том, где она есть сейчас. И это волшебное "сейчас" оказалось наполненным до краёв.

Про то, как всё у Али потом сложилось.

Много лет с той поры минуло, внученька. Аля, моя хорошая, главой Гильдии не стала — да и не захотела она, когда её обратно звали, когда скандалы, как тучки в небе, рассеялись. Отказалась она от высоких званий, от шумных залов, попросила себе звание новое, небывалое — "Хранительница Ритмов Ущелья". Вот так-то, внученька! И поселилась в той самой сторожке у Камня-Зеваки, что Степан ей оставил. Он, добрый человек, научил её уму-разуму, благословил и отправился в дальний путь в лес Забытых Голосов за горами. Как его найти спрашиваешь? Ой, просто, если идти прямо на самую яркую звёздочку, что над пиком Спящего Великана светит.

Теперь у неё нет мантии парадной, только плащик из грубой шерсти, в кармане которого то камешек тёплый, то пучок травы душистой. Нет у неё дорогих часов — только сад перед домом, где каждое растеньице, как старинный друг, знает, когда цвести, а когда спать ложиться. И время это она сердцем своим чует, точно как берёзка чувствует, когда приходит весна.

Ходит она по всему Ущелью, по деревням нашим. Не начальствует, не указы пишет — слушает. Слушает, как дышит мир наш. Поможет старому деду Васылю репу посадить в самую пору, чтоб сладкая и урожайная уродилась. Уговорит молодого дракончика Искринку, малыша того самого Камнедыша, овец не пугать, а слетать на озеро Зеркальное, где рыбки хрустальные, словно звёздочки, плещутся, и полюбоваться на них. Сядет на камушек у реки с Любаней, теперь уж бабушкой, с её внуками, чай из иван-да-марьи попивает, да рассказывает не про временные парадоксы, а про то, как фея-ледянка жениха себе выбирает, да почему мох на северной стороне поёт тише.

А вечерами, когда звёздочки над Ущельем зажгутся, как фонарики небесные, приходит к ней иногда сам старый Христофор, теперь уже на покое. Сидят они у камина, над которым та самая спиралька деревянная висит, и говорят о том, что было и что будет.

Научилась она, внученька, наконец-то во времени жить, а не воевать с ним, не гнать его, словно осла упрямого. Успех, внученька, — это не нашивка золотая на груди и не дом выше всех, а тихая радость здесь и сейчас. Это когда то, что делаешь, от сердца идёт, порой как река, что течёт без забот.

Ну вот, внученька, и сказочке конец. А ты уж и глазки закрываешь, и дышишь ровно-ровно. Спи, моя хорошая. Спи под шум нашей Ворчуньи за окошком. У неё свой ритм, мудрый и неторопливый. И он — о вечном. О простом. О самом главном...

Бабушка замолчала, поглядела на внучку — спит та, сладко посапывает, реснички чуть подрагивают. Улыбнулась старушка тихонько, поднялась со скрипом, косточки свои размяла, поправила одеяло. Подошла к камину, где огонёк ещё теплился, погладила нежно деревянную спиральку над ним — ту самую, что когда-то давно, в другой жизни, ей Степан подарил. Глянула в угол, где у печки, в тени, сидел старый Христофор — прозрачный уже, как утренний туман, но с доброй, светлой улыбкой на усталом лице.

— Здравствуй, старый друг, — шепнула она ему. — Хорошая сегодня история вышла, правда?

Призрак Христофора согласно кивнул и тихо растаял в тёплом воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах старых книг и звёздной пыли.

А за окном всё так же шумела Ворчунья, убаюкивая Ущелье своим вечным, мудрым говором. И одинокая звезда над пиком Спящего Великана горела ярко-ярко, указывая кому-то путь в лесу Забытых Голосов.

Сладких тебе снов, внученька. Сладких снов.