Багровые волны Чёрного моря

Да, нужно выдавливать из себя по каплям раба, обязательно нужно. Но перед этим надо выгнать обезьян. Обезьяны сидят внутри нас. Когда глаголет мудрость — они затыкают нам уши. Когда озаряет истина — закрывают глаза. Когда надо высказать правду — зажимают рот. Обезьяны управляют нами, подменяя логику, знания, добродетели бездумной активностью и тупым фанатизмом. Собравшись в стаи, люди-обезьяны крушат всё вокруг. Они убивают подобных себе. Они скачут на могилах предков. Они не знают жалости. После них лишь вытоптанная земля. После них только прах.

От автора

История, описанная в романе, не является вымышленной. Канва сюжета опирается на летописи и легенды, дожившие до нашего времени. Если кто-то скажет, что такого не могло быть — это его право. Но оглянитесь по сторонам. Мы сами являемся свидетелями событий, которых по сути не может быть. Историю творят люди. Они разные. Каждый со своими способностями, желаниями, намерениями. И не всегда правильными. Таков наш век. Жестокий век. Такой же жестокий, как и все предыдущие. Других в истории цивилизованного человечества пока не было.

Крым второй половины 15 века — это лакомый кусок для жаждущих его проглотить держав-великанов. Им хотели владеть ордынцы, генуэзцы, венецианцы, турки, литвины. Благодаря своему положению полуостров являлся одним из самых богатых регионов мира. Здесь пересекались наиболее важные торговые пути, связывающие Запад, Восток, Север и Юг. Недаром, после завоевания в 1475 году полуострова турками европейцы бросились искать новые маршруты в Индию и Китай. Прямой путь на восток отныне был закрыт Османской империей. В результате потери крымских факторий процветающая Италия быстро превратилась в бедного пасынка Европы. Торговые преимущества получили страны, имеющие выход в Атлантический океан: Испания, Португалия, Голландия, Англия, Франция. Но в 1474 году, с которого начинается наше повествование, главным бенефициаром торговли с восточными странами являлась Генуя — богатейшее на тот момент европейское государство.

Крым был многонациональной территорией. На полуострове жили греки, армяне, славяне, татары, иудеи, готы и итальянцы. Последних русские называли фрязями, а местное население латинянами или франками.

Осознавали крымчане нависшую над ними опасность быть покорёнными могущественным турецким султаном? Думаю, да. Османы взяли приступом Константинополь всего лишь за двадцать лет до описываемых в романе событий. Они покорили Болгарию, Морею, Трапезундскую империю, Сербию и крепко встали на берегах Дуная, угрожая всем задунайским странам. Но Крым, сияющий своими несметными богатствами, стоял во главе списка приоритетов Великого султана. Мехмед Завоеватель лишь выжидал удобный момент, чтобы наложить лапу на золотой полуостров.

Тем не менее, несмотря на нависшую угрозу, жизнь в Крыму шла своим чередом. Элиты занимались привычным делом: торговлей, войнами, интригами и грабежом. Простые же люди жили так, как живут простые люди во все времена. Они рождались, влюблялись, женились и умирали. Правда, влюблялись иногда не в того, в кого надо. Но любовь — это чувство, которое не поддаётся математическому анализу. И психологическому тоже. Любовь способна к сумасшествию, которое рациональный человек воспринять не способен. Любовь — это любовь. И этим всё сказано.

Но хватит толочь воду в ступе. Пора переходить к повествованию. К изложению истории любви, о которой в Крыму ещё долго слагали легенды.

Глава 1

22 июня 1474 года, понедельник

О том, что можно увидеть в Каффе на рассвете

Светает…

Море пока спит. Город тоже. Его не видно отсюда. Только проглядывают флаги самых высоких башен, да белые лопасти мельниц, взобравшихся в поисках ветра поближе к небу. Тишина…

Наконец краешек солнца окрасил свинцовую гладь в багровый цвет. Всё сразу ожило. Вскипели волны. Порыв утреннего бриза напоил морским ароматом прибрежную твердь. По всей округе заголосили петухи. С берега ответили чайки и альбатросы. Светило взошло. Взошло, чтобы вновь окунуть земной мир в нестерпимый зной.

Астерион в последнее время часто приходил на эту каменную гряду. Приходил на рассвете. Именно на рассвете. В эту пору здесь хорошо мечталось. Никто не мешал. Ничто не мешало. Не мешало его ещё детским фантазиям.

Вот он сражается с Гектором у стен Трои…

А теперь отсекает голову Медузе Горгоне…

Убивает ужасного Минотавра…

Дед Влас знал много мифов. Очень много. Жаль не успел рассказать все…

Астер сидел, свернув ноги калачиком, закрыв глаза и подставив лицо новорождённым лучам. Блаженство…

Ещё немного благостной тишины и он вскочит, размахивая мечом, ведя за собой македонские фаланги… Но не в этот раз…

В этот раз всё пошло не так, как всегда.

Неожиданно до Астера долетели обрывки человеческой речи. Парнишка насторожился, лёг и подполз к краю обрыва. Там, внизу, вдоль прибоя продвигался небольшой пеший караван. Он остановился прямо под скалой. Мужчины ловко возвели шёлковый шатёр и тут же удалились на почтительное расстояние. Один из стражников приказал рабам отвернуться.

Так-так-так, интересно. Что дальше?

Происходящее заинтриговало. Вскоре из шатра вышли женщины и развернули широкое белое полотно, закрывшее берег моря от любопытных глаз.

Ух-ты! Красиво.

В следующий момент женщины убрали «парус». Волна странного, ни разу до того неиспытанного томления накрыла парня с головой. Мурашки пупырышками разбежались по конечностям. Сердце словно взбесилось, кровь хлынула в лицо, голова отчалила в нереальный мир.

Господи, чудо!

Дыхание замерло.

Этого не может быть. Это сказка, сон, небыль!

Обнажённое девичье тело светилось в воде первозданной красотой, плавно удаляясь от края прибоя.

Наваждение! Это явное наваждение.

Лучи восходящего солнца окрашивали море в волшебный алый цвет. Огромное светило кривлялось на горизонте в муаровых переливах. Нагая дева не могла быть человеком.

Кто в такое время ходит купаться? Из людей никто. Это мираж. Мне это видится. Это причуды моего воображения. Или я сплю?

Астер ущипнул себя.

Больно… Значит, не сплю.

Мираж не исчез. Он продолжал куражиться. А парень продолжал поедать это чудо глазами, забыв, что надо хоть изредка моргать. Он продолжал наслаждаться этой манной небесной. Манной ниспосланной для него одного.

Божественно… Дьявольски божественно. Дьявольски… Это соблазн того же рода, что и яблоко из райского сада. Страшно, опасно, но оторваться невозможно.

Отплыв на глубину, девушка стала резвиться, крутясь на месте, переворачиваясь со спины на живот и обратно. Она явно испытывала блаженство.

Астер зажмурился. Ему не стало стыдно. Он испугался ослепнуть. Когда парень вновь открыл глаза, купальщица уже подплывала к берегу. Женщины вновь натянули полотно. Но на этот раз с высокой скалы наблюдателю было видно всё. Дива аккуратно встала на прибрежный валун и принялась выжимать воду из своих густых волос абсолютно белого цвета.

Что за картина? Господи! Что за чудо? Афродита, вышедшая из пены морской. Миф, воплотившийся в реальность.

Увиденное пронзило Астера до глубины души. До самого сердца. Оказывается, явь чудесней самых сказочных мифов.

Герои его детских фантазий тут же собрали свои манатки, построились в колонну и дружно отмаршировали в теневую часть мозга.

Голова слегка кружилась, опьянённая невероятным видением.

Нет, нет! Не торопись. Замри волшебное мгновение!

Но наслаждение оборвалось так же неожиданно, как и началось. Его прервали в самый неподходящий момент. Прервал тот, кто лизнул Астера в ухо и ткнулся мокрым носом в щёку. Наблюдатель вздрогнул, но увидев верного пса, сделал попытку досмотреть чудесное видение до конца.

— Лежать, Султан! Лежать! — скомандовал он, похлопав ладошкой по земле.

Но Султан был безумно рад, что нашёл хозяина и требовал похвалы. В возбуждении пёс завертелся и принялся облаивать, заставляя встать на ноги.

— Султан! — в досаде прошипел Астерион.

Но было уже поздно. Девушка испугалась, прикрыв руками свои прелести. Служанки нервно потянули полотно как можно выше, безнадёжно запутавшись в нём. А вооружённые слуги, вскинув головы, тыкали в вершину скалы пальцами. Ничего хорошего это «тыканье» не предвещало.

Пришлось ретироваться. Астер засверкал пятками, выбивая пыль из выжженного зноем склона. Султан весело лаял, прыгал и путался под ногами, считая, что хозяин затеял очередную весёлую игру.

Внизу беглеца поджидал братишка.

— Молодец, Султанчик, сразу нашёл! — Коста похвалил собаку, потеребив за загривок, после чего обратился к Астеру: — Меня папка послал.

Когда они вернулись домой, отец, словно кит, фырча и брызгаясь, умывался во дворе. В конце процедуры он попросту погрузил в кадку всю голову. Разогнувшись, резко крутанул мокрой шевелюрой и рыкнул от удовольствия:

— Бр-р-р! Хорошо.

Дверь хлопнула и из дома с корзиной грязного белья вышла мать. Она была предельно сосредоточена. Увидев Астериона, устало проворчала:

— А тебя, где черти носят? С этого что ли пример берёшь? — уничижающий взгляд скользнул в сторону мужа. — Завтрак давно остыл.

Сказала, гордо осанилась и ушла.

Отец крикнул вслед:

— Биата, хватит всем настроение портить!

Женщина не отреагировала.

— Ничего, отойдёт, — отец тут же переключился на «блудного» сына, облобызав его счастливой улыбкой: — Всё будет хорошо. Теперь мы заживём по-новому. Массарии заказали 100 больших кувшинов по 5 аспров[1] каждый. Э-э-эх! — отцовская рука активно взъерошила кудри Астериона. — Шуруй завтракать! Братья уже пошли глину месить.

Пять аспров — хорошая цена за кувшин. А пятьсот за сто кувшинов — мечта любого гончара.

Глава 2

23 июня 1474 года, вторник

О нобилях, консуле и сером кардинале

Накануне главного летнего торжества Каффа преобразилась. Всё было выскоблено, отмыто, прибрано. Мощёные улицы засияли первозданным блеском ловко подогнанных друг к другу каменных плит. На крепостных башнях затрепыхались праздничные знамёна. Вычищенные фонтаны заискрились переливами родниковой воды. Часы на башне Криско, неизменно вызывающие гордость у каффинцев, украсились полотнищами в цветах генуэзского флага. Всё было готово к празднованию Рождества Иоанна Предтечи.

На широкой террасе четвёртого этажа помпезного консульского дворца обедали: сам консул — Антониотто да Кабелла, его правая рука Оберто Скварчиафико и Андреотто ди Гуаско, крупнейший землевладелец Газарии[2]. Да Кабелла к этому времени провёл на посту консула всего лишь два месяца. Но, в принципе, такой малый срок ничего не значил. Несведущих в делах черноморских колоний на эту должность не назначали. По установившейся традиции консулами становились хорошо зарекомендовавшие себя управленцы из обоймы местных нобилей[3]. Ни у кого из них не было никакого вводного периода. И срок консульского правления в один год не казался урезанным. Все они впитывали колониальный порядок вещей с молоком матери. Впрочем, Антониотто да Кабелла представлял собой явное исключение из этих традиций. Он был первым консулом неместного разлива. Каким образом обычный генуэзский купец, торгующий в метрополии тканями, получил должность консула, навсегда осталось тайной за семью печатями. Но дело не в этом. Антониотто кроме всего прочего оказался безынициативным и недалёким человеком. Человеком, достойным разве что сочувствия. Пришлому консулу для завоевания доверия местной элиты следовало сразу проявить себя в качестве умного и волевого руководителя. Но новый консул за два месяца даже не удосужился разобраться в хитросплетениях сложных взаимоотношений: Крымского ханства и генуэзских колоний; генуэзцев, греков и армян; княжества Феодоро и Газарии. Он не мог понять, какая власть у татар принадлежит хану, а какая карачи-беку[4]. Всё это для него являлось жутко непонятной китайской грамотой. Все попытки разобраться вызывали у Антониотто острую мигрень, раздражение и ничего более. Поэтому авторитет нового консула в Каффе был не выше уровня Чёрного моря. И это при том, что его кабинет находился на четвёртом этаже консульского дворца, построенного на самом высоком городском холме.

Тем не менее, да Кабелла продолжал успешно исполнять свою миссию. Так считали протекторы[5] Банка Святого Георгия в Генуи — хозяева крымских колоний. Но местные жители знали точно — фактически Газарией правил другой человек. Звали его Оберто Скварчиафико. Он происходил из местной благородной фамилии, предки которой перебрались в Крым на заре генуэзской колонизации. Оберто слыл серым кардиналом. В его руках была сосредоточена вся реальная власть. Скварчиафико официально занимал должность одного из двух массариев, распределяющих финансовые потоки Каффы. Правда, вспомнить навскидку фамилию второго массария мало кто мог. Все его знали только исключительно по подписи на документах. Многие даже считали, что второго массария и вовсе не существует, а обе подписи ставит Скварчиафико. Кроме этого, Оберто возглавлял совет провизоров и старейшин колонии, в функции которых входил контроль за торговлей и строительством. Вы понимаете, что это такое… Но и это ещё не всё. Он являлся генеральным синдиком городского суда. Другими словами, в руках серого кардинала находилась как судебная, так и исполнительная власть. Поговаривали, что и главная печать Газарии хранилась на постоянной основе не в сейфе консула, а в кармане камзола серого кардинала. Поэтому к предыдущему перечню можно добавить и представительную власть.

Антониотто да Кабелла считал, что ему очень повезло — рядом с ним оказался такой умный и деятельный помощник.

Оберто действительно был именно таким. Сам он уже побывал в кресле консула в 1471 году. А теперь его имя возглавляло официальный список соискателей на эту должность в следующем 1475. Все и в самой Каффе, и в далёкой Генуе знали, что человека, лучше разбирающегося в делах колоний, попросту нет. Его боялись и уважали. Преклонялись и презирали. Но для решения серьёзных вопросов обращались только к нему.

Гостем консульского дворца сегодня был старший из братьев Гуаско. Эта семейка прославилась своей алчностью и жестокостью по всему полуострову. При помощи личной армии эти каффинские феодалы нагло отжимали земли у свободных крестьян, превращая их в рабов. При этом Гуаско не волновало, кому подчиняются захваченные селения: генуэзским городам или соседнему княжеству Феодоро. Плевать всесильным нобилям было и на этническую принадлежность тех, кто попал в кабалу. Их рабами становились греки, готы, армяне, славяне. С недовольными и несогласными расправлялись скоро и жестоко. Повсюду были возведены виселицы, позорные столбы и тюрьмы. Всё это вызывало негативную реакцию даже в среде генуэзской элиты.

Насытившись едой и пригубив бокал с густым крымским вином, консул обозначил на лице дежурную улыбку.

— Дорогой маркиз, как вам мой повар? — обратился он к Гуаско.

— Просто восхитителен! — Андреотто откинулся, заняв удобную позу в драпированном парчой кресле. — Винодел тоже отменный, — он отхлебнул изрядную порцию из золотого бокала и перед тем, как сглотнуть, демонстративно прополоскал рот. — У-у-у…

— Я перекупил этих волшебников в Генуе у одного разорившегося герцога, не стану называть имя, чтобы не позорить его. Герцог держался за них до последнего. Теперь вам понятно, из-за чего. Согласитесь, в этом есть смысл.

Андреотто всем видом показал свою солидарность. Консул продолжил:

— Надеюсь, увесистый кошелёк с моим золотом поправит его дела, — да Кабелла самодовольно улыбнулся.

Оберто, неоднократно слышавший историю про повара и винодела, решил прервать пустую болтовню:

— Мы тебя, друг мой, пригласили не только для того, чтобы насладиться высокой генуэзской кухней.

Гость качнул головой:

— Да, уважаемые, я весь во внимании.

Консул неожиданно хлопнул себя по лбу:

— О, господи, я совсем забыл! Супруга просила помочь выбрать платье на сегодняшний праздник.

Скварчиафико отреагировал спокойно, а Гуаско проводил консула уничижающей ухмылкой.

Оберто тут же изложил суть:

— Дело в том, дорогой Андреа, что наш наипротивнейший «друг» из Солдайи[6] прислал письмо, — при этих словах ни один мускул не дрогнул на его лице.

Всё говорило о том, что разговор предстоит серьёзный. Но Гуаско трудно было напугать. Он язвительно парировал:

— Ему, видимо, заняться нечем. Четвёртый год правит Солдайей — скучно. И явно мнит себя в этом кресле, — Андреа кивнул на кресло консула.

Скварчиафико, уловив жест гостя, встал и привычно пересел в кресло хозяина кабинета. После этого позвонил в колокольчик.

Тут же на зов, блестя золотой вышивкой бархатного камзола, явился седовласый консульский щитоносец. Держа в руках серебряный поднос, он с неподражаемым достоинством проследовал к столу. Серый кардинал небрежным взмахом руки перевёл стрелки на гостя. Слуга развернулся к маркизу и предложил взять письмо.

В письме консула Солдайи Христофоро Ди Негро говорилось о незаконном захвате братьями Гуаско деревень Скути и Тасили. Ди Негро пенял, что братья продолжили скорбную традицию своего недавно почившего отца, отжавшего в свою пользу 18 деревень, значительная часть которых территориально подчинялась администрации Солдайи. Ди Негро жаловался: «Мало того, что после такого наглого захвата жители всех этих сельских угодий перестали исполнять повинности в пользу Солдайи, так ещё семья Гуаско беспардонно взяла на себя функции колониальной администрации, обложив население незаконными налогами, верша при этом собственное правосудие, которое больше напоминает самоуправство и варварскую тиранию». Ди Негро просил консула всей Газарии разобраться в этом вопросе и приструнить зарвавшихся феодалов. В противном случае он оставлял за собой право самому употребить власть: снести построенные тюрьмы, виселицы и позорные столбы, освободить жителей захваченных деревень. Также Ди Негро пригрозил обратиться к протекторам банка Сан-Джорджио[7] — собственникам причерноморских колоний.

Ознакомившись с письмом, Андреотто усмехнулся:

— А немного ли этот выскочка на себя берёт?

Ожидая поддержки, он уставился на Оберто. Но тот лишь пожал плечами:

— Не знаю. Нам-то к чему все эти проблемы?

Гуаско впал в подобие ступора:

— Как? — он не мог подобрать нужные аргументы. Наконец нашёлся: — Неужели наш консул, поставленный сюда служить делу процветания не только Банка Святого Георгия, но и всех достойных граждан Генуэзской республики, позволит шантажировать себя какому-то зарвавшемуся ничтожеству? Кто он такой? Кем он себя возомнил?

Скварчиафико резонно поправил феодала:

— Ди Негро — консул второго по величине города Газарии. Заметь, он назначен Генуей, а не нами. И, хотя Ди Негро подотчётен нашему уважаемому консулу, он имеет право докладывать протекторам Банка напрямую. И к его мнению там прислушиваются. Именно поэтому он сидит в своём кресле уже без малого пять лет. Хм, мы с тобой ничем подобным похвастаться не можем.

Андреа на некоторое время заткнулся, пытаясь собраться с мыслями. Наконец оживился, резко сменив манеру общения:

— Многоуважаемый, достопочтенный господин… э-э-э массарий, — обратился он с высокопарной учтивостью к заместителю консула, — я совсем забыл о поручении, которое мне дали ваши благодарные подданные. Сегодня, в канун великого праздника, делегация именитых граждан специально прогулялась по нарядным улицам. И… их восторгам не было предела. Никогда ещё наш город не выглядел столь… процветающим, столь… грандиозным и столь сияющим. Своей красотой он затмил не только Геную, но и оба Рима. Все горожане испытывают истинное наслаждение жить под сенью вашей справедливой мудрости. Они настолько были впечатлены преображением города, что тут-же собрали кое-какие средства на дальнейшее развитие города.

Он вскочил с кресла, достал из кармана плотно набитый монетами кошель и с глубоким поклоном протянул его массарию:

— От всей души!

Скварчиафико не смог сдержать улыбку, оценив изощрённый сарказм собеседника:

— Разве что, на развитие… Ну что с вами делать? Ладно, положи на стол, — проследив за действиями гостя, серый кардинал неожиданно сухо добавил: — Только я думаю, что этой суммы не хватит для истинного процветания. Надо её умножить…, — он визуально смерил размер кошелька, — скажем так, раза в четыре.

Андреа недовольно качнул головой:

— А не слишком ли сильно будет процветать наш город? Может, двух кошелей хватит?

Оберто сделал долгую паузу, наслаждаясь содержимым бокала. Наконец выдал:

— Возможно, хватило бы и двух. Но я слышал, что твои оргузии[8], дорогой маркиз, сожгли донжон синьора Лусты, а вместе с ним мельницу и маслобойню соседней деревни.

Гуаско нервно вскочил и, не сдержавшись, выпалил:

— Какой «донжон»? Какие «маслобойни»? Пара овчарен, да сарай. А шуму-то, шуму! И вообще, Дербиберди, — Гуаско с трудом выговорил имя синьора Лусты, сплюнув при этом, — тьфу ты, только дьявол мог придумать такое имя… Этот Дербибиберди не наш человек. Он человек князя Готфии Сайкуса[9]! Ди Негро не может вменять мне это в вину! Это не его территория.

Скварчиафико отреагировал спокойно, жестом пригласив гостя вернуться на место:

— «Может». Ещё как может. Даже я могу. И протекторы банка могут. Сайкус теперь наш союзник. Война с ним никому не нужна. Да и стоит любая война гора-а-аздо больше двух кошелей, — он сделал ударение на «гораздо». — Кто за войну платить будет?

Андреотто нервно дёрнулся и рыкнул. Но промолчал. Серый кардинал продолжил:

— Если протекторы узнают об этом инциденте — они будут в бешенстве. А если об этом узнает Мехмед[10] — то подумает: «А не воспользоваться ли распрями в стане крымских союзников? И не прикарманить ли мне жемчужину Понта?»

Гость только сверкнул глазами.

Скварчиафико подытожил:

— Вот и подсчитай, сколько стоит «полное процветание нашего города».

Гуаско глубоко вздохнул и понуро кивнул:

— Я думаю, народ скинется, — он расслабленно плюхнулся в кресло, хлебнул вина и спросил: — А как нам быть с Ди Негро?

Серый кардинал поинтересовался:

— Бумажки есть? Хоть что-то?

— Естественно! Вот такущая пачка, — для наглядности Андреа продемонстрировал предельное расстояние между большим и указательным пальцем. — В основном коллективные прошения крестьян взять их под нашу опеку. Теперь они счастливы, — маркиз в притворно-патетическом порыве дёрнул головой: — Так счастливы! И это понятно. Исчезли все проблемы, от которых селяне страдали. Так страдали! Мы заботимся о них, кормим, поим, одеваем. Крестьяне пребывали в полном невежестве и даже толком не понимали, сколько им сеять и куда девать излишки. Мы их пожалели не из-за выгоды, а исключительно ради христианского человеколюбия. Благодарный народ это ценит. Так ценит! Въезжаем в деревню — сапоги вылизывают. Так им подфартило. Так подфартило! А что до тюрем… Так законов без наказания не существует…

Скварчиафико перебил его многословие:

— Хорошо, мне кажется, что мы решим ваши проблемы. Всё же верховный консул сидит в Каффе, а не в Солдайе, которой руководит Ди Негро. С этим пока всё, — он в раздумье поджал губу: — Хм, у меня к тебе есть маленькая просьба.

— Весь во внимании, — чуть склонил голову Андреа.

— Наш новый консул хочет наладить торговлю с Московией. Но путь туда не безопасен. Можешь помочь казаками? Все знают, что у тебя на службе целая армия.

Гуаско аккуратно постучал друг о друга растопыренными пальчиками ладоней:

— Да…, путь туда не близкий. Дикое поле. Там и казаки, и татары всех мастей, и ещё бог весть кто. Лихих людишек пруд пруди. Они никому не подчиняются. Рискованное мероприятие. Если не секрет, чем торговать собрались?

Оберто без особого желания поделился планами:

— Скажем так, меха в Европе поднялись в цене. Зимы в последнее время уж больно холодные.

— Меха — это хорошо. В Московии этого добра валом. И цены бросовые… А не боишься, что московский князь заерепенится?

— Там сейчас Иван правит. Недавно он отправлял послов в Рим и согласился на унию наших христианских церквей. Папа в ответ устроил его свадьбу с Софьей Палеолог.

— Слышал. И что с того?

— Он после этого прозвал себя цезарем. Молодой Иван резво укрепляет государство. Земли собирает. Орде противостоит. Привечает наших строителей и оружейников. Богатой становится Московия. Богатой и сильной. А в сильном государстве торговля обязана процветать. Я думаю, он это понимает.

— Понимать-то понимает. Но я бы не связывался со склавинами[11].

Серый кардинал ухмыльнулся:

— Склавинов презираю. Но золотые дукаты[12] не имеют национальности. Истинный купец способен торговать даже с дьяволом.

Глава 3

23 июня 1474 года, вечер

О празднике, братьях Гуаско, Эсмине и её подругах

Народ любит праздники. А что ещё ему остаётся? Отрицательные эмоции требуют выхлопа. Это прекрасно понимали правители всех времён и народов. Можно даже выявить закономерность: чем более деспотичен тиран, тем грандиозней праздники он устраивает. Впрочем, из любого правила есть исключения. Генуя не выделялась какой-либо особой жестокостью избираемых ею дожей. Но своими грандиозными праздниками славилась повсюду. Такое противоречие можно объяснить просто: традиции безудержного веселья достались итальянцам в наследство от Римской империи.

По старой каффинской традиции Празднование Рождества Иоанна Крестителя стартовало накануне вечером. В этот день отменялся запрет выходить на улицу после девяти вечера. Гулять и веселиться можно было до самого утра. Торжества начинались на площади Коммуны, где располагалась городская ратуша. Сюда же спускалась парадная лестница консульского дворца.

Вот и на этот раз главная площадь Каффы была забита так, что негде было упасть даже вишенке, не то, что яблоку. Публика с нетерпением ждала построения военного гарнизона. Все без исключения горожане облачились в свои лучшие наряды. Мужчины надели шёлковые белые панталоны и рубахи. Их праздничные бархатные куртки кичились витиеватыми рисунками серебряных и золотых нитей. Мадонны хвастались дорогими платьями, называемыми «гамурра», в которых преобладали тяжёлая парча и не менее тяжёлый бархат. Трудно представить себе массу всего, что было надето на дородные тела женщин. Пожалуй, только доспехи средневековых рыцарей могли составить конкуренцию этому безумию. Отдельной гордостью каждой из мадонн являлась уникальная причёска — изысканная комбинация из кос и локонов, украшенная золотыми заколками с драгоценными камнями, лентами и вуалями. Девицы спорили с дамами стоимостью нарядов, но всё же в их платьях преобладал лёгкий шёлк.

Когда начало темнеть, тысячи факелов осветили улицы и площади нарядного города. Народ заволновался, предвкушая зрелища. Наконец сигнал трубы анонсировал прибытие консула. Начальник гарнизона дал команду и вверенные ему солдаты, стражники и оргузии построились в каре.

Первыми спустились музыканты: трубачи, флейтисты, гусляры, тамбуристы. Барабанщик выдал изрядную дробь. Трубачи сыграли сбор, а затем помпезное приветствие консула.

Антониотто да Кабелла, ряженный краше мадонн, торжественно и величаво в свете сотен факелов и восторгов публики спустился по парадной лестнице к своему народу. За ним следовала свита столь же ярко одетых приближённых. Кавалер подвёл к консулу холёного гнедого коня и помог оседлать его. После долгого перечисления всех достоинств правителя и взаимных приветствий да Кабелла объехал строй и с неумолимым достоинством произнёс заранее зазубренную речь. Выглядел консул так, как и подобает чиновнику самого высокого ранга: гордая поза, много серебра, золота и претензий на исключительность. Волна ликования, пронесшаяся по толпе, стала ответом на его поздравление. Далее да Кабелла возглавил движение парадных колонн на главную набережную Каффы. Сотни торговых кораблей, одетых в новенькие паруса и флаги, расчистили акваторию порта, отплыв в море или перебравшись в соседние гавани. Освободившееся водное пространство заняли военные галеры, которые выстроились в парадную линию.

Довольный консул дал отмашку, и десятки установленных на берегу орудий произвели дружный залп. Им, столь же дружно, ответили пушки флотилии. Концовку торжественной части ознаменовал праздничный салют.

Да Кабелла и отцы города отбыли к накрытому в консульском дворце столу, а народ стал веселиться прямо здесь, на набережной. Совершенно бесплатно тут и там рекой лилось вино, раздавались закуски, фрукты, сладости. Всюду были видны музыканты, комедианты и циркачи, массово съехавшиеся в богатую Каффу на этот помпезный праздник.

Чуть позже молодёжь перебралась на площадь перед ратушей, где их поджидали музыканты, готовые наяривать тарантеллу до самого утра. Площадь тут же заполнилась весело подпрыгивающими в неистовом танце парами.

Через какое-то время сюда спустились младшие братья Гуаско. Они изрядно приняли на грудь на банкете у консула и им стало скучно со стариками. Заняв наблюдательную позицию в начале лестничного марша, братья с привычной долей цинизма стали оценивать мелькающие перед глазами женские прелести. Деметрио, среднему из братьев, недавно исполнилось двадцать восемь. Теодоро был на три года младше. Тем не менее, он уже успел трижды побывать в браке. Братья имели в Каффе репутацию дебоширов, распутных бездельников и волокит. Добропорядочные матроны наказывали дочерям, чтобы те остерегались попадаться им на глаза.

— Господи, скукота-то какая! — Теодоро скривился в язвительной ухмылке. — Взгляд не на ком остановить. Или хромая, или кривая…

— Или, уже попользованная тобой, — со смехом дополнил брат. — Хотя, постой, я вижу новых цыпочек.

— Где, где? — оживился Тео.

Он был крепок, высок, строен, не уступая статью античным героям. Мужественный профиль подчёркивал шрам, прорезавший всю левую щеку. Его уверенный жёсткий взгляд — взгляд человека, знающего себе цену — с трудом выдерживали даже бойцы не робкого десятка. А женщин этот взгляд валил наповал. И чаще всего сразу в постель. Одет он был богато, но не броско. За исключением тонкой белой рубахи с отливом атласа, вся остальная одежда имела приглушённый цвет красного вина. Короткий бархатный колет со стоячим воротником был расшит золотыми узорами. Пожалуй, самым дорогим аксессуаром наряда Теодоро являлся увесистый рубин, вкраплённый в кокарду его стильного берета. Рубин явно указывал на высокий статус богатого влиятельного дворянина.

Деметрио насильно повернул голову брата в нужную сторону:

— Вон, видишь три девицы! Одну из них уж точно невозможно не заметить. Даже не знаю, как ты сумел её прошляпить.

Любвеобильный брат наконец увидел то, что требовалось увидеть. Он даже цокнул от восхищения:

— И правда яркий цветок среди сухой травы. Я сегодня не в ударе и явно оплошал.

Тут же, словно хищник, увидевший добычу, Тео ринулся к намеченной цели по прямой, искусно лавируя среди танцующих пар.

А цель представляла собой трёх юных особ, уединившихся чуть в сторонке и весело щебетавших о чём-то девичьем.

Вынырнувший из толпы молодой повеса тут же не вполне учтиво обратился к той, которую «невозможно не заметить»:

— Кто ты, дитя моё?

Девушка продолжала улыбаться, показывая этим, что она не вышла из разговора с подругами. Даже не взглянув на Теодоро, блондинка всё же бросила язвительную фразу, которую, впрочем, произнесла вполне спокойно:

— Я точно не дитя. И уж точно не твоё, — девушка сразу вернулась к милой беседе, прощебетав: — Ну что ты, Лола, замолчала? Рассказывай!

Но подруги стушевались. Уставившись на непрошенного гостя, они даже немного отпрянули от «цветка среди сухой травы». Улыбки, как по команде, слетели с их губ. Воспользовавшись паузой, слегка возбуждённый перспективами нового амурного знакомства щёголь продолжил прокладывать путь к поставленной цели. При этом его голос стал более вкрадчивым и учтивым:

— Я знаю в Каффе всех особей немужеского пола. Да, много среди них дам русых. Нередки шатенки с золотыми волосами. Но в основном брюнетки, такие, как твои подруги. Откуда к нам блондинка прилетела? С какой звезды? В каком саду взращён столь ослепительный цветок?

Удивившись испугу своих подруг, блондинка всё же не растеряла присутствия духа. Она не заперлась в раковине, но и не разозлилась. Ответила спокойно, но при этом едко:

— Я знаю в Каффе многих особей. Даже тех, кого по непонятным мне причинам относят к мужескому полу. Но даже среди последних я не видела тебя. Откуда ты вдруг к нам свалился? Со звезды? Да боже, нет, конечно! Скорее тебя пьяного столкнули с башни Криско. На какой помойке, скажи на милость, вырос столь прилипчивый репей?

Теодоро трудно было вывести из привычного циничного состояния. Но до этих пор его никто так нагло и беспардонно не отшивал. С одной стороны, неуступчивость девицы даже возбуждала, но с другой: у него не было заготовленного варианта, как действовать в подобных обстоятельствах. Впрочем, от цели своей Тео отказаться был не в состоянии, считая, что может стать предметом насмешек и пересудов. Мол, главного каффинского ловеласа смогла отшить сопливая девчонка. Поэтому он тут же включил дружелюбную манеру общения. Такую, на какую был способен:

— Я всего лишь хотел пригласить вас на танец.

Девушка обвела кавалера ехидным взглядом: смелым, можно даже сказать, дерзким:

— На танец? Но как можно танцевать с предметом, который не имеет имени? Танцевать можно даже с чучелом. Но при этом надо знать, что это чучело. Или со шваброй. Но с господином «никто», или даже, может быть, «ничто», приличной девушке танцевать не пристало.

Кавалер галантно отвесил реверанс, представившись:

— Я Теодоро из прославленной фамилии Гуаско.

— Гуаско…, Гуаско…, — дерзкая блондинка в притворной задумчивости поднесла нежный пальчик к губам. — Хм, не слышала… А чем же она так прославилась? Может, развязностью и неучтивостью? Или наглым отношением к тем, кого особи мужеского полу обязаны не просто не обижать, но и защищать. Защищать дам дело чести каждого достойного мужчины. Я здесь таких не вижу.

Она резко повернулась к Теодоро задом, подхватила подруг и с достоинством двинулась прочь. Гуаско оторопел. Оторопел и пришёл в бешенство. В глаза бросилась кровь. Он громко крикнул вслед:

— Пусть слышат все! Ты станешь моей! И очень скоро! Не будь я Теодоро Гуаско. Я тот, кто слов на ветер не бросает. Пав на колени, ты снимешь сапоги, с предельной радостью омоешь мои ноги, и сама застелешь мне постель.

Блондинка никак не отреагировала на его наглый выпад.

Вернувшись к лестнице, Теодоро обнаружил там Андреотто, которому тоже наскучило консульское застолье. Чуть в стороне на почтительном расстоянии учтиво улыбался старый Леарди, служивший у Гуаско с незапамятных времён. По выражению лица неудачника старший брат сразу всё понял:

— Что, Тео, отказали? — притворно заплакав, Андреа обратился к среднему брату? — Деми, утешь нашего братика. А то я не в состоянии.

Деметрио тут же включился в игру, обнял Теодоро и стал его выспренно утешать:

— Не плач, бебе, мы тебе другую купим…

Неудачливый донжуан сначала психанул, резко скинув с плеча руку брата. Но затем быстро взял себя в руки, поняв, что обида и псих в данный момент не лучшая линия защиты. Затравят подколками. Он улыбнулся и восторженно прорычал:

— Какая тигрица! Меня ещё никто так не отшивал. До сих пор трясёт. Но это возбуждает ещё больше! — неожиданно он стал очень серьёзным, негромко, но твёрдо, произнёс: — Я на ней женюсь.

Старшие братья переглянулись:

— Как, опять?

— Зачем? Ты решил жениться на каждой, с кем намерен переспать?

Андреа, чуть наклонившись, посоветовал:

— Хватай, тащи в донжон[13] и делай с ней, что хочешь. Если нужна помощь — только позови.

Младший уверенно повертел головой:

— Нет, так я не хочу. Кобылок этакой породы надо объезжать со смаком, с наслажденьем, без обычной суеты.

— Она же не итальянка…

Тео скривил гримасу:

— Разве у «не итальянок» другая конструкция?

Андреа не унимался:

— Конструкция, возможно, такая же. Тебе лучше знать, ты в этом дока. Но у неё другая вера. А это хуже, чем если бы она была кривая и косая.

— Мне плевать! Станет католичкой. Никуда не денется, — при этих словах Теодоро поманил пальцем старого Леарди:

¬— Гульельмо, ты начинал служить отцу, когда тот был ещё мальчишкой. Не сомневаюсь, что ты знаешь всё про всех. Кто эта дама?

Леарди начал увиливать:

— Которая?

— Не прикидывайся глупым, слепым или глухим. Ты прекрасно понял мой вопрос, — в голосе Тео обнаружилась сталь.

— Хм, — прочистил глотку старик, — это Эсмина, дочь Тер-Ованеса.

Теодоро хмыкнул:

— Оказывается, этот старый хрыч прячет от нас жемчужину. Брат, — обратился он к Андреотто, как к старшему в семействе. — Сосватай её за меня.

— Ты с ума сошёл? Это же армяне. Епископ не согласится.

Тео упрямо настоял:

— Согласится, куда он денется.

— Но у них другая вера, — вновь напомнил Деми.

— И что? Я не собираюсь в спальне говорить о боге. Я буду изгонять из неё дьявола молча.

Братья громко расхохотались.

В конце концов Андреотто примирительно произнёс:

— Годы идут, но ничего не меняется. Если наш Теодоро втемяшил в голову какой-нибудь вздор, его оттуда и Папа Римский не выгонит. Что ж, свадьба, так свадьба. Это твоя жизнь. Тебе и решать.

Глава 4

26 июня 1474 года, пятница

О ритуалах, заведённых Эсминой, о её названой сестре и об опухшей физиономии Астера

Издалека донёсся бой часов на башне Криско и следом наперебой зазвенели колокола многочисленных католических, православных и армянских церквей. Шесть утра. Раннее время для девушки, необременённой заботой по хозяйству. Но этим летом Эсмина завела такой порядок — просыпаться до рассвета. Ей очень нравилось это будоражащее тело и душу таинство. Сначала юная особа просто ходила в сад встречать восход, слушать певчих птиц, наблюдать, как распускаются цветы. Но в какой-то момент она решила, что этого мало. Для полного счастья ей не хватало моря. О, это было правильное решение! Головокружительное удовольствие. Ах, эти сборы в потёмках, проход по берегу в свете факелов в окружении служанок и стражей и таинственный, практически языческий, обряд омовения. Эти омовения…, хм, так она назвала свои купания в море, нравились только ей. Ни служанки, ни стражи, сопровождавшие её, а тем более отец — от этого «обряда омовения» были явно не в восторге. Для первых и вторых — такая рань, поспать бы. Для отца — капризы дочери слишком опасны, мало ли что может произойти в полутьме на пустынном берегу.

Жаль, счастье было столь коротким. Всего три раза она испытала это космическое соитие удовольствий для тела и души. Но подглядывающий за ней похотливый тип поставил ощущение счастья на паузу.

В праздничные дни она не пошла к морю. Пропустила и понедельник. Сегодня Эсмина вновь отменила обряд, решив спать хоть до полудня. Но привыкший к новому режиму организм пробудил к первой заутренней.

Жаль, жаль, что всё так быстро закончилось… И всё из-за какого-то извращенца. Бр-р-р!

Эсмина представила его гаденькое слюнявое лицо. Отец пообещал наказать наглеца. По его приказу стражники каждое утро устраивали засаду.

Что ж, надеюсь ему воздастся по заслугам. Он, поди, всем в красках расписал мои прелести. Фу, какая гадость!

Усадьба Тер-Ованеса располагалась в армянском квартале Айоц-Берд. По сути, этот квартал являлся отдельной крепостью, разместившейся в пространстве между внешними стенами Каффы, цитаделью и укреплённым берегом моря. В усадьбе Пангиягера рос большой сад. Эсмина его просто обожала. Вот и сейчас, проснувшись, она тут же в ночной рубахе вышла из дома. Стесняться было некого. Никто не увидит. Высокие каменные стены и густые заросли надёжно скрывали от чужих глаз.

Девушка потянулась, высоко вздев руки и прогнувшись гибким станом. Благодать… Утренняя прохлада, тишина с едва слышным жужжанием пчёлок, слетавшихся на раскрывающиеся бутоны. Чуть пристав на цыпочках, она двинулась по любимому маршруту: мимо клумб и розария, мимо беседки, лужайки и качелей, свисающих с мощных боковых ветвей векового ореха.

По пути юная девица прикасалась к цветам, листьям и стволам деревьев, желая им здоровья и счастья: «Милые мои. Как я соскучилась! Что? Мы виделись вчера? Но вчера вы были вчерашними, — всё это она говорила вслух. — С сегодняшними я ещё не общалась. Сегодня — это не вчера. Сегодня другое небо, другое солнце, другой воздух. Всё другое. Всё меняется. Смотрите, как вы успели подрасти, — обратилась Эсмина к розам. — Вот этого побега вчера не было. Я не буду тебя гладить — не проси. Ты меня уколешь. Эх, всё меняется, — она горестно вздохнула. — Только жизнь моя всё та же, без перемен. А ведь мне уже шестнадцать. Что качаете головами? — обратилась жалобщица к макам. — Шестнадцать — это очень много. Я уже старушка. Почти старушка, — Эсмина притворно скуксилась и тоненько заныла: — Да, старушка. И в меня до сих пор никто не влюбился. Но самое страшное, что и я никого не люблю. Что вы смеётесь? Отец не в счёт. Это совсем другое. Я говорю о принце. На худой конец о рыцаре прекрасного образа — красивом, статном и благородном. Эх, нет счастья. Оно где-то рядом, но я его не ощущаю. Где ты, счастье моё? Откликнись!»

Она горестно вздохнула и двинулась дальше. Дойдя до одинокой берёзки, невесть как выросшей в саду, дотронулась до её ствола: «Только ты меня понимаешь. Ты такая же одинокая. Белая ворона среди чёрной-пречёрной стаи...»

Эсмина замерла. Монолог прервал шорох листьев, явно говорящий о том, что кто-то за ней наблюдает.

Неужели и здесь мне покоя нет?!

— Кто тут?

Из-за кустов вышла невысокая смуглая девушка с выразительными карими глазами.

— Это я.

— Фу…, господи, Лейла, как ты меня напугала! Я думала, что извращенец уже сюда пробрался.

Лейла только улыбнулась в ответ:

— Я услышала, что кто-то болтает. А это оказывается ты. С кем ты говорила?

Эсмина слегка пожала плечами:

— Сама с собой. Вернее, вот с этой берёзкой. Жалуюсь ей на свою судьбу.

— На «судьбу»? — удивилась Лейла.

Она жила в доме Тер-Ованеса на правах приёмного ребёнка. В младенчестве Лейлу пожалела и купила на невольничьем рынке пожилая армянка. Она была одинокой, у неё не было никаких родственников. Вообще никаких. Поэтому всю свою любовь женщина отдала девочке, которую воспитывала как собственную дочь. Два года назад приёмная мать скоропостижно скончалась. Тогда и встал вопрос, что делать с Лейлой: или отдать в монастырь, или кто-то должен был взять её под свою опеку. Тер-Ованес являлся прилежным прихожанином. Он приютил сироту. Лейла и Эсмина — ровесницы, поэтому отец надеялся, что девушки подружатся и дочке будет не так скучно. Других детей у купца не было. Но девочки даже по прошествии двух лет продолжали держать дистанцию. С чем это было связано? Словами не растолкуешь. Подспудные симпатии и антипатии не имеют логического обоснования. Все знают, что человек тебе либо нравится, либо нет. Объяснения этому факту ты подыскиваешь уже потом. Вот и Лейла с Эсминой никогда не ссорились, не цеплялись друг к другу, но и не дружили. Разговаривать могли — это факт. Но не более.

— Да, на судьбу, — Эсмина вздохнула. — Чего тут удивительного?

— Ну не знаю, — Лейла покрутила головой, скорчив соответствующую гримасу. — Если тебе приходится жаловаться на судьбу, то, что нам, простым грешным, делать?

Эсмина промолчала. Очевидно, ей не хотелось продолжать разговор на откровенные темы. Но Лейла слегка завелась:

— Живёшь, как у Христа за пазухой. Ни в чём отказа не знаешь. Захотела новое платье — пожалуйста. Захотела дорогое ожерелье — считай, оно уже на шее. Да и красотой бог не обидел. А женихи найдутся. Одинокой уж точно не останешься.

Эсмина поняла, что Лейла слышала её монолог. Ей стало неприятно. И она в досаде сделала шаг в сторону крыльца. Но сирота не унималась:

— Посмотри на себя в зеркало. Кожа белёхонькая, глаза голубые. Волосы, словно шёлк.

Обладательница перечисленных достоинств огрызнулась:

— А что толку? Кто это видит? Кто это оценит? Отец с тётей? Для них это не главное. Они любили бы меня, даже если бы я была страшнее крокодила.

Лейла неожиданно всхлипнула и отвернулась, пытаясь утайкой смахнуть набежавшую слезу:

— А у меня и этого нет. Ни отца, ни тёти. Ни денег, ни украшений.

Блондинке стало жаль сироту. Она сделала непроизвольный шаг, пытаясь как-то успокоить её. Но не смогла пересилить внутреннюю антипатию, всё же сказав:

— Тебе самой грех жаловаться. Боженька тебе всё дал: и фигуру, и лицо. А глаза — бездонный омут.

Лейла сразу успокоилась и даже засмеялась. Ей было приятно это слышать. Она хотела развить тему, но Эсмина уже восстановила внешний барьер, сказав сухо:

— Пора умываться, молиться и завтракать.

Девушка развернулась и двинулась к себе.

Лейла крикнула ей вслед:

— А ты разве на море не пойдёшь?

— Нет. Пока отец не построит закрытую от мерзких взглядов купальню, я на море ни ногой.

Она вернулась в спальню и стала кормить канарейку, рассуждая вслух: «Сегодня мы пойдём на рынок. Я куплю новые румяна и миртовое масло. А затем к ювелиру. Отец сказал, что хочет подарить мне ожерелье и серьги, которые я выберу сама».

В комнату вошла кормилица. Она была глухонемой, поэтому не услышала слов Эсмины. А вот две служанки, пришедшие следом, слышали всё. Но они давно привыкли к привычке Эсмины разговаривать с одушевленными и неодушевлёнными предметами. Женщины стали сноровисто прибирать постель и одевать дочь хозяина.

***

Астер сидел в отцовской лавке, прячась в тени от любопытных глаз. Причиной такого поведения являлось невероятно распухшее лицо, представлявшее собой один большой синяк.

Утром мать погладила его по голове и с усмешкой произнесла:

— Да, уж! Вылитый монгол с китайской вазы. С этими щёлочками вместо глаз ты такого в мастерской наваяешь! — она сделала ударение на «такого». Тут же крикнула мужу: — Отец! Астера я с собой беру. Поможет покупки с рынка нести.

Для парня это было плохой новостью. С такой физиономией нужно прятаться ото всех. А тут приходится идти в самую гущу народа. Одна надежда, что морда распухла до неузнаваемости. До полной неузнаваемости…

Купив необходимое, они зашли в лавку, в которой отец торговал своими изделиями. Лавка находилась здесь же, на рынке, в гончарном ряду. Христо очень обрадовался их появлению, он спешил на встречу с заказчиком. Поэтому в лавке пришлось остаться сыну. Биата взяла с собой всё, что могла унести, предупредив:

— Дождись отца и сразу домой. Не задерживайся. Воду надо натаскать.

Астер готов был перетаскать всю воду не только из колодца, но даже из Чёрного моря, лишь бы не оставаться в лавке. С таким лицом только детей пугать. А тут торговать надо. Свою соломенную шляпу он натянул практически на нос.

Помогало плохо. Знакомые всё равно узнавали его и едко подначивали. Незнакомые испуганно ретировались.

В ожидании отца Астер просидел в лавке долго, размышляя между делом о превратностях судьбы.

Да, дорого далось мне любопытство.

После подсмотренного купания нагой дивы Астер два дня не ходил на берег моря. Нет, ему не было страшно. Чего бояться? Ему было стыдно. Подглядывать — порок. Но он ничего не мог с собой поделать. Увиденное в то божественное утро не выходило из головы ни днём, ни ночью. Единственным сном, сто раз повторяющимся за ночь, был выход купальщицы из воды. Она появлялась в пене утренней волны и манила пальцем. Мол, где ты? Я жду тебя. Астер каждый раз вскакивал с постели и злился на себя, стараясь прогнать навязчивые грёзы.

Афродита, Артемида, богиня…

На третий день он не выдержал и с волнительным томлением в груди на ватных ногах двинулся к своему излюбленному мысу. Здесь его ждали. Крепкие казачки набросились, повалили и принялись пинать. Если бы не Султан — забили бы до смерти. Всё как в том мифе, рассказанном дедом.

Во время охоты Актеон случайно подсмотрел за Артемидой, которая купалась в речке. Но был обнаружен. Разгневанная богиня превратила не в меру любопытного охотника в оленя. Особенно страшен конец этой истории — псы не узнали в олене своего хозяина и разорвали на куски.

М-да, слава богу, что Султанчик меня признал. Спас. Если бы не он — было бы совсем худо. А так, казачки от неожиданности впали в ступор.

Этим ступором Астер и воспользовался, бросившись наутёк. Правильно мать говорила: дают — бери, бьют — беги.

Домой добрался еле живым и сразу угодил в заботливые объятия матери.

— О, здорово тебя разукрасили! Из-за девушки? Кто такая? Я её знаю? Ладно, иди к кадке я тебе полью.

Затем она облепила многочисленные ссадины наслюнявленными листьями подорожника и внимательно ощупала тело. После чего вынесла многословный вердикт:

— Ничего, до свадьбы заживёт. Знаешь, как твоего отца мои братья колотили! Ой-ё-ёй! Страшное было зрелище. Семья категорически не желала выдавать меня замуж за горшечника. Но, как видишь, он всё-таки стал моим мужем. Ох, и дура была! Ох, и дура! Никого не хотела слушать. А ты мотай на ус. Никогда не давай себя в обиду. Но если видишь, что силы совсем не равны — лучше удрать, чем стать убогим.

М-да, не очень приятные воспоминания…

…Наконец отец вернулся. Астер, ухватившись за неподъёмные покупки, оставленные матерью, двинулся домой. В руках были корзины с петухом и с рыбой. На одном плече лежали скрученные в рулон соломенные циновки. Они лёгкие, но нести их больно неудобно. На другом плече громоздился мешок с чечевицей. Слишком тяжёлый — этим всё сказано. Сгибая от напряжения ноги, Астер выбрался из шумной толчеи и остолбенел. Прямо перед ним, весело болтая, с рынка возвращались три девушки: две брюнетки и одна обладательница причёски из волос очень светлого соломенного цвета. Сомнений быть не могло. Это она. Астер не осмелился рассматривать объект своего обожания в подробностях. Но даже мимолётного взгляда было достаточно, чтобы оценить её красоту. Богиня! Чуть вздёрнутый нос с маленькой горбинкой, пухлые губы, нежный подбородок, щёчки, бровки, лоб, локоны, ушки, шею — всё это создатель совместил в одно целое с удивительным мастерством и изяществом.

А эти голубые глаза?! Да, что там говорить: богиня — она и есть богиня! Афродита! А кто я? Никто. По сравнению с ней — мелкая невзрачная букашка. Достоин ли я её? Нет, не достоин. Надо развернуться и уйти. Уйти и постараться забыть… Ну уж нет. Нет-нет! Ни за что. Мне не жить без неё. Я не отступлю. Будь, что будет.

Астер поправил мешок с чечевицей, постоянно сползающий с плеча.

И что теперь? Что делать? Сбегать домой, отнести покупки и вернуться? Нет, где я потом буду её искать? Заговорить прямо сейчас? Ага, будет она общаться с таким «монголом». Бросить поклажу посреди улицы и проследить, куда она пойдёт? У-у-у! Это вообще не вариант. Разборки с матерью пострашнее встречи с теми казачками на берегу.

Перебрав в уме все варианты, парень остановился на наиболее рациональном, хотя и не самом приятном. Поправив поклажу, он двинулся вслед за девицами. Мешок с чечевицей казался непомерно тяжёлым. Отбитые рёбра нудно ныли, реагируя на любые движения. Астеру приходилось время от времени останавливаться. Так он и двигался. Вскинув мешок на плечо, быстро семенил за богиней из снов. Догнав, вставал, чтобы передохнуть. Затем всё повторялось вновь.

Естественно, в конце концов он привлёк внимание девушек.

Лола:

— Девчонки, вам не кажется, что этот носильщик преследует нас?

Кера:

— Точно! Он идёт за нами от самого рынка.

— И что? — удивилась Эсмина. — Наверное, чей-то слуга доставляет покупки.

Лола:

— Давайте проверим.

Девушки засмеялись и резко развернулись в обратную сторону. Астер от неожиданности остановился и пропустил смеющихся красавиц мимо себя. Кера даже немного зацепила парня подолом платья и ловко заглянула в лицо, опущенное от смущения вниз.

— Ужас! — с неподдельным испугом воскликнула она. — Вурдалачище!

Её крик придал ускорение. Девчонки со смехом рванули по улице, свернув в первый попавшийся переулок.

«Ничего, найду, — решил Астерион. — Они болтали по-армянски. По всему ясно, что моя Афродита живёт в армянском квартале и яснее ясного, что она богата. Найду. Обязательно найду».

Глава 5

28 июня 1474 года, воскресение

О сватовстве Теодоро

Тер-Ованес Пангиягер был высоким грузным мужчиной с большой «армянской» лысиной, заменившей некогда буйную шевелюру. Четырнадцать лет назад он перебрался в Каффу из Алеппо. За эти годы сирийский эмигрант сумел стать символом процветания и богатства новой родины. Теперь он являлся одним из самых состоятельных купцов и наиболее влиятельных политиков генуэзской колонии. Пангиягер был терпелив, настойчив и очень расчётлив. Про таких говорят: «Этот своего не упустит». Окружающие отмечали его искреннюю любовь к богу, ум, образованность, честность, тактичность и… прижимистость. Но, иногда купец становился щедрым и покладистым. Правда такая христианская добродетель чаще всего проявлялась по отношению к дочери, в которой он души не чаял.

В то же время при всех своих многочисленных достоинствах Тер-Ованес обладал одним маленьким недостатком — он слишком ценил своё собственное мнение.

— Нет, многоуважаемый Саркис, турки не нападут на нас. Мехмед не дурак. Он понимает, что поход против Каффы не принесёт ему славы.

Щуплый на вид, но невероятно бойкий и активный Саркис был выборным сотником армянского квартала. Он отвечал за общественный порядок и за подготовку резервистов на случай войны. Сотником он назывался условно. Число резервистов под его началом перевалило далеко за тысячу.

Тер-Ованес продолжал развивать свою мысль:

— Да и как они нападут? Скажи, как? Да, ты прав, у них мощный флот. Но не полезут же они напролом прямо в бухту? Артиллерия их враз потопит. А высадке десанта рядом с Каффой помешают наши верные союзнички. Татарская кавалерия легко сметёт с голого берега турецкую пехоту. К тому же морем невозможно доставить большую армию. Где взять столько кораблей? А для долгой осады нужно слишком много судов. Боеприпасы и провиант подвозить кто будет? Они тут все с голоду передохнут. А ведь кроме татар у нас есть ещё один союзник — князь Готфии Исаак. Его племянница — жена молдавского господаря Стефана. Стефан же — это кость в турецкой глотке. Он крепко сидит по левому берегу Дуная и имеет серьёзных союзников в лице венгерского короля и нас. Вот и выходит, чтобы завоевать Каффу Мехмед должен прийти сюда по суше. Прийти с огромной армией. Но для этого он сначала должен победить Стефана. А это сделать непросто. Ой, как непросто.

Довольный своей убедительной логикой хозяин дома взял в руки бокал из венецианского стекла и предложил тост:

— Выпьем, дорогой Саркис, за Стефана.

Поставив на стол опустошённый бокал, добавил:

— Кстати, если ты не знаешь, я и князь Готфии Исаак дальние родственники. В наших жилах течёт кровь императорской династии Комниных, а также великих Гаврасов, с мнением которых считались самые могущественные правители мира. Так что в случае отсутствия прямого наследника у Исаака я вполне могу претендовать на трон Готфии, — Тер-Ованес засмеялся, давая понять собеседнику, что он шутит. — Но мне, мой уважаемый Саркис, пока и здесь хорошо.

Хозяин сделал незаметный знак слуге, и прозрачные бокалы мигом наполнились густым ароматным вином.

После этого Пангиягер улыбнулся гостю и стал говорить о том, для чего, собственно, он его и пригласил:

— Видимо, за грехи наши бог рассеял армян по всем бескрайним землям. Где только не живут наши братья и сёстры: и среди католиков, и среди неверных, и среди проклятых язычников, поклоняющихся огню и солнцу. И нет нигде для армян счастья. Но бог подсказал для страждущих выход — единение, взаимопомощь и братскую любовь. А это может дать только вера. Наша вера в Христа. Пока верим — мы, армяне, остаёмся армянами. Есть много народов, которые потеряли свою веру и теперь известны только по древним манускриптам. А многие вообще канули в пучину безызвестности, будто их и не было.

Далее Тер-Ованес пустился в долгие рассуждения о проблемах многочисленной армянской общины Крыма. И весь смысл этих рассуждений сводился к тому, что армянской пастве нужен хороший поводырь:

— Скоро выборы нового епископа Всех Северных Сторон. На посту главы епископата должен стоять человек, который поднимет нашу веру на новый уровень. Такой лидер, что Господь, увидев его деяния, вынужден будет вновь сделать всех армян счастливыми. Необходимо строить новые церкви, новые монастыри, чтобы ни один человек не остался в стороне от слова божьего. Чтобы каждый мог получить истинные наставления и напутствия на своём жизненном пути. Этот избранник паствы всей Газарии должен быть человеком искренним, честным, непорочным, глубоко верующим и всеми уважаемым. Нам в это трудное и опасное время нужен тот, кто с факелом в руке поведёт за собой остальных.

После напряжённой и эмоциональной речи хозяин усадьбы сделал паузу, которой тут же воспользовался сотник:

— И кого всеми уважаемый Тер-Ованес видит на этом посту? Чем плох Тер-Карапет?

Услышав это имя, Пангиягер вспылил:

— А чем он хорош? Он много болтает, но разве за срок своего пребывания в сане епископа он что-то сделал для общины? Армянская община проживает не только в Газарии, но и в Молдавии, в урумейских княжествах Дуная и ещё много где. Наш епископат имеет огромное число прихожан, денно и нощно несущих пожертвования и исполняющих подати. В его ведении сотни церквей и монастырей. Земельные угодья Армянской апостольской церкви в Газарии превышают размеры княжества Феодора. На монастырских землях работают десятки тысяч монахов, мирян и ещё большее число рабов. Я уже не говорю о монастырских винокурнях, мастерских и мельницах. Все они каждый божий день неустанно чеканят монету. Да-да, сотни, тысячи аспров каждый день пополняют казну епископата. Я спрашиваю, куда деваются все эти сундуки с золотом? Где они? Куда их тратил нынешний епископ? Что он построил? Хоть одну захудалую церквушку он заложил? Нет. Не заложил. Зато его дом… Нет, не дом — дворец! Его дворец своим великолепием затмил консульский замок. Разве это справедливо? Разве это можно терпеть? Разве истинно верующий человек может спокойно взирать на всё это отвратительное мздоимство? Нет, не может! Я всегда помогаю нашей церкви. На мои деньги содержится монастырь, которым управляет Ахут-хатун, моя сестра. На мои деньги построен храм в Солдайе и множество часовен по всей Газарии. Я никогда в жизни никого не обманывал, а только помогал. Помогал, помогал и помогал. Когда деньгами, когда словом божьим, а когда и простым советом. А что Тер-Карапет сделал? Все его ложные достоинства сводятся к болтливому языку и к тому факту, что он является потомком армян, поселившихся в Каффе задолго до меня. И что с того? Понимая, что он бледно выглядит на фоне моих добродетелей, Тер-Карапет придумал мне кличку «пришлый». Да, я пришлый. Я купец. А купцы могут жить сразу во многих местах. Жить там, где есть их торговые интересы. Но это никоим образом не затрагивает их веры и их праведных поступков, которые способен оценить лишь Господь Бог.

Тер-Ованес по выражению лица собеседника понял, что до того наконец дошло, куда он клонит. Поэтому предложил неожиданно спокойным и учтивым голосом:

— Уже полдень. Не желает ли мой дорогой друг отобедать? А после этого мы могли бы уединиться в саду и обсудить мои слова более тщательным образом.

Но не успел Саркис и рта открыть, как перед собеседниками нарисовался слуга, который явно хотел сообщить новость. Тер-Ованес недовольно поморщился:

— Чего тебе?

— Хозяин, братья Гуаско ждут вас в гостиной для разговора.

— «Братья Гуаско»? Будь они неладны. Что им надобно?

— Не могу знать, господин.

«Господин» закатил глаза и развёл в стороны руки, извиняясь перед Саркисом:

— Извини, дорогой, как снег на голову эти «братья». Просто так они не приходят. Видимо, это надолго.

— Я всё понимаю. Честно сказать, меня тоже ждут неотложные дела.

— Да, да. Но помни, что двери моего дома всегда открыты для тебя. М-да, — Тер-Ованес доверительно приблизился к гостю и негромко прошептал, — я бы хотел, чтобы тема сегодняшнего разговора оставалась до поры до времени нашей общей приватной тайной.

Проводив сотника, купец явился в гостиную. По парадному виду гостей он сразу понял, что братья заявились к нему не из праздного любопытства. Но услышав суть, не сдержал удивления.

Надо же! Братья хотят породниться со мной. Ба! Это новость. Вот только насколько она хороша? Что мне даёт сватовство Теодоро? С одной стороны, заносчивые латиняне никогда не женятся на армянках, считая их ниже своего достоинства. С другой, в моих жилах течёт императорская кровь. С одной стороны, братья очень влиятельны и состоятельны. Родство с ними явно поможет в торговых делах. С другой, они имеют дурную славу. Такую дурную, что даже многие их соплеменники не хотят иметь с этой семейкой никаких дел.

Тер-Ованес попросил у Гуаско две недели на ответ, мол, вопрос серьёзный и его следует хорошенько обдумать.

После их ухода он долго размышлял о пользе и вреде родства с генуэзцами. И только под вечер вспомнил, что не поделился этим известием с сестрой и дочкой.

Поужинав, Пангиягер попросил:

— Манана и ты ахавни[14] останьтесь. Мне надо с вами кое-что обсудить.

Когда слуги удалились, Тер-Ованес встал, заломил руки за спину и, собираясь с мыслями, стал медленно расхаживать взад и вперёд. Наконец он принял позу многоуважаемого отца семейства и произнёс:

— Сестра моя и ты, любимая дочь, — он сделал театральную паузу. — Господи, как быстро бежит время! Ещё буквально вчера моя ахавни была младенцем — милым наивным существом, гоняющим в саду бабочек. Но вот настало время, когда она стала невестой. Есть о чём задуматься любому отцу, тем более такому любящему, как я.

Сестра и дочь напряжённо внимали смысл его речи. Отец семейства подошёл к дочери, приобнял её, погладил по голове и продолжил:

— Ты так расцвела в последнее время, что тебя уже не спрячешь. Да и не следует прятать. Я же желаю счастья моей ахавни. Да и внука хочется поцеловать в розовую попочку. Очень хочется, — растроганный сказанным Пангиягер непроизвольно хихикнул, но тут же настроился на серьёзный лад: — Но твою красоту могут оценить не только отец и тётя. Все её видят и ценят. Появились первые женихи, — он опять расплылся в улыбке и вновь сосредоточился: — В общем так. Сегодня твоей руки, девочка моя, просил очень и очень уважаемый жених.

Эсмина отпрянула от отца и открыла рот для вопроса, но её опередила тётя:

— Кто просил?

— Гуаско.

— «Гуаско»? — Манана-хатун вытаращила глаза. — Который?

Вопрос был машинальным. Она, как и все в Каффе, прекрасно знала родословную этой семейки. Для неё и без дополнительных вопросов было предельно ясно, что известие это — самое, что ни на есть ужасное.

Брат уточнил:

— Младший.

Манана пришла в ярость:

—Да в уме ли ты, братец? Нашу голубку хочешь отдать на растерзание этому выродку, этому душегубу? Всем известно, что Теодоро отъявленный негодяй и насильник. Это сам дьявол! Он уже трижды был женат и все три его супруги были похоронены в закрытых гробах. Для чего? Всем понятно «для чего». Бедные, бедные женщины! Только бог ведает, что им пришлось вытерпеть.

Тер-Ованес прекрасно знал вздорный характер своей старшей сестры. Она могла себе позволить даже публичные нападки на брата. Впрочем, все последние годы он не давал для этого особого повода. Сейчас её обвинения просто взбесили. С присущим ему темпераментом он бросился в контратаку:

— Все они умерли своей смертью. Такое бывает. Но он молод, здоров, богат, знатен. Где ещё в Газарии найдётся такой жених?

Сестра тут же перебила:

— Да лучше отдать её за не самого богатого, но любящего армянина, чем за этого кровососа. Ты хочешь погубить нашу девочку. Хуже партии не сыскать. Выйди на улицу и спроси любого. И каждый скажет, лучше связаться с дьяволом, чем с кем-нибудь из этой семейки! Пропади она пропадом!

— У этих небылиц один источник — зависть! А всё почему? А потому, что Гуаско богаты и независимы. Вот это я знаю точно.

Они долго препирались. Манана перечислила все прегрешения Гуаско. Она даже вспомнила покойного Антонио, отца братьев. Тот ещё был негодяй! В ответ Тер-Ованес расписывал достоинства жениха: красавец, рыцарь, могущественный дворянин, что немаловажно для торговли и положения самого Тер-Ованеса в Каффе. При этом он не жалел радужных красок, расписывая будущую жизнь дочери, дойдя при этом до откровенного прожектёрства:

— Наша девочка в конце концов получит возможность уехать в Геную, где займёт важное место в местном обществе. Она сможет посещать балы и праздники. Увидит большой итальянский карнавал. Генуя — это богатая безопасная страна. Там высокий уровень культуры и справедливые законы. Мои внуки вырастут счастливыми, образованными и богатыми.

Эсмина долго переводила взгляд с одного спорщика на другого, понимая, что при таком количестве выбрасываемого в атмосферу адреналина вставить хотя бы слово не получится. Но в какой-то момент не выдержала, затопала ногами и затрясла сжатыми кулачками, завизжав словно сирена:

— А-а-а-а!!! — увидев, что родственники заткнулись, отчеканила:

— Я никогда! Слышишь? Никогда не выйду за Гуаско! Ничего у тебя не получится! Я выйду замуж только по любви.

Она развернулась и спокойно двинулась к выходу. Обескураженный отец всё же крикнул вслед:

— В любом случае выбор за тобой. Я не тиран. И не собираюсь выдавать единственную дочь насильно. У тебя есть две недели для раздумий, — когда дочь вышла, проворчал: — Нет, ты слышала? Она выйдет только по любви.

Манана-хатун грациозно вскинула руку:

— Вай-вай-вай! Наша порода. И этим всё сказано.

Глава 6

29 июня 1474 года, понедельник

О Князе Тьмы и сатанистах

Лола и Кера, подруги Эсмины, были дочками богатых армянских купцов. Ну, может, не таких богатых, как Пангиягер, но всё же. Весть о сватовстве Теодоро быстро разнеслась по всему городу. Для скучной и однообразной жизни в Каффе это было значимое событие. Девушки тут же нагрянули в гости.

— Да, Эсми, теперь только о тебе и говорят, — пухлощёкая Лола игриво закатила свои красивые глаза, что на языке её жестов означало «событие высочайшего уровня». Она тараторила без умолку: — Нет, конечно, младший Гуаско мужчина видный. Но кому нужна его красивая оболочка, когда внутри поселился сатана? Я на празднике, когда увидела, что он к нам идёт, просто онемела. И ноги отнялись. Думаю, сейчас схватит и утащит в свой страшный замок. И будет делать там со мной всё, что захочет.

Лола была чрезвычайно эмоциональным человеком. Если она рассказывала что-то весёлое, то сама смеялась громче всех. А если грустное — то начинала плакать первой. По эталонам армянской диаспоры Лола могла считаться первой красавицей. Пухленькое, как у ребёнка, личико, огромные карие глаза и чёрные, как смоль, густые волосы. Фигура была пышной. Но при этом над тучными бёдрами выделялась тонкая талия. Правда грудь немного подвела. Но кого волнует размер груди в пятнадцать лет? Грудь — дело наживное. Кера обладала совершенно другими стандартами. Яркая брюнетка, стройная с правильными чертами лица, но уж больно худенькая. Бывает такой тип красоты — бледный и прозрачный, почти болезненный. Это как раз про Керу. В ней не было такого фонтана эмоций и словоохотливости, как у её подруги. И говорила она всегда тихо и ровно. Этот её прозрачный монотонный голос хорошо попадал в канву страшных рассказов, которых девушка знала в избытке. Иногда казалось, что больше всего в жизни Керу интересует смерть. Откуда она брала все эти истории про вурдалаков, ведьмаков и оживших мертвецов? Неизвестно. Но девушка всегда была в курсе самых страшных подробностей загробного мира.

Вот и сейчас она произнесла тихо, но уверенно:

— Братья Гуаско продали душу дьяволу.

Лола легкомысленно махнула рукой:

— Ой, не повторяй бабкины сплетни. Они ходят в церковь и носят крестики. Если бы братья служили сатане, их бы на крыльце храма поразила молния.

Кера отреагировала на замечание подруги тем же загробным голосом:

— Я точно знаю.

Потенциальная невеста «продавшего душу дьяволу» непроизвольно поёжилась:

— Кера, не пугай меня зря.

Бледнолицая подруга пожала плечами:

— Я и не пугаю. Как хотите. Могу и помолчать.

Лола махнула рукой:

— Начала — так говори.

Кера обвела подруг заговорщицким взглядом и, распахнув до предела свои таинственные с поволокой глаза, зашептала:

— Я подслушала разговор. У отца был гость из Валахии. Он хорошо знает Басараба[15]. Поставлял к его столу индийские пряности.

— Какого «Басараба»? — не поняла Лола.

— Дракулу.

Это слово моментально вызвало звенящую тишину. Про Дракулу знал всякий. Слухи ходили один страшней другого.

Кера молчала, спокойно рассматривая свои ноготки.

— Рассказывай, рассказывай! — призвала подругу Эсмина.

— Чего рассказывать? Лучше тебе этого не знать.

— Как это? — пухлощёкая Лола в негодовании сделала грозное лицо и всплеснула руками в сторону Керы: — А вдруг Эсми выйдет за него? А ты утаиваешь такую важную информацию.

— Ладно, раз хотите… Только потом не обижайтесь и не жалуйтесь, что плохо спите.

Сказано это было спокойным ледяным голосом. Таким, от которого дрожь бежит по телу.

Эсмина вздохнув, махнула рукой, мол, не томи — излагай уже.

— Хорошо, раз сами хотите, слушайте, — Кера, найдя глазами образ Христа, перекрестилась: — Однажды Влад Басараб пригласил этого валахского купца на какой-то праздник. Они пьянствовали до глубокой ночи. И купец, перебрав, заснул прямо за столом. Слуги, заметив это, отнесли хозяина в опочивальню. Но под утро ему стало плохо от перепитого. Пришлось выйти на свежий воздух, чтобы очистить желудок. Видимо купец был слишком пьян. Возвращаясь назад, он перепутал двери и вместо опочивальни оказался в большой часовне. Только в ней не было ни икон, ни крестов, — Кера сделала эмоциональную паузу и обвела подруг своим ледяным взглядом. Продолжила вкрадчиво: — Там на всех стенах висели факела, рога и черепа неведомых животных. А на центральной стене вместо иконостаса — огромный портрет сатаны со светящимися в темноте глазами. Лицо сатаны, как две капли воды походило на лицо Дракулы. Сам же князь Тьмы восседал на троне.

Лола и Эсмина переглянулись.

— И что?

— Наш купец сразу протрезвел и спрятался в углублении стены, где его никто не видел. В это время привели тринадцать девственниц в белых, как у невест, нарядах. Мужчины построились и рухнули на колени перед ликом дьявола. Затем заиграла дикая музыка. Мужчины затеяли вокруг девушек жуткие пляски, постепенно срывая с них последние одежды…

— Мама моя…, — Лола взобралась с ногами на стул.

Нежная кожа Эсмины густо покрылась пупырышками, но девушка при этом не проронила ни слова. Кера продолжила:

— Музыка неожиданно оборвалась. Обнажённых девушек подвели к трону Дракулы. Он поднял вверх палец, украшенный перстнем с огромным лиловым рубином, символизирующим власть сатаны. Барабаны выбили невероятную дробь и заткнулись. После этого все бросились ниц. Дракула встал и указал перстом на избранницу. Обнажённый старик с козлиными рогами поднёс девушке ковш, наполненный кровью. Она сделала несколько глотков, а остальное старый дикарь вылил на её обнажённое тело. Вылил, захохотал во всю глотку и принялся скакать. Все гости стали прыгать вместе с ним. Волынки и лютни издавали адскую какофонию. В это время из-под купола часовни на цепях спустилась огромная кровать. Девушку бросили на неё, привязав руки и ноги к спинкам. Вновь застучали барабаны, постепенно учащая ритм. Дракула взобрался на ложе и стал совокупляться с девственницей под бесовские пляски гостей. Когда он сделал своё поганое дело, все замерли. И тут совершенно неожиданно для спрятавшегося в нише купца из шеи невесты сатаны вырвался алый фонтан. Басараб затрясся в дьявольском хохоте, после чего набросился на несчастную и стал пить её кровь. Далее ещё страшней. Обезумевшие гости накинулись на девственниц, словно стая голодных волков. Кровь, кровь, море крови. Озверевшие от её вкуса вампиры заглушили своим рычанием предсмертные крики девиц. Купец не выдержал этого и сбежал. Ему очень повезло, что увлечённые своим делом кровопийцы не заметили его. Папкин гость приказал слугам запрячь карету и скакал до тех пор, пока не загнал последнюю лошадь. Домой он добрался только на следующее утро. Обезумевший, весь оборванный и седой. Как шёл — ничего не помнит. И тут же впал в горячку. С трудом пришёл в себя только на седьмые сутки.

Кера сделала многозначительную паузу и подвела итог:

— Всё, что он рассказал — правда. Я видела его — белый, как лунь. Что голова, что борода. Хотя и не стар вовсе.

Кера прошлась пристальным взглядом по подругам:

— Вы спросите, к чему я всё это рассказала? А к тому, что среди этой своры вампиров был Антонио Гуаско и все его сыновья, включая ещё юного в ту пору Теодоро.

Эсмина непроизвольно поёжилась. Лола пробормотала:

— Какой ужас… Бр-р-р-р…

Рассказы Керы возымели действие. Эсмина легла спать, запершись на все запоры и придвинув к входной двери тяжёлый сундук. И всё равно уснуть удалось только перед самым рассветом.

Глава 7

4 июля 1474 года, суббота

О молодой авантюристке, принцессе Персии и босоногом женихе

Сестра Пангиягера была женщиной волевой, строгой, требовательной, но в то же время справедливой. Именно она отвечала за все хозяйственные дела в доме Тер-Ованеса.

— Как всё чисто выглядит, когда у тебя старческое зрение! Этим вы и пользуетесь, — Манана-хатун, придирчиво проверяла результаты уборки гостиной. — Думаете, старая хозяйка слепа и ничего не видит? Не-е-ет, дорогуши, у меня есть надёжное средство проверки.

Три рабыни, одетые в одинаковые платья, слушали хозяйку, уперев взгляды в пол. Чуть поодаль стояла Лейла. Она принимала участие в уборке, но весь её вид, поза и равнодушный взгляд говорили о том, что её к рабыням или служанкам относить никак уж нельзя.

Тётя Эсмины достала белый платочек и для наглядности потрясла им в воздухе. После этого провела тканью по укромному месту посудного шкафа и поднесла платок к старческим глазам. Довольно хмыкнула:

— Вот и результат. Думаете, раз Манана стара, то и так сойдёт? Не сойдёт! — грозно резюмировала она. — Прямо сейчас начинайте тереть всё заново. И не дай бог, если мой платок опять будет грязным.

На этих словах Лейла глубоко вздохнула, развернулась и направилась к выходу из комнаты.

Манана-хатун грозно окликнула:

— Лейла, а ты куда? Тебя это тоже касается.

Девушка остановилась в дверях и бросила через плечо:

— Если вам надо, чтобы всё вокруг блестело, то позовите свою племянницу. Она девушка трудолюбивая.

Это было ехидное замечание. Эсмина никогда ничего по дому не делала.

Лейла исчезла в проёме, а Манана-хатун после натянутой паузы проворчала:

— Дерзкая девчонка, — она грозно перевела взгляд на служанок: — Чего встали? За работу!

«Дерзкая девчонка» выскочила в сад. Её раздирало вечное недовольство своим подвешенным состоянием в доме Тер-Ованеса: «Сели на шею. Нашли бесплатную рабыню. Пора с этим кончать. Два года тружусь на них, как вол на пашне. А эта белокурая красотка только ест, спит, да наряды примеряет».

Она нервно дёрнулась и, чтобы хозяйка не нашла её и в саду, вышла за ворота.

Улица была тихой и спокойной. Из-за каменных заборов богатых усадеб свисали ветви садовых деревьев. Подобные деревья росли и на улице. Они щедро засыпали своими плодами раскалённую на солнце землю. Каффа богатый город. Здесь нет голодающих. Под старой шелковицей всё было красным-красно от спелых ягод. Несколько кур во главе с заботливым петушком активно разгребали падалицу в поисках червячков. Присмотревшись, девушка заметила, что с большой горизонтальной ветви тутового дерева свисают чьи-то босые ноги. От нечего делать она двинулась к этим ногам в поисках нетривиальных приключений. Что ж, каждый борется со скукой по-своему.

Ноги принадлежали парню с шикарной шевелюрой мелко вьющихся кудрей. Лейла его уже видела несколько дней назад и тоже рядом с домом. Правда тогда он ей не понравился. Морда была какой-то невообразимо уродливой. И сейчас радужные круги под глазами издалека делали его монстром. Но при ближайшем рассмотрении парень оказался вполне симпатичным. Ничего так, можно и поболтать:

— Эй, ты чего это ошиваешься возле нашего дома?

Обладатель кудрей отреагировал спокойно:

— Это улица. Здесь нет запретов.

Астер подтянул ноги и практически улёгся на широкой ветви. Он давно узнал адрес своей возлюбленной и теперь в любое свободное время прибегал сюда с надеждой узреть её снова. За частые отсутствия ему постоянно доставалось от отца. Но парень терпел. Притяжение к этому месту было сильнее его.

Лейла продолжала поедать босоного древолаза глазами.

Хм, а он не плох. И фигура, и мордашка — всё при нём. Где-то я его раньше видела. Где? А, вспомнила! На рынке! На рынке в лавке гончара. Точно, это горшечник. И чего он тут забыл?

— Конечно, нет запретов. Но если я пожалуюсь охране, то тебе сразу наглядно разъяснят, что запрещено, а что разрешено. Может, ты шпион. Или извращенец, подглядывающий за девушками.

Удар пришёлся ниже пояса. Астер ловко спрыгнул на землю и проворчал:

— Вот прицепилась. Ухожу уже.

Но Лейла его остановила, схватив за рукав:

— Не обижайся. Это я так, чтобы разговор завязать.

— Тебе скучно что ли?

— Ага, в точку, — она нацелилась было присесть на лежащее тут же бревно, но поняла, что под шелковицей этого делать не следует. Поэтому девушка просто опёрлась о ствол дерева, свернув руки калачиком и уставившись на парня задорным взглядом:

— А ты никак влюбился?

Эта тема тоже не понравилась Астеру:

— С чего ты взяла?

— У тебя на лице всё написано.

Он смутился и, почувствовав, что краснеет, смутился ещё больше:

— Болтаешь ерунду.

— И вовсе не «ерунду». Покраснел — и это тебя выдало с потрохами. А кроме того — глаза горят, как у влюблённого.

— Откуда знаешь? — машинально пробубнил смущённый парень.

— Мне ли не знать? Разве в меня нельзя влюбиться? — поймав его взгляд, Лейла осанилась, поведя плечами и выставив вперёд небольшую, но ладную грудь: — Или будешь спорить?

— Нет, не буду.

— Так красивая я или нет?

— Красивая.

— Почему же тогда вы, мужики, на других смотрите? А меня будто и не существует. Словно я пустое место, — она аккуратно дотронулась рукой до его плеча. — Посмотри на меня. Посмотри внимательно, — в её глазах загорелись зазывные огоньки. — Разве не хороша?

— Хороша, хороша…

Тон ответа совсем не удовлетворил девушку. Она тут же остыла, но вновь переменилась в настроении:

— Ладно, не буду мучать. Вижу, не из-за меня ты сюда зачастил.

— И вовсе не зачастил.

— Признайся, кто королева твоего сердца?

— Никто.

— Врёшь.

Смуглянка придирчиво оценила внешний вид собеседника и стала перечислять имена служанок. Но спрашивая, не дожидалась ответа — по реакции парня было видно, что всё мимо цели.

— А! — девушка игриво прикрыла ладошкой рот. — Я поняла. Дама твоего сердца — Манана-хатун.

Прыснув, она залилась звонким колокольчиком. Астер предпринял новую попытку отвязаться от надоедливой и слишком словоохотливой девушки:

— Всё, мне пора…

Но в его спину, как раз в область сердца, попал контрольный вопрос:

— Ты втюрился в Эсмину, в нашу роковую блондинку?

Парень замер: он уже знал имя той, о ком грезил по ночам.

Лейла настойчиво развернула его лицом к себе. Он стоял немного обескураженный, уставившись куда-то сквозь свою собеседницу. Она легонько провела нежной ладошкой по его волосам:

— Бедненький, как мне тебя жалко.

Он уклонился от повторной попытки погладить и переспросил:

— «Жалко»?

— Да, жалко, — она участливо заглянула ему в глаза. — Это же прямо на небе крупными буквами написано: «Кто влюбится в нашу блондинку, тот навеки станет несчастным».

— Это почему? — Астер не уходил. Он хотел знать про Эсмину всё. По крайней мере, чем больше — тем лучше.

Лейла обрадовалась: наживку заглотил — попался на крючок. По телу пробежало трепетное волнение. Она знала это чувство. Приятная дрожь удовольствия. Его она стала испытывать с тех пор, как внутри её красивого тела впервые проявился незнакомый доселе вкус авантюризма, помазанный сверху интригами, и положенный на большущий кусок лжи. Она пока не знала для чего явилась на этот свет. Но ей уже очень хотелось хитрить, выдумывать и управлять людьми. Тем более всё это давалось столь легко и непринуждённо.

Угу, чтобы ещё такое сочинить?

Она мысленно потёрла ладошками и продолжила:

— Это всем известно. Странно, что ты не знаешь. Во-первых, она чокнутая.

— Как это?

— Обыкновенно. Она с деревьями разговаривает, с солнышком, с ветром.

— И что? Я тоже, — Астер не увидел в доводах Лейлы ничего необычного.

Девушка кивнула. Мол, ладненько, тебя это не пугает. Сейчас ты не обрадуешься. И она выдала новую порцию компромата:

— Она богата, заносчива и капризна. Она о принце мечтает. А ты на эту роль уж никак не годишься. Ты же сын горшечника. Можешь не отпираться, я видела тебя на рынке. Ты на себя в зеркало, когда последний раз смотрел? Думаешь, она взглянет на оборванца, одетого, как босяк? Не веришь? Давай проверим.

Зачем она так поступала? Лейла сама до конца не понимала. Но ей вдруг неудержимо захотелось во что бы то ни стало отвадить этого парня от своей названой сестры.

Почему он влюбился в неё? Ну, почему?! Почему не в меня? Это несправедливо. Надо понять, насколько я привлекательна для других. Понять и ощутить в реальности. Если удастся переключить парня на себя — значит, я реально оцениваю свои способности, свой потенциал привлекательности. Меня уже бесит этот вакуум, окутавший меня с ног до головы глухой тишиной. Сейчас мы на этом дурачке проверим свои чары. Я заставлю его влюбиться не в неё, а в меня.

— Мне самой интересно, как у вас дальше дело пойдёт. Ничего, ничего…, не волнуйся. Я просто позову её, а дальше ты сам. Что, страшно?

Астеру было страшно. Это гораздо страшнее, чем вновь встретиться с теми казачками. Это гораздо страшней, чем испытать гнев матери. Он взглянул на свою одежду обновлённым взглядом. И правда оборванец. Лейла продолжала подначивать:

— Вот и сдулся. Все вы так: люблю, люблю, а сами в кусты.

— И вовсе не сдулся. Зови! — решился Астер.

А дальше будь, что будет. Обратного пути нет. А одёжка у меня вся такая. Чего уж?

— Вот это по-нашему. Молодец! Ты ничего не теряешь. Ты же искал с ней встречи? Я тебе устрою. Стой тут. И не подходи, пока не позову. Сейчас я приведу твою красавицу. Прямо сюда, к калитке.

Лейла нашла Эсмину в её комнате и с порога выпалила:

— Иди, помоги мне!

Дочь Пангиягера недоуменно уставилась на притворно взволнованную девушку:

— Что случилось?

— Котёнок под калиткой застрял. Никак вытащить не могу.

Эсмина тут же ринулась спасать малыша.

Но никакого котёнка под калиткой не оказалось.

— Вылез всё-таки. Где же ты? Кыс-кыс-кыс…

Лейла вышла на улицу и стала искать киску в зарослях подзаборной полыни. К ней присоединилась Эсмина.

— Наверное, убежал, — вздохнула «сводница» и тут же нагло расплылась в улыбке: — Я тебе наврала. Это твой поклонник подбил заманить тебя таким образом.

— Какой поклонник? — Эсмина побледнела, подумав о Гуаско.

Она тут же непроизвольно сделала пару шагов к калитке.

— Вот он, — указала Лейла на Астера.

Но взволнованная невеста Теодоро не обратила на парня никакого внимания, уверенно двинувшись назад.

— Да погоди ты! — схватила её за руку авантюристка. — Посмотри, какой красавец!

Блондинка постаралась вырваться из её хватки, отказываясь глядеть куда-либо, кроме как в сторону дома.

— Он влюблён до безумия! Скромный кавалер ходит к нашему дому каждый день в надежде увидеть тебя хоть издали. Эсмина! Куда ты помчалась?

Опасения западни, устроенной Гуаско, не покидали взволнованную девушку. Поэтому она отвечала машинально:

— Лейла, отстань! Не нужны мне никакие кавалеры.

— Да ты посмотри, какой красавчик! Влюбился с первого взгляда, увидев тебя на рынке. Он там горшками торгует.

Эсмина на миг замерла, наморщив лоб:

— «Горшками»? В меня влюбился горшечник? Вот это новость! Докатилась.

— Да ты посмотри! — Лейла воспользовалась паузой и, забежав вперёд, развернула названую сестру в сторону Астера. — Смотри, какой кавалер!

Парень напрягся и сделал шаг навстречу.

Эсмина обвела взглядом его простую рубаху, холщовые штаны и босые ноги. На лице парня она не заострила никакого внимания. Её можно было понять: издали после побоев он вряд ли был привлекательным. Отрезала достаточно громко:

— Тоже мне — кавалер! Он даже в слуги кавалера не годится!

И тут же исчезла в проёме калитки.

Лейла подошла к Астеру:

— Сделала всё, что смогла. Но ты сам всё слышал.

Астер насупился и медленно побрёл прочь. Прохиндейка двинулась следом, добивая парня на ходу:

— А я предупреждала. Не в тот огород ты взгляд навострил. Мало того, что она умалишённая, так ещё и заносчива, словно принцесса Персии. Увидела тебя и засмеялась. Мне, говорит, и в страшном сне не привидится заговорить с таким оборванцем. Это ниже моего достоинства. Как этот босяк посмел даже подумать обо мне? Такое тряпьё, говорит, отец не позволил бы даже на пугало нацепить. Стыдно.

Выпалив тираду, она предельно нагло рассмеялась.

Глава 8

9 июля 1474 года, четверг

О любви и социальном неравенстве

Несколько дней Астер не находил себе места. Он больше не навещал шелковицу рядом с домом возлюбленной. Было противно. Противно и стыдно после услышанного от Лейлы. Но образ девицы с белыми, как облако, волосами никак не хотел покидать голову. Мало того, она снилась. Снилась каждую ночь. В сновидениях девушка не чуралась затрапезной одежды парня. И запросто общалась с ним. Говорила ласково и приветливо. Однажды красавица даже взяла в свои руки его ладонь. Всё было, как наяву. Даже озноб прошиб. Астер тут же вскочил и больше уже не уснул. Вышел из дома и ходил по берегу моря до самого рассвета.

Странно, но к своим семнадцати годам юноша не мог похвастаться победами на амурном фронте. Друзья за это над ним постоянно подтрунивали. Некоторые гордо предлагали стать учителями. Фу! Астерион ненавидел парней за их скабрезный цинизм. Возможно, что это неприятие их пошлых рассказов о победах над известными ему девушками как раз и сыграло свою роль. Он стал избегать амурных тем и не рассматривал соседских девчонок в качестве объекта лирических воздыханий. А тех, в свою очередь, сам Астер притягивал. И даже очень. Красивый парень, ладный. Чего уж там…

Поэтому для него самого обрушившиеся на него чувства стали полной неожиданностью. Как снег, посреди жаркого лета. Как омут на мелководье. Как пропасть для разогнавшегося всадника.

Астер летел в пропасть. Летел безвозвратно, в полную тьму, где не было видно даже намёка на что-то светлое. Из такого полёта не вернуться назад. Назад к тому состоянию, когда ты ещё не увидел впервые её. Богиню, Афродиту, Эсмину… Уже невозможно. Никак. Совсем никак.

Ещё тогда, когда синяки после побоев не сошли, бледный вид парня не остался без внимания матери:

— Что-то ты в последнее время выглядишь не так, как всегда. Где-то пропадаешь. Отец тебя ругает. Уж не влюбился ли?

Астер промолчал. Мать потрепала за вихры, но не стала докучать вопросами.

Прошла неделя. Она вновь:

— Что-то ты в последнее время совсем исхудал. Лицо бледное. Глаза красные. Никуда не ходишь. Отец тебя хвалит — много работаешь. Уж не влюбился ли?

В третий раз мать, бросив стирку, вытерла руки о подол и ухватила ускользавшего сына за рукав:

— Ну-ка, посмотри на меня! — Биата внимательно изучила лицо Астера и улыбнулась: — О, что я говорила?! Всё прошло. Даже следов не осталось. Ух, какой ты у меня красавец! — она сжала щёки сына, сомкнув его губы смешной трубочкой — Вылитый Исус Христос в молодости.

— Мам, Христа молодым и распяли.

— Пусть так. Но не в таком возрасте, как у тебя. Шестнадцать лет. Всё ещё впереди.

— Дед Влас, говорил, что я ему Аполлона напоминаю.

— Твой дед тот ещё сказочник. Нашёл, кого слушать. Забудь. И не упоминай больше при мне всех этих дурацких языческих божков.

Сын даже обиделся. Зачем она так о покойнике?

— Ладно, не отворачивайся, — она примирительно похлопала Астера по плечу. — Дед твой был хорошим человеком. Умным, добрым, но с прибабахом. Всегда боялась, что все эти его мифы до добра не доведут. И ты помалкивай. Никому их не рассказывай. У нас один бог — Исус.

— Мам, Исус сын божий.

— Всё, я сказала! Слушай мать, а не учи. Знаю, что говорю. Я сорок пять лет книгу жизни читаю. А ты только первые страницы осилил.

Она вздохнула, стряхнула с себя строгость и неожиданно ласково спросила:

— Кто она?

Сын понял, о чём его спрашивают. Он хотел увильнуть, но не смог соврать матери. С трудом вымолвил:

— Девушка…

— Я понимаю, что не дедушка.

— Эсмина. Так её зовут.

— О господи! Что за имя?

— Она дочь Пангиягера.

Мать опустила руки:

— Этого ещё не хватало. Забудь.

Она с неподдельным восторгом прошлась взглядом по его лицу. Красавец, всё при нём! Правильный нос, большие глаза, по-детски припухшие губы. Волевой подбородок. Да и статью вышел. Ой, девки ещё поплачут. Ой, поплачут…

— Да не рассказывай никому о ней. А то отец узнает, всыпет, мало не покажется.

— Ну и пусть, — потупил упрямый взгляд Астер.

— Пусть… Давно видно не пороли, — разозлилась Биата. Но тут же сменила гнев на милость: — Ну на что она тебе сдалась? Разве вокруг мало красавиц? Вон, Катюся соседская, как расцвела. Созрела девка. Красавица из красавиц. Ничего не скажешь. Сохнет по тебе. Каждый день спрашивает: где ты, чего ты.

Астер словно не слышал. Отчеканил:

— Я люблю её!

Тут же на его лице застыл испытывающий взгляд:

— Так уж и любишь?

— Да. И ничего поделать не могу. Хотел забыть… Не получается... И не получится.

— Эх, ты, женишок мой ненаглядный, — женщина положила голову сына себе на плечо. — Вырос уже. Матери на цыпочки приходится вставать, — она пустила слезу: — Ничего-ничего, всё проходит. Время лечит.

— Я люблю её больше жизни, — упрямо прошептал Астер на ухо матери.

Та отпрянула, слегка разозлившись:

— Детство всё это! Молодая кровь бродит. Любовь… Какая любовь? Тебе ещё и семнадцати нет. Любовь — это не только воздыхания при луне и красивые слова. Любовь — это ответственность. И не только перед своей половинкой, но и перед своей семьёй, и перед будущим своих детей. Ты об этом подумал? — голос матери эмоционально взвился вверх. — Кто ты такой? Что из себя представляешь? Чем жену кормить будешь? Или думаешь, что всё на тебя станет сыпаться само собой, словно манна небесная?

Сын попытался возразить:

— Мам…

Но Биата отрезала, подытожив сказанное:

— Ты ещё молод для брака. У тебя нет своего дела, нет дома, нет денег. Сначала встань на ноги. А пока забудь про свою Эсмину раз и навсегда. Будь ты даже самым лучшим гончаром на свете — этой свадьбе не бывать. Ты сын горшечника. Она дочь богатого купца. Говорят, в его жилах течёт царская кровь. Вот и подумай, что тебя ждёт. Забудь. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Но её слова только подогрели упрямство сына:

— Как ты можешь так говорить? Есть женщина, и есть мужчина. Если они любят друг друга — значит, нет никаких преград.

Мать не смогла сдержать улыбки:

— Глупый ты ещё. Глупый и наивный, как телок, — голос её вновь стал ласковым. — Эх, Астер, Астер… В этом мире много несправедливости. Я желаю тебе только счастья. Забудь её. Иначе ты сломаешь жизнь не только себе, но и ей. Ты такой красавец! От девушек уж точно отбоя не будет. Вон сколько за воротами шляется. Только свистни.

— Это звучит жутко. Жутко обыденно. Нет, мама, ты не понимаешь. Мне никто не нужен. Только Эсмина. Я добьюсь. Она станет моей.

Астер развернулся и ушёл. Биата покачала головой: «Упрямый! Весь в своего отца. Только тот влюбился в простую девушку. А этот — наоборот».

Биата села на лавку, подпёрла щёку натруженным кулаком и пустила скупую материнскую слезу. Горькую ли, сладкую ли — об этом знала только она.

Глава 9

10 июля 1474 года, пятница

О невольничьих рынках

Братьям Гуаско не терпелось закрепить захваченные земли в качестве своих родовых. Для этого в деревне Тасили[16] они решили построить замок.

Работа кипела вовсю. На вершине нависающей над морем скалы перестраивался донжон. Чуть ниже, со стороны небольшой долины быстро росла крепостная стена. Сотни профессиональных строителей, жителей захваченных деревень и просто рабов с утра и до позднего вечера трудились не покладая рук.

У деревянного причала Тасили качались на волнах два турецких судна. Здесь же, прямо на берегу, кипела бойкая торговля. Торговали невольниками, толпа которых растянулась вдоль всего прибоя. Покупатели в сопровождении десятка слуг медленно продвигались вдоль «витрины», скрупулёзно оценивая выбираемый товар. Купцы дотошно рассматривали каждого из предлагаемых рабов: щупали мускулы, заглядывали в рот, заставляли оголять торс. Купленных полонян тут же уводили по деревянному пирсу в трюмы кораблей. Взамен проданному товару из бараков выводили новый. Когда распродали всех мужчин, принялись за женщин.

Продавцами были братья Гуаско. Нелегальная торговля рабами приносила им баснословную прибыль. Именно в этом крылась первопричина наглых захватов деревень Тасили и Скути. Оба этих селения были связаны горными дорогами с Карасубазаром, главным невольничьим рынком степного Крыма. Нелегальная торговля рабами позволяла Гуаско иметь тугие кошели, часть которых они раздавали направо и налево в качестве взяток.

Чаще всего прямым поставщиком невольников был бек Эминек. В поисках живого товара его нукеры словно волчья стая непрерывно рыскали в степях между Доном и Днепром.

Наконец из деревянного ангара вывели последнюю партию полонянок. Самую дорогую. Совсем юные девочки-славянки пользовались повышенным спросом.

Андреотто при их появлении цокнул от восхищения:

— Смотри, братишка, сколько блондинок. И зачем тебе сдалась эта капризная армянка?

Теодоро неохотно парировал:

— Ты путаешь законный брак на благородной даме с плотскими утехами с никому неизвестными девками.

— Так уж «на благородной», — усмехнулся старший брат.

У жениха заиграли желваки на щеках, он вскипел, но удержался от резкого ответа. За него вступился Деметрио:

— Тео прав. Я сам видел фамильное древо Пангиягера. Там присутствуют императоры.

— За хорошие деньги тебе и не такое нарисуют. Отец, когда прибыл в Газарию, был просто Гуаско. А теперь мы с тобой стали продолжателями древнейшего и знатнейшего рода ди Гуаско. И никто нам не может вменить в вину, что мы так быстро стали маркизами.

Младший, резко выдохнув, с усилием выпустил «пар»:

— Не хочу даже обсуждать это. Решение принято. Мне нужен наследник. Красивый, благородный наследник.

Андреа примирительно пробормотал:

— Как хочешь, я же не против…

В это время один из купцов поинтересовался стоимостью последних девиц. Старший брат назвал цену:

— Отдам по семьсот аспров.

Турок, естественно, начал торговаться:

— Ай, почему так дорого? За такую цену я в Каффе двух куплю.

— В Каффе нет такого товара. Всё лучшее идёт прямиком сюда. И не купить там девственниц меньше, чем за тысячу. А таких красоток тем более. Этих можно продать в гарем султана за десять тысяч.

— Нет, это очень дорого. Готов платить по пятьсот, — упрямился торгаш.

Андреотто всплеснул руками и двинулся вдоль строя девственниц.

— Берлад, прикажи им раздеться, — указал он дородному казаку.

Тот что-то сказал на языке склавинов, но ни одна девушка не пошевелилась. Тогда Берлад силой сорвал одежду с ближайшей полонянки. От платья остались одни лоскуты. Прочие девушки, поняв, что в ближайшей перспективе могут остаться и вовсе в одном дранье, засуетились.

Андреотто аккуратно приподнял пальчиком подбородок одной из невольниц:

— Смотри, какие красавицы! Где ты ещё таких найдёшь? А грудь? Разве это не грудь девственницы? — при этом он пошлёпал ладошкой по упругим грудям её соседки.

Несговорчивый турок деловито прощупал каждую и сделал заключение:

— Худые они… и груди маленькие.

Андреотто деланно засмеялся:

— Тебе толстушек подавай? Как-будто ты не видишь, что они совсем юные. У них только-только пах начал зарастать. А грудь вырастит. Куда она денется?

— Они точно девственницы? — турок с сомнением взглянул на братьев.

— Да точно, точно. Не станем же мы из похоти портить товар. Ты не первый, и не последний. Пока ещё никто не обвинил нас в подлоге.

Купец хмыкнул и продолжал строить недовольную мину. Теодоро раздражённо мотнул головой:

— Хочешь, сам проверь любую.

— Только сначала заплати, — уточнил Деметрио.

Видя нерешительность турка, старший брат подначил:

— Выбирай любую. Или ты не любитель женских прелестей, как многие у вас?

Всё это было сказано в качестве привычного базарного трёпа. Но купец видимо уже возгорелся желанием. Слишком соблазнительный товар предстал перед ним. Он ткнул пальцем в понравившуюся ему девушку:

— Эту хочу.

— Плати.

— Пятьсот.

— Семьсот. Я не буду торговаться. Дешевле не отдам, — отрезал Андреотто.

Купец вздохнул, но отсчитал нужную сумму. Пересчитав деньги, старший из братьев кивнул Берладу. Казак тут же ухватил выбранную девушку за косы и потащил в установленный неподалеку шатёр. Девушка визжала и упиралась. Тогда Берлад легко закинул её на плечо и, показав братьям Гуаско её пухлые ягодицы, быстро засеменил к шатру.

Казаки, служившие долгие годы ханам Золотой Орды, после её развала остались не у дел. Вся их жизнь была заточена на воинскую службу. На платную службу сильным мира сего. Они не были природными землепашцами, они не пасли бесчисленные стада быков и лошадей. Казаки по сути своей рождены быть воинами. Земледелие и скотоводство — всего лишь подспорье в жизни, измеряемой воинскими походами. Теперь, когда Орда превратилась в лоскутное одеяло, они готовы были служить тем, кто больше предложит. Предложений было много. Казаки нанимались на службу к молдавскому господарю, к литовским и московским князьям, к ханам Казани и Астрахани. К кому угодно, лишь бы платили звонкой монетой. Генуэзцы платили. Платили хорошо, называя казаков ещё и оргузиями[17].

Купец, вернувшись из шатра в отменном настроении, купил всех невольниц по цене названной Гуаско. Деметрио с усмешкой напутствовал его:

— При такой тяге к женским прелестям тебе стоит торговать солью или рыбой. Смотри не перепорти по пути в Константинополь всех купленных девиц.

Когда последних рабынь погрузили на корабль, Андреотто подвёл итог, хлопнув в ладоши:

— Наконец-то закончили с делами. Теперь можно и на свадебке гульнуть.

— Задержались. Вчера надо было выезжать. Или сегодня с утра, — проворчал Теодоро.

— Ничего братик, — приобнял его Андреотто, — никуда от тебя твоя цыпа не денется. Или совсем невтерпёж?

— О! Смотри, несётся! — указал пальцем Деметрио на купца, торопливо двигающегося в их сторону.

Запыхавшийся турок вымолвил:

— У меня ещё десять свободных мест.

Андреа заржал в голос:

— А я было подумал, что тебе у нас так понравилось, что ты решил остаться. — Он тут же примирительно положил свою крепкую ладонь на плечо торговца: — Решим твою проблему. Не суетись. Сейчас идём в деревню, — он развернул турка лицом к Тасили. — Там сам выберешь того, кто тебе понравится.

Глава 10

11 июля 1474 года, суббота

О псевдовенецианце и пользе поэзии

Утром за столом собрались все. Глава семейства привычно пробубнил молитву. Но затем вместо того, чтобы приступить к трапезе, неожиданно обвёл сыновей строгим взглядом. После чего обратился к супруге:

— Биата, плесни-ка всем вина.

Она удивилась:

— В честь чего это?

— А ты плесни, я потом скажу.

— Работать сегодня не будете?

Христо с хитрой улыбкой на челе уверенно покачал головой:

— Не-а.

— И в лавку не пойдёшь?

Супруг повторил отрицание.

— Сегодня же торговый день.

— Один раз можно и пропустить.

Биата пожала плечами и удалилась в подвал.

Когда кружки наполнились, отец, явно предвкушая реакцию, произнёс:

— Вчера массарии рассчитались за свой заказ сполна.

— Вчера? — удивилась супруга. — А деньги где?

Христо ловко вытянул из-под стола заранее припрятанный мешочек с серебром и плюхнул его на свободное от тарелок место. Аспры при этом приятно брякнули. Посуда недовольно подпрыгнула.

— Мы почти три недели денно и нощно трудились над заказом. Молодцы! У массариев не было ни одного замечания. Они пообещали, что на следующий год опять обратятся ко мне. Сегодня отдыхаем. Завтра работать грех — воскресение. А вот в понедельник — подъём до петухов. Надо восполнить пустые полки в лавке.

Шумно и радостно все приступили к трапезе. Насытившись, Христо подставил кружку под вторую порцию вина. С хитрой улыбкой на лице он подначил домочадцев:

— Ну что, семья, куда тратить будем?

Сыновья готовы были озвучить свои пожелания, но промолчали, точно зная, что в таких случаях их голос мало что значит. Отец всегда всё решал сам. С учётом мнения Биаты, конечно.

Не дождавшись предложений, Христо продолжил:

— Мать предлагает купить всем обновы.

Сыновья восприняли новость позитивно и шумно. Но отец огорошил:

— А я думаю, что это подождёт.

В воздухе повисла тишина. Анастас, самый старший из братьев, непроизвольно выдул воздух сквозь мокрые губы. Получилось довольно громко, но по смыслу — в самую точку. Настроение сдулось.

Стасу уже исполнилось двадцать пять. Здоровый, крепкий парень, на пол головы выше отца. Он с трудом помещался на табурете. Поймав на себе взгляд родителя, детина, словно провинившийся мальчик, опустил глаза в пол.

Отец вновь обвёл взглядом семейство:

— Повезло мне в жизни. Хорошие парни выросли. Я и мать не нарадуемся. А какие помощники! Что бы я без вас делал?

Он засмеялся, и все поддержали его весёлое настроение. Улыбки осветили горницу. Между тем Христодул продолжил речь в серьёзном ключе:

— Ещё вчера мать вас нянчила, а вы сиську просили. М-да, время пролетело незаметно… Теперь мы одна большая семья, работающая на общий кошелёк. И это здорово! — он сделал паузу, после чего резко повернул разговор в другую сторону: — Здорово то, здорово, но бог создал этот мир так, что каждый из птенцов, достигнув зрелости, должен покинуть гнездо, — грустная улыбка коснулась уголков губ. — И с этим ничего не поделаешь.

С кружкой в руках Христо встал за спиной супруги, положив ладонь на её плечо. Биата закрепила это прикосновение своей рукой и нежно взглянула на мужа. Он перешёл к заключительной части своей речи:

— Мы поженились, когда мне было двадцать пять, а моей невесте едва исполнилось семнадцать. Было трудно начинать всё с нуля. Но мы встали на ноги и вас при этом не забывали рожать, кормить, одевать, любить, — отцу надо было родиться актёром, а не горшечником. У него был талант красиво излагать свои мысли. Он говорил уверенно, хорошо поставленным голосом, неторопливо, с уместными многозначительными паузами: — Теперь и в нашей семье есть тот, кто уже готов хоть завтра привести в дом невесту.

Астер непроизвольно покраснел и опустил глаза. Взглянул исподтишка: не заметили? Никто не обратил на него никакого внимания. За исключением матери. Она мельком задержала на нём свою улыбку и успокаивающе махнула рукой. В следующий момент Астер понял, что разговор не о нём.

— Анастас! — торжественным голосом обратился Христо к старшему сыну. — Мы с мамой знаем, что ты давно влюблён в Марию. И она к тебе неравнодушна. Поэтому мы предварительно поговорили с её родителями. Они дали согласие. Осенью сыграем свадьбу. Сначала поживёте у нас, а на следующий год получим новый заказ от массариев и начнём строить вам новый дом.

Прослезившийся от счастья увалень не удержался и бросился обниматься:

— Спасибо, папа. Мама! Не ожидал, — он неожиданно замер: — Можно я побегу?

— Конечно, дурачок, она тебя ждёт, — мать шмыгнула носом от переполнявших чувств.

Стас тут же испарился.

Биата вздохнула, приобняв мужа:

— Вот и новое время пришло. Скоро все выпорхнут из нашего гнезда, — она прильнула к его груди.

— Ничего страшного, они будут жить рядом. Ты станешь кормить внуков своим абрикосовым вареньем. Вкуснее не едал. Это точно. Только представь, сколько голопупиков будет увиваться у твоей юбки.

— Спасибо, успокоил, — шутливо кивнула супруга. Ей вдруг стало грустно: — Что ж, так устроил создатель. Мы рождаемся, женимся, стареем и умираем.

— Биата, Биата! — Христо сжал супругу в крепких объятьях. — Не узнаю свою стальную половинку. Сегодня счастливый день, памятный. Разве ты не рада за сына?

— Рада, рада. Ну всё, — она отпрянула и тут же стала привычно собранной: — Так! Коста моет посуду. Тодор кормит кур и свиней. Отец…, отец отдыхает. А ты, Астер, иди за мной.

Мать уверенным шагом двинулась к выходу. Астерион засеменил следом.

Она привела его в пристройку, оборудованную под швейную мастерскую.

Биата была хорошо известной в городе белошвейкой. В греческих семьях каждая женщина умела шить, но не каждая умела это делать так, как мать Астера. Кроила она практически без отходов, а её стежки могли служить эталоном аккуратности. Всё началось тогда, когда у молодой семьи возникли проблемы с доходами. Христо ещё не стал востребованным мастером, его изделия раскупались плохо. Семье нужны были средства, чтобы выжить. Вот Биата и занялась пошивом постельного белья. Сначала знакомым — практически даром. Затем их завидУщим подругам — уже подороже. А завидовать было чему. Бельё Биаты славилось ещё и затейливой вышивкой, которой она украшала все свои изделия. Так постепенно слава мастерицы выползла за пределы гончарного квартала. Со временем у белошвейки появились постоянные клиенты из богатых семей, как греческих, так и армянских. Даже две генуэзские дамы являлись постоянными заказчицами Биаты. Теперь она шила не только постельное бельё, но и сорочки, сарафаны, платья. Именно благодаря талантам матери семья Астера считалась самой зажиточной в гончарном квартале. Только доставалась ей эта зажиточность не просто так. Она была единственной женщиной в семье. Готовка, стирка, уборка — это лишь часть тяжёлой женской работы.

Мать остановила сына перед стеной, на которой вывешивалось готовое шитьё. Загадочно улыбаясь, отдёрнула занавеску, защищавшую одежду от пыли. Это было вполне театральное действо. Действо с эффектом неожиданности, вызывающим непроизвольный восторг публики.

Восторг последовал незамедлительно. Пред взором Астера предстал щегольской костюм молодого венецианского дворянина. Причём в полном комплекте: камичи (нижняя рубаха), кальцони (облегающие ноги брюки), белая сорочка, соттовесте (приталенная куртка) и джорне (парадный плащ). Всё выглядело торжественно, празднично и богато. В костюме преобладали очень дорогие ткани: бархат, шёлк, парча. Куртку и плащ украшали вышитые серебряной нитью витиеватые узоры. На пряжку кожаного ремня золота явно не пожалели. Пуговицы с золотой филигранью имели вкрапления драгоценных камней.

Костюм был настолько нереально шикарным, что парень не смог вымолвить ни слова. В его семье никто и никогда даже не мечтал носить что-либо подобное. Мысли разбежались по углам круглого черепа: «Мать стала шить на заказ мужские костюмы? Нет, не может быть. Я никогда не видел рядом с её мастерской мужчин. Тем более сказочно богатых дворян. Но не могли же родители на старости лет заняться грабежом на большой дороге. Не могли. Это факт. Откуда тогда такая роскошь? А, понял!»

— Вы купили свадебный костюм Анастасу?

Мать засмеялась:

— Да разве он в него влезет?

— Тодору?

Биата весело зацокала, дразня недогадливого сына:

— Нет, этот здоровяк тоже не сможет его натянуть. Косту можешь не упоминать — он в нём утонет. И кто остаётся?

— Отец?

— Тьфу ты, дурень!

— Я? — не поверил Астер. Мать с хитрой гримасой на лице медленно покивала головой. Сын выразил предел удивления: — Но зачем? Это же таких деньжищ стоит!

— Ничего не стоит. Нашей семье он достался бесплатно.

— Ты сама его сшила из обрезков?

— Да, сама, но не из каких-то там обрезков. Сам смотри! Где ты видишь обрезки? А золото, а каменья?

— Ничего не понял. Откуда он тогда?

— Я его сшила ещё до твоего рождения. Кому? Ну так скажем, одному хорошему человеку. Он собирался в нём на собственную свадьбу. Обещал забрать вовремя, но так и не вернулся.

— Откуда не вернулся? Это же такая дорогая вещь. А родственники?

Мать неожиданно разозлилась:

— Какая тебе разница? Не вернулся и точка. С тех пор так и пылится здесь. Теперь он твой!

— Мой? — противоречивые чувства разрывали Астера.

— А то, чей же? Кто жаловался, что на тебя девушка не смотрит?

— Мам, ты зачем это делаешь? — заупрямился сын.

— Затем, — мать специальным крючком на длинной палке сняла с вешалки костюм и положила на раскройный стол. — Надевай. И без разговоров.

Астер зашёл за ширму, но не смог сам справиться с незнакомым устройством богатого наряда. Надо было иметь навыки и смекалку, чтобы разобраться в хитросплетениях многочисленных крючков, подвязок и ремешков, которыми крепились кальцони, рукава куртки и плащ.

— Чего ты там пыхтишь?

— Запутался.

Биата зашла за ширму и стала помогать:

— Да не дёргайся, не оторву я тебе ничего. Или ты стесняешься?

— Ничего не стесняюсь. Ты же меня родила и видела всяким. Просто не привычно всё это.

— Лиха беда начало. Привыкнешь к дорогой одежде, потом свою дрань ни за что не напялишь.

— Напялю.

— Посмотрим.

— Мам, он что, умер?

Мать промолчала, продолжая закреплять элементы одежды так, как должно быть. Наконец вздохнула:

— Ну всё. Выходи на свет, — повертев сына перед собой, приобняла и пустила слезу: — Какой ты у меня красавец. Смотри!

Развернув Астера к зеркалу, спросила:

— Ну как?

— Хорошо.

— «Хорошо», — передразнила она. — Очень хорошо! Как по тебе сшито. Ну да, он таким же худосочным был.

— Кто «он»?

— Господи, замучил, — возмутилась мать, но взглянув на сына, всё же сменила гнев на милость: — Саввой его звали. Купца этого. Он из Мальвазии[18]. Знаешь, где это?

— Знаю, дед рассказывал.

Она присела на лавочку и похлопала по свободному месту, призывая сына последовать её примеру.

— Всё-то тебе дед рассказывал. А про Савву, что говорил?

— Ничего.

— У-у-у, понятно. Молодец. Ну, так слушай. Приплыл он к нам совсем юным. Ему лет двадцать было. Даже меньше. Хотел вином торговать с Московией. Уехал и не вернулся. Так заказ невостребованным и остался.

— Зачем он его вообще заказывал? В Мальвазии портных нет?

— «Зачем»? — Биата вздохнула. — В Греции есть всё. Только не было той, которая ему по сердцу пришлась. Здесь наш Савва её встретил. Сошёл с трапа корабля и сразу: «Ой! Это она!» И девушке он приглянулся. Да, как было не влюбиться в такого красавца?! Он ещё и человеком был: добрым, нежным, доверчивым. Видимо эта самая «доверчивость» его и сгубила.

— Убили?

— Почём я знаю? Никто не знает.

— Он в Москве сгинул?

— Может, в Москве, а может, по дороге. Там в диком поле много люда всякого. Вполне могли ограбить. Ограбить и убить.

— А родители?

— Он сирота. Отца похоронил и решил его делом заняться. Отец перед смертью как раз в Москву собирался. Там в то время их родственника митрополитом поставили, — Биата наморщила лоб. — Фотием его что ли звали? Или Фомой? Нет, вроде Фотием. Давно это было, не вспомню уже. Мы писали затем и в Москву, и в Мальвазию. Но как оказалось, Фотий[19] к тому времени уже скончался. Зазря Савва к нему собирался. Того уж и кости давно тленом изошли. Из Мальвазии же ни ответа, ни привета. Прервалось очевидно на Савве колено. Знаменитый в своё время род был, многочисленный. Вот как бывает.

Они помолчали, как бы отдавая дань этой мрачной истории.

— Погоди, а девушка?

— Что «девушка»? Девушка ждала, ждала, да не дождалась. Извела себя совсем. В общем, от горя сгорела.

— Да, уж, страшно подумать, — Астер помотал головой: — Не, мам, я не буду его носить.

Он встал и попытался самостоятельно снять костюм.

Биата разозлилась:

— Будешь! Ну-ка прекращай! Разнюнился, словно дитя неразумное! Раз даю — носи! Другого раза не будет.

— Зачем он мне? Испорчу и всё.

— Только к девушке твоей я позволяю его надевать. А так в старом будешь ходить.

— К «девушке»? К какой девушке?

— Здрасте, приехали. У тебя их много? — Астер отрицательно покачал головой. — Вот тот-то же.

— Но ты же была категорически против.

— Я и сейчас против. Ничего хорошего из этого не получится. Всё равно останешься с носом. Только если я теперь тебе шанса не дам — ты нас с отцом винить начнёшь. Мол, сломали жизнь.

— Не начну.

— Начнёшь. Всё это старо, как мир. Видели мы такое с отцом твоим не раз. А так, набьёшь шишку и поймёшь почём фунт лиха. Сам поймёшь. А когда сам поймёшь, то хоть чуточку поумнеешь. И начнёшь думать головой, а не этим своим инструментом.

— Мам…

— Что ты «мамкаешь»? Уже обед скоро. Чего расселся? Рынок до ночи работать будет? Или, где ты там со своей принцессой встречаешься?

Астер вскочил и двинулся к двери. Но мать его остановила:

— Постой! Босой пойдёшь?

Она удалилась в кладовую и вернулась с парой тупоносых туфель. Их украшали золотые пряжки точно такой же формы, что и на ремне костюма.

— Это не я сшила, — усмехнулась Биата. — Это он сам купил. Оставил здесь до свадьбы, чтобы комплект сразу был.

Она вытащила из обуви солому и помогла сыну обуться:

— Надо же, и обувь впору! Не жмут?

— Жмут.

— Это они иссохли маленько. Ничего — разносишь.

Астер разогнулся и потопал ногами. Мать оценила:

— Чисто принц. Вот только шпаги не хватает. Ну нет её. Что поделаешь. И кошеля нет. Хотя зачем он нужен, раз денег у тебя пока не водится. Учти, костюм этот — просто шанс для тебя. Ничего больше. Ты хотел с ней на равных познакомиться — вот мы и решили тебе подсобить. Хотя не мы, а я. Отец категорически против. Так вот, особо не завирайся, — мать машинально стряхнула с костюма остатки пыли и с силой одёрнула полы куртки. Чуть отпрянув, с удовольствием оценила результат: — Чисто кавалер. Да нет — принц. Так вот, принц, — она замолчала, вмиг став предельно серьёзной, — знаю я вашу породу мужскую. Как почувствуете, что рядом с вами девка, так сразу обо всём забываете. Не ври про себя. Я не разрешаю. Повторю: этот костюм только шанс для тебя. Ты ей потом скажи, что ты сын гончара. Обещаешь? Вот и молодец. Беги уже, а то я расплачусь.

— Последний вопрос, — любопытству Астера не было предела, — он что, этот Савва, венецианцем был?

— Ты про костюм? Нет, он грек, как и мы. Но в то время Мальвазия под руку Венеции пошла. Добровольно пошла. Ей турки угрожали. Поэтому Савва заказал венецианский костюм, а не какой-то другой.

***

Когда Астер вышел во двор, Тодор и Коста замерли, напряжённо уставившись на него. И только верный Султан сразу подбежал лизнуть руку. Увидев это, Коста выдохнул:

— Фу-у-у, а я думаю, кто здесь ходит? Никого не было, Султан не лаял и вдруг человек из ниоткуда.

Тодор почесал свою мощную шею:

— Вот так всегда: одни пашут, как рабы на галерах, а другим костюмчики прикупают. Да не просто костюмчики, а…, дьявол, не знаю даже как это назвать, — так и не найдя подходящих слов, он переключился на привычное подтрунивание над Астером: — И как теперь к тебе обращаться? Сир, синьор, ваша светлость?

Астер пока не выбрал для себя поведенческую модель. В новом костюме ему было неудобно и немного стыдно — чужое обличие. Чтобы избежать насмешек братьев он вышел на улицу. Но тут та же катавасия. Соседи не узнавали его, обходя стороной, останавливаясь и провожая пристальным взглядом.

Придётся идти на рынок. На рынке ряженых генуэзцев, венецианцев и прочих богатеньких нобилей, хоть пруд пруди. Там никто не станет на меня пялиться. Привыкну для начала.

Так решил Астерион и двинулся в сторону базара. Но двигаться в таком наряде по гончарному кварталу было крайне непривычно. Пунцовому от стыда парню стало совсем жарко в перекрестии сторонних взглядов. Липкий пот приклеивал к телу чужую одежду. Всё везде чесалось и раздражало.

Фу-у-у, противно-то как! Душно, тесно! Снять что ли всё это барахло? Да, надо вернуться и снять. Всё равно ведь не осмелишься подойти к ней. Да и противно выдавать себя за другого. Всё, возвращаюсь!

Он остановился, как вкопанный, привлекая ещё больше внимания.

Но, чёрт подери, кому какое дело? Я решил познакомиться с Эсминой, и я это сделаю! Так или другим способом, но сделаю. Хотя даже интересно было бы понаблюдать за её реакцией, когда она меня увидит. С другой стороны, она меня уже видела в старой одежде. Это как-то… Видела — ну и что? Родные братья не узнали. Где уж ей, видевшей мельком? Да и не на лицо она смотрела, а на мои штаны и босые ноги. Да к чёрту всё! Иду! И будь, что будет.

И Астер решительным шагом направился к рынку. Для успокоения он твердил себе: «Да и не придёт она сегодня. Ну и ладно. Зато я пересилил себя — попытался встретиться с ней, хотя это далось нелегко».

Но судьба-злодейка видно решила в этот день покуражиться вдоволь. Едва зайдя на базар, Астер сразу же наткнулся на Эсмину. Сердце трепетно забилось, но мужество тут же испарилось. Дав слабину, парень быстренько ретировался за угол ближайшего фондука[20].

Здесь, прислонившись к стене склада, он успокоился. Успокоился и, осмелев, вновь почувствовал непреодолимое желание познакомиться с девушкой. Эсмина была совсем рядом. В окружении подруг она медленно шла по рядам со всевозможными сладостями.

Сейчас она купит и уйдёт. Когда ещё представится новый случай? Чёрт!

Астер стал судорожно подбирать предлог для знакомства. Ничего путного в голову не приходило. Неожиданно судьба сама преподнесла ему повод, который так просто не придумаешь.

Парень заметил, как в хвост девичьей стайки пристроился вертлявый типчик. Он был примерно одного с ним возраста. Типчик этот тоже останавливался у прилавков, пробовал сладости и о чём-то спрашивал продавцов. Обычный покупатель? Не-е-ет, к чему тогда все эти краткие взгляды на девушек? Понравились? Возможно, но он смотрел не на лица и не на фигуры, а на руки. Вот полненькая подруга Эсмины достала из складки платья кошелёк и расплатилась за товар, сунув кошель обратно в потайное место. Парень тут же ловко протиснулся между подругами и, чуть прибавив шаг, двинулся к выходу.

Всё ясно, воришка.

Астер ненавидел эту категорию людишек. Вовсе не потому, что сам часто торговал в лавке отца и ему приходилось постоянно следить, чтобы никто ничего не украл. Он ненавидел их с раннего детства. Даже раньше, с тех пор как впервые открыл глаза.

Астер в негодовании забыл во что одет и зачем пришёл на базар.

Вот почему так? Откуда берутся эти негодяи? Вот мне же и в голову никогда не приходило что-нибудь умыкнуть. Если кто-то терял на моих глазах монету, я всегда возвращал её. Почему тогда эти твари присваивают то, что люди зарабатывали тяжким трудом? Нет, это точно: всё передаётся с кровью. И склонность к воровству тоже. Яблоко от яблони… Надо вернуть кошелёк!

Даже не задумываясь о том, что это прекрасный повод для знакомства, Астер решительно двинулся за воришкой. Им руководило желание немедленно восстановить справедливость.

Карманник сразу прочитал его намерения и припустил со всех ног. Новоявленный «венецианский дворянин» рванул наперерез. Негодяя он догнал уже за пределами рынка. Тот как раз добрался до фонтана у входа в базар. Бежать в обновках было непривычно трудно, но в гончарном квартале никто не бегал быстрее Астера. Настигая похитителя, парень прыгнул ему на спину, и они оба плюхнулись в фонтан. Завязалась борьба. Нешуточная борьба. Поняв, что Астер сильнее и вот-вот выкрутит ему руки, воришка выхватил нож. Пришлось хорошенько приложиться в челюсть, сунуть голову в воду и ждать, когда он совсем обессилит. Вор практически успокоился и уже не пытался освободить руку с ножом от крепкой хватки соперника. Но к счастью для него к фонтану подбежали стражники. Командир ткнул кончиком палаша в спину Астера и приказал:

— Ну-ка, отпусти его. Отпусти, говорю.

Мнимый «венецианец» разжал руки, и воришка тут же ожил: ловко вскочил на ноги и дал стрекоча. Видимо, попадаться в руки стражников он боялся больше всего. Два оргузия бросились в погоню. Командир, поняв, что помог злоумышленнику, по-дружески дал руку и помог Астеру выбраться из фонтана.

— Что здесь произошло?

Запыхавшийся и раздосадованный парень с трудом вымолвил:

— Он украл кошелёк.

— Этот? — указал стражник на красивый женский кошель, покоившийся на дне фонтана.

Блюститель порядка всё тем же кончиком сабли достал предмет из воды и стал рассматривать:

— Он ваш?

Астер отрицательно помотал головой:

— Этот его у девушки украл.

— Вашей?

— Нет. Я случайно увидел.

— Похвально. Вам известно её имя? — получив отрицательный ответ, предложил: — Что ж тогда пойдёмте искать.

Искать долго не пришлось. Девушки сами появились на выходе с рынка. Они беззаботно щебетали, поедая купленные сладости и не замечая стражника и мокрого до нитки венецианца. Астер тут же остановился. Сообразительный стражник понял причину остановки:

— Которая?

Парень указал на полненькую. Командир оргузиев обратился к ней:

— Синьорина, соблаговолите проверить ваши деньги.

Лола сразу не поняла, чего от неё хотят. Когда осознала, похлопала себя по платью и побледнела.

— Не волнуйтесь, — блюститель порядка продемонстрировал кошель. — Вы его ищите?

Девушка обрадовалась и протянула руку. Но оргузий сразу не отдал:

— Сколько в нём было денег?

— Ой! Не помню.

— Постарайтесь вспомнить. Это важно.

— Сейчас, — девушка поджала губу и стала соображать: — Пятьдесят пять…, нет, пятьдесят три аспра.

Стражник вывалил монеты в широкую ладонь и пересчитал:

— Правильно, — он отдал кошелёк хозяйке и напутствовал: — Впредь внимательно следите за своими деньгами. Всего доброго.

— Спасибо вам большое.

— Благодарите вот этого синьора. Именно он догнал воришку. Как видите, — блюститель порядка указал на мокрый вид Астера, — это ему далось не просто.

Стражник удалился, а девушки наперебой стали благодарить бескорыстного героя. Астеру вновь стало неловко. Он пробормотал:

— Ерунда всё это.

— Нет не ерунда, — с серьёзным видом высказалась Кера. — Не каждый на такое способен.

Парень не особо задумывался о смысле сказанного, ожидая услышать главное — голос Эсмины. Не услышав, решил во чтобы то ни стало продолжить беседу:

— На базаре всякий люд. Надо либо ухо держать востро, либо не брать с собой дорогие кошельки.

Эсмина такую явную назидательность восприняла еле заметной ухмылкой.

Ну что ж, пусть хоть так, но она отреагировала на моё появление. Теперь я ни за что не отстану до тех пор, пока ты не заговоришь со мной.

Так они и познакомились. Жаркое солнце быстро высушило одежду и девушки наконец перестали беспокоиться о его здоровье. Астер вскоре почувствовал, что никто не желает с ним быстро прощаться. По крайней мере это хорошо было видно по поведению Лолы и Керы. В их глазах он являлся героем. Настоящим героем.

Они шли вчетвером неторопливым шагом и непринуждённо болтали. У Керы не было жениха. А новый знакомый ей очень понравился: красивый, высокий, стройный и явно благородный. У Лолы суженный был: родители обручили их с раннего детства. Но он ей никогда особо не нравился. А этот! Она не могла оторвать глаз от нового знакомого. К тому же именно ей он вернул украденный кошель. Девушка посчитала это знаком свыше, поэтому в разговоре постоянно брала инициативу на себя:

— Астерион…

— Можно просто, Астер, — поправил парень.

— Астер, вы купец?

— И да, и нет, — обладатель шикарного костюма не был готов к расспросам.

Мнимый венецианец не знал, что ему отвечать. Рассказать, что он сын местного горшечника, как советовала мать, парень, естественно, не мог, понимая, что на этом знакомство и закончится. А врать не хотелось.

— Как это «и да, и нет»? — удивилась Лола.

— Я купец, но в Каффу прибыл совсем по другому делу.

Врать не хотелось. Не хотелось, но пришлось. Получилось это само собой. Пытаясь уйти от расспросов, он погружался в ложь всё больше и больше, выдумывая налету новую легенду жизни. В ход пошли рассказы матери о Савве. Астер поведал историю, связавшую истину с придуманными подробностями:

— Мой отец, как и я, родом из Мальвазии.

— Мальвазии? Что-то знакомое. Где это? — Лола была самой активной и любопытной из подруг.

— Это на самом юге Мореи[21]. Возможно, Мальвазия знакома вам по вину.

— «По вину»?

— Ну, да. Мальвазийское вино славится на весь свет.

— Ты что, не знаешь? — оживилась Кера. — Его в церкви дают для причащения. Это Кровь Господня! — патетически закончила она экскурс в свои познания.

Астерион, судорожно вспоминая подробности рассказа матери, боялся ляпнуть какую-нибудь глупость, способную вывести его на чистую воду. Поэтому говорил медленно, взвешивая каждое слово. Девушки же воспринимали его рассказ, как удивительную историю необычного, загадочного и такого симпатичного иностранца. Кера залипла на его окутанный ореолом таинственности образ сразу и бесповоротно. Тайны и загадки — это её суть, её ипостась. Лоле Астер тоже был явно симпатичен. Только Эсмина не проявила видимого интереса к его особе. Да, симпатичный. Но он не тянул на образ принца из её фантазий. Почему? Никто не знает. Не тянул и всё.

Ряженный в заморского купца врунишка закончил сочинённую историю практически пафосно:

— Отец пропал, но я ведь жив. Мне уже двадцать, — без тени сомнений — врать, так врать — прибавил себе три года Астер. — Я ещё в детстве поклялся, что найду либо самого отца, либо свидетелей смерти. А если найду того, кто погубил его — убью! Для этого я сюда и прибыл.

Астер гармонично вжился в роль, изобразив на лице безмерную скорбь и решимость.

— Какой вы смелый! — восхищённый взгляд Керы был наполнен симпатией.

В уголках красивых глаз Лолы пробилась влага.

К тому времени они добрались до богатых усадеб армянского квартала. Жертва карманника неожиданно предложила:

— Астерион, а что, если вы зайдёте к нам в гости? Мой отец один из самых известных каффинских купцов. Он всё про всех знает. Возможно, и про вашего отца расскажет.

Кера бросила на подругу ревнивый взгляд:

— Твой отец торгует с сарацинами и хурзами[22], а мой как раз с московитами и литвинами. Поэтому ясно, что надо идти к нему.

Предложения девушек не обрадовали Астера: снова будут расспросы, снова надо будет изворачиваться и лгать. Вот если бы такое предложение поступило от Эсмины, он бы сразу согласился. Но она молчала. Поэтому парень наморщил лоб:

— Нет, это неучтиво. Только познакомились и без приглашения хозяина явиться в дом. Нет, не сегодня.

Кера расстроилась, но всё же не стала настаивать:

— Хорошо, я сама расспрошу отца, — она в раздумье закусила губу, но улыбка тут же озарила её миловидное личико: — А где я смогу поведать вам о его рассказе? Где мы встретимся?

Это была вполне естественная лазейка для продолжения отношений. Астер призадумался — а правда, где? Встречаться с Керой не входило в его планы. Но вдруг и Эсмина придёт? И он предложил:

— А что, если завтра в два часа на пристани возле Доковой башни?

— Я обязательно приду.

— И я, — твёрдо кивнула соперница Керы.

— А вы? — обратился псевдокупец к Эсмине.

— Посмотрим, — неопределённо дёрнула плечиками гордая красавица.

Дом Эсмины был чуть дальше, чем дома её подруг. Проводив Керу и Лолу, Астер вызвался довести до дома и ту, ради которой он затеял всю эту авантюру с переодеванием. Но она отрезала:

— Я прекрасно знаю дорогу. Здесь безопасно. Прощайте.

Девушка развернулась и, не оставив никакой надежды на новую встречу, стала удаляться. От безысходности у юноши застучало в висках.

Ты так мечтал остаться с ней наедине! И вот она уходит, а ты не знаешь, как её остановить. Ты пылаешь страстью. А она так холодна. Так холодна, что не хочет видеть тебя. Так холодна, что не хочет слышать тебя. Ты так мечтал быть рядом! Но мечта тает, словно утренний туман. Тает прямо на глазах. И ты ничего не можешь сделать.

Сжавшимся в комок сердцем Астер ощутил, что это самый главный момент в его жизни. Главный шанс, который может больше и не представиться. При подругах невозможно навести мосты к её мыслям, к её мечтам, к её душе… к её сердцу.

Она сейчас уйдёт и все твои грёзы разобьются, как упавший на тротуар кувшин.

Отчаявшись, он послал вдогонку слова, незнамо как вспорхнувшие с тяжёлого как гиря языка:

О, если бы так сладостно и ново

Воспеть любовь, чтоб, дивных чувств полна,

Вздыхала и печалилась она

В раскаянии сердца ледяного.

Чтоб влажный взор она не так сурово

Ко мне склоняла, горестно бледна,

Поняв, какая тяжкая вина

Быть равнодушной к жалобам другого.

Подействовало — Эсмина замерла. Это был выстрел прямо в сердце. Впрочем, почему сразу в сердце? В мозжечок. В его центр, отвечающий за увлечения, интересы, привязанности. Стихи были произнесены чувственно, без тени фальши. И это ей понравилось. Ловко развернувшись на каблуках, она взглянула с явным интересом на того, кто минуту назад казался сирым и убогим. Вздёрнув голову и приподняв веки, спросила осторожно, словно желая проверить, что не ослышалась:

— Вы знаете Петрарку?

Астер сразу успокоился. Он понял, что сделал в своей жизни самый меткий выстрел. Точно в яблочко!

Вместо ответа венецианец сделал шаг навстречу и улыбнулся, больше сердцем, чем губами:

Настолько безрассуден мой порыв,

Порыв безумца, следовать упорно

За той, что впереди летит проворно,

В любовный плен, как я, не угодив, —

Что чем настойчивее мой призыв:

«Оставь ее!» — тем более тлетворна

Слепая страсть, поводьям не покорна,

Тем более желаний конь строптив.

Они подошли друг к другу достаточно близко, чтобы можно было прочитать все мысли на лице. Эсмина улыбнулась, констатировав с большой долей удивления:

— Вижу, знаете. У вас есть любимые стихи? Какой сонет запал вам в душу?

Не отрывая глаз от предмета своего воздыхания, юноша прочитал любимые стихи, усилив подачу вкрадчивыми оттенками голоса:

В прекрасные убийственные руки

Амур толкнул меня, и навсегда

Мне лучше бы умолкнуть — ведь когда

Я жалуюсь, он умножает муки.

Она могла бы — просто так, от скуки —

Поджечь глазами Рейн под толщей льда,

Столь, кажется, красой своей горда,

Что горьки ей чужого счастья звуки.

Что я ни делай, сколько ни хитри,

Алмаз — не сердце у нее внутри,

И мне едва ли что-нибудь поможет.

Но и она, сколь грозно ни гляди,

Надежды не убьет в моей груди,

Предела нежным вздохам не положит.

Эсмине понравился выбор Астера. В ответ она продекламировала свой любимый сонет:

Прекрасные черты, предел моих желаний,

Глядеть бы и глядеть на этот дивный лик,

Не отрывая глаз, но в некий краткий миг

Был образ заслонен движеньем нежной длани.

Стихи и тишина. Угомонились птицы. На улице пустынно. Закат сулил прохладу…

***

Часов не наблюдая, они бродили по улицам родного города. Бродили, активно обмениваясь книжным багажом. Багажом внушительным для этих юных лет. Эсмина получила замечательное домашнее образование. Отец не жалел средств на лучших преподавателей. Что говорить об этом, если все учителя дочери были приглашены им из Генуи и Константинополя. К тому же в доме Тер-Ованеса была богатая коллекция книг, которой могли позавидовать многие владыки мира. Эсмина обожала эту библиотеку. Да, здесь было много религиозной литературы и научных трактатов, но изящная словесность всё же преобладала.

Астериона научил читать дед. Вкупе с древнегреческими мифами, рассказываемыми Власием, чтение вызвало у внука неутолимую жажду знаний. Вот только читать в доме Христодула и Биаты особо было нечего. Только полуистлевшее Евангелие, традиционно передававшееся от отца к сыну. И всё. Астер осилил его ещё в семилетнем возрасте, проявив при этом необыкновенно цепкую память. Мальчик наизусть мог продекламировать большие куски религиозных текстов, совершенно при этом не сбиваясь. Это сразу же превратилось в традиционный домашний «аттракцион», когда гостям демонстрировались восхитительные способности малолетнего вундеркинда.

Далее его тягу к чтению поддержал Анчилотто. Анчилотто служил помощником массария и отвечал за качественное и своевременное исполнение заказов курии. Из-за этого он часто бывал в мастерской Христодула. Анчилотто отличался невероятной худобой и тщедушными габаритами тела. Про таких говорят «не в коня корм». К тому же он был ленив, безынициативен и крайне неопрятен. Другие при таких «достоинствах» обычно проявляют тягу к вину и падшим женщинам. Но ни тем, ни другим Анчилотто особо не отличался. Зато у него был другой грех — он был книгоедом. Стоило ему на глаза попасться новой книге, и он уже не мог ничем другим заниматься, пока не проглотит её. Но так как в рабочее время на глазах руководства этого делать было нельзя, субтильный хитрец придумал простой выход. В конторе он говорил, что идёт по делам, а сам шёл в дом Христо, где ему никто не мешал. Здесь с книгой в руках он либо валялся на широкой лавке, либо сидел на кухне, уплетая пирожки, которые запивал парным молоком, либо густым взваром. Биата, глядя на худышку-гостя, всегда жалела его и подкармливала. Бывало, она говорила: «Хватит питаться одними книгами! Лучше съешь мою булочку». Возможно, в благодарность за это Анчилотто научил Астера читать на языке латинян. Затем он стал приносить ему книги. Правда, за чтение брал с Астера по десять аспров в месяц. Парню приходилось по ночам делать дополнительные кувшины и втихаря продавать их соседу-горшечнику. Отец об этом не знал, иначе бы очень ругался. Сын, хотя и лепил горшки не хуже его, но не имел права их продавать. Чтобы иметь такое право цех горшечников должен был принять Астера в мастера. Отец не ведал о маленькой тайне сына, а менее мастеровитый сосед помалкивал, скупая по бросовой цене добротные кувшины.

В общем, в багаже Эсмины и Астериона были десятки, если не сотни прочитанных книг.

Бессистемно бродя по мостовым Каффы, они с упоением делились яркими сюжетами и живописным описанием главных героев. Особый восторг юных книгочеев вызывал факт прочтения одних и тех же книг. По поводу этого были и споры, и полное согласие в оценке того или иного персонажа.

Когда часы на башне Криско пробили половина восьмого, Эсмина попрощалась и, весело махнув напоследок рукой, скрылась за воротами усадьбы.

Астер был абсолютно счастлив. Он навёл мосты.

Вот так! Так!!! А старшие братья насмехались надо мной, называя книжным червем. Нет, знание — это всепобеждающая сила!

Парень почувствовал небывалый прилив энергии, тело казалось невесомым. Ноги легко несли незнамо куда, непроизвольно делая при этом невообразимые па. Сердце колотилось, душа ликовала. Астер с нетерпением ждал наступления следующего дня.

[1] Мелкая серебряная монета, выпускаемая турками и крымскими татарами. Татары и турки называли её «акче». Аспр — это греческая калька названия тюркской монеты (акче — белая). Каффа (Феодосия) имела собственный монетный двор, печатающий аспры

[2] Генуэзское название Крыма и других территорий Северного Причерноморья со времён Хазарии.

[3] Представитель знати в Генуэзской республике и в Древнем Риме.

[4] Титул «карачи» принадлежал наиболее влиятельным татарским бекам, имеющим собственные улусы. Соответствовал титулу «визирь» в других восточных странах. Карачи-бек, глава знатного рода Ширин. По значимости второй после хана человек в иерархии крымско-татарской знати.

[5] Лат. «protector» — покровитель, защитник, попечитель интересов.

[6] Генуэзское название Судака. Русские называли этот город Сурожем.

[7] То же, что «Святого Георгия»

[8] Конная охрана.

[9] Так генуэзцы называли князя Феодоро Исаака.

[10] Магомет Завоеватель (Мехмед Фатих), султан Османской империи. Правил с перерывами с 1444 по 1481 год.

[11] Одно из обобщённых названий славян в Средневековой Европе.

[12] Венецианские дукаты, как и флорентийские флорины, являлись крупной денежной единицей Средневековья. За один дукат давали примерно 60 аспров.

[13] Башня, цитадель, родовой замок.

[14] Голубка, в переводе с армянского.

[15] Влад Дракула, господарь Валахии до 1476 года.

[16] Ныне развалины замка с венчающей его башней известны, как башня Чобан-Куле на мысе Башенный (в 5 км от села Морское).

[17] В Средние века в Европе аргузиями (аргузинами) звали корабельных надсмотрщиков, следящих за порядком на рабских галерах.

[18] Монемвасия, древний город на самом юге Пелопонеса. Славится всемирно известным сортом вина «Мальвазия».

[19] Митрополит всея Руси в 1408-1431 гг. По происхождению грек из Мальвазии.

[20] Капитальное торговое место, караван-сарай, торговое здание со складом.

[21] Общепринятое средневековое название Пелопоннеса (с 10 по 19 век), скорее всего славянского происхождения.

[22] Грузинами. Возможно, этот этноним является отражением того факта, что грузинами долгое время правили курдские династии.