Бактерия

Лекции профессора микробиологии Сорокина АП, у студентов особой популярностью не пользовались. Постоянно присутствовали лишь около десятка- другого студентов, постоянно сменявших друг друга и приходивших вовсе не из любви к науке, а пересидеть время, уткнувшись в свои гаджеты.

Профессор иногда даже сомневался, что они понимают, где находятся, не говоря о том чтобы вникать в суть лекции и ещё больше сомневался, что знают профессора не то что в лицо, но хотя бы по имени.

За десятки лет работы, он привык к этой текучке лиц студентов и относился по филосовски, но никак не мог смириться с этим, как с естественным течением в своей жизни.

Поначалу его стало охватывать чувство собственной ненужности и бесполезности. Эти приступы, мимолётные, со временем превратились в навязчивую идею безвозвратно уходящего времени и упущенных возможностей . Профессор стал искать спасительный выход из душившей его чёрной хандры безысходности.

Одним, ничем непримечательным днём понимание, что его никто не слушает, а если и слушают, то в пол уха и то по чистой случайности, обрело иной смысл.

Зачеты студенты сдают почти без его вмешательства, всё что надо находят в нейросети- незачем голову забивать ненужной информацией и сложными понятиями.

Заявления о бессмысленности вообще ходить в университет, когда давно все уже учатся онлайн и что учителя- пережиток прошлого и чистой воды анахронизм, звучали на каждом углу.

Так что он, как человек с пытливым умом, не покривив душой принимает решение использовать лекции под свои изыскания. Отдельные фразы имеют почти общий смысл и верят ли кому из слушателей придёт в голову связать все воедино..

Урок давно начался и как обычно по аудитории перемещались студенты, то заходя, то покидая её. Сорокин, не обращая внимания, непримечательно вел на доске записи, рисовал схемы, изредка обращался к студентам, но чисто риторически.

За последние два года ему никто из студентов не находил, что ответить, поэтому, когда из аудитории ответили, профессор механически отвернулся обратно к доске, но вопрос настойчиво повторили:

-Антон Павлович, объясните пожалуйста, о чём ваша лекция?

Сорокин медленно обернулся.

-Простите, не понял вопроса?- Поправляя очки он пристально вглядывался в зал, пытаясь идентифицировать вопрошающего.

-Антон Павлович, я перед вами стою.

Он опустил взгляд и уставился на Декана университета. Высокую, в строгом костюме, стройную женщину средних лет.

Ему было трудно переключиться, а понимание, что он попал в щекотливую ситуацию никак не приходило.

-Повторяю,- произнесла женщина,- Объясните, о чём ваша лекция?

-О бактериях и их свойствах,- пожал плечами преподаватель.

-Тогда в каком учебнике или справочнике сказано, что бактерии обладая собственным сознанием являются исполнителями воли злого разума? В какой главе говорится, что бактерии внушают и диктуют людям свою волю через синтез и микрообмен веществ, выделяя особые токсины?

В гробовой тишине было слышно, как профессор сглотнул, вызвав этим довольный гул и только сейчас обратил внимание, что аудитория непривычно переполнена.

"Когда они набежали?" -беззвучно, одними губами произнес профессор.

В немом изумлении Сорокин бегло глядел по переполненному залу и не находился что ответить.

Нарастающий гул шепота и сдерживаемых насмешек, в его адрес, сдерживало присутствие декана.

"Злобный пчелиный рой"- пришло на ум весьма удачное сравнение.

Он неожиданно осознал, что взмок. Ему стало душно и захотелось на воздух. Окна плотно закрыты, их казалось никогда не открывали. Мутные, с потеками уличной пыли, они, казалось сговорились с окружающими и ещё больше посерели от налипшей грязи. Или это уже в его глазах потемнело.

Он качнулся.

В судорожной попытке снять навалившееся удушье потянулся расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, но пальцы нашли только широкий ворот свитера и давно небритую шею.

-Вижу, что вам нечего сейчас ответить.

Профессор только неопределённо дернул подбородком. В горле застрял предательский ком.

-Как найдёте необходимые объяснения зайдите ко мне. Рекомендую не тянуть и сделать это в ближайшее время.

Её тон, не терпящий возражений, холоден и безучастен, как у прокурора звучал словно вердикт.

Перед глазами Сорокина плыл мир разноцветными кругами. Женщина стоящая перед ним, казалось отдаляется всё дальше, а голос её всё глуше и тише. Спасительный разум заблокировал понимание происходящего и перешёл на автопилот.

Следующие события смазались в одно мгновение и лишь когда он вышел на улицу, прошёл несколько кварталов, знакомым изученным маршрутом, поднялся по знакомым ступеням, опираясь о металл ледяного поручня, открыл тяжелую деревянную дверь и вошёл внутрь, лишь тогда автопилот покинул его и включилось понимание.

Кафе было пустым, как и всегда в это время.

До ланча, когда местные офисные работники шумной толпой займут все столики ещё час. Раньше он всегда старался уйти до того, как начнётся столпотворение, а сейчас..
Заказав себе солёных крекеров с чаем, крепким и не в меру сладким, он встал перед выбором столика. Ему всегда нравился этот момент. Наверное больше, чем сочетание солёного со сладким, когда солёный крекер растворяется в сладком, крепком чае изменяя вкус.
Выбор столика имел особое эстетическое, даже ритуальное значение.

На этот выбор влияло его настроение и общую атмосферу необходимо было подогнать под это состояние. Всё должно отвечать внутреннему ритму, состоянию души, её тональности, чтобы не нарушать его .
Когда хотелось погрузиться в грустные воспоминания или обдумать печальное известие, как недавно, когда он узнал от отца, что умерла его любимая собака. Тогда он целую неделю выбирал столик в дальнем углу и коротал там время, предаваясь приятным с примесью грусти утраты воспоминаниям.
Когда влюбился в незнакомую девушку, с которой в течении целой недели вместе проезжал несколько автобусных остановок и провожая взглядом, когда та выходила, каждый раз планировал, что заведёт с ней разговор, представлял какая она чудесная, добрая и весёлая. В какой-то момент он даже решил для себя, что это судьба.
Тогда его выбор пал на столик у стены с окном по правую руку, из которого открывался вид на цветущий полисадник на соседней улице. Он удобно распологался за ним и растворялся в своих мечтаниях.
А когда, взвесив все за и против он всё же решил во что бы то ни стало подойти к ней-девушка больше не появилась на этом маршруте никогда.
Тогда он в грусти приходил в это кафе, садился за столик у стены и окошком по левую руку, как символ обратной стороны медали и созерцал транспортный поток..
Сейчас он стоял перед выбором, какой столик отзовётся в его сердце большей симпатией? какое настроение сейчас будет доминировать над ним? и не дождался ответа.
Его большое чувствительное сердце молчало. Молчали желания, предпочтения, так же как и нежелания. Внутри было ровно и тихо.
Тогда его взгляд упал на центральный столик.
Он никогда раньше не садился по центру. По большей части "жался" по углам. А сейчас..
Он не знал, ни чего он хочет, не понимал и своего настроения. Ему не было ни грустно, ни одиноко, он не чувствовал ни отчаяния, не испытывал и какого-либо сожаления или разочарования. Его настроение можно было бы назвать бесцветным, но и это не так. Ему было плевать.
Впервые за долгие годы, что он приходит в это кафе, а может и больше, ему было абсолютно всё равно. Его нисколько не интересовал выбор, и чай с крекером его тоже не вдохновляли на вкусовые радости. И заказ он сделал скорее по привычке, чем по осознанному выбору.
Зал медленно наполнялся людьми. Работники из ближайших офисов стекались на обеденный перерыв. Кто по одиночке, кто парами, кто шумной, весёлой компанией.
Сорокин всегда избегал этого шума и столпотворения. Оно мешало ему, оно вторгалось в его мир, нарушало порядок мыслей и покой. Его личный внутренний покой. Но не в этот раз.
Он сидел по центру, окружённый массой снующих людей. Иногда его задевали. Движение проходило от столиков к буфету и от буфета к столам, через центр, где сидел он.
Двигались со скрипом о пол стулья, стучась спинками. Гремела посуда; ложки, стаканы, тарелки. И всё это, сопровождал, как рой пчёл, гул голосов. Почти неразборчивый шум менял тональность от шелестящего осенними листьями в парке, до треска еловых сучьев. Из него иногда прорывались громкие отдельные фразы и смех, но спустя мгновение все вновь погружалось в общий монотонный гул.
Это напомнило ему движение волн. Он вспомнил что давно не был на море. А может вообще никогда не был. Сейчас это уже не имело значения Сорокин погрузился в окружающий шум.
Впервые за долгое время он наконец испытывал абсолютный покой, который он так оберегал и к которому стремился.
Легкая усмешка одёрнула щеку.
Он с отчетливой ясностью понял, что всё это время, оберегал свою тревогу и беспокойство, но уж точно не покой. Его постоянно переполняла озабоченность и переживания, он с упоением растворялся в этом истязании самого себя. И для этого требуется особое условие- для этого ему нужно уединение и чтобы никто не нарушил его сладких мук.
Но его ли это наслаждение?
Задавался он сейчас вопросом.
Он ли это упивается собственной ничтожностью своего существования?
Сейчас, сидя в гуще снующих людей, Профессор испытывал больший покой и тишину внутри себя, чем когда-либо.
Его губы растянулись в улыбке. Почти мечтательной, как у ребёнка беззаботной и бесхитростной.
Взгляд обрел ясность. Карие глаза сверкнули забытым блеском.
Его больше не беспокоила его серая жизнь. Она больше не серая. У него есть цель. У него есть вопросы, ответы на которые он готов получить в любом случае. В должности профессора университета или сторожа, того же университета- всё равно. Это больше не имело значения.

Величественный ряд сторожевых колонн позади.
Размашистым шагом, профессор Сорокин поднялся по белому мрамору лестниц к светлому просторному вестибюлю, задержался на мгновение у разветвлений уходящих в темноту коридоров и направился дальше, казалось по самому тёмному и зловещему, в дальний конец этажа.
Гулко отржались от стен шаги.
Их сопровождало эхо навязчивых голосов-голосов сомнения и чувства неминуемого поражения. Плотной завесой окружили было разум и обволокли его, словно бестелесные тени.
Сорокин остановился у двери с черно-золотой табличкой "деканат".
В стремлении ли отогнать морок, по наитию или из теснивших его голову сомнений, профессор неожиданно громко постучался.
Чеканным эхом ответили пустынные залы.
Сметаемые этим поступком сомнения рассеялись и разлетелись, растаяли, растворились, как и не было их.
Не дожидаясь ответа, подстегиваемый страхом упустить момент, может собственной храбрости-может неожиданности, профессор уверенно взялся за теплую рукоять бронзы, повернул мягко ручку, открыл и вошёл внутрь.
Помещение кабинета оказалось простым, самобытным и при этом достаточно светлым и просторным.
Мягко щёлкнул за спиной дверной замок.
Мрачный коридор остался ждать за дверью.
Весенняя свежесть помещения обескуражила озадачив и обезоружив.
Он огляделся.
Тишина помещения не угнетала и не создавала впечатления скрытой угрозы или страшной тайны. Всё было просто и как-то даже уютно.
Его запал и решимость неумолимо сходили не нет.
Спустя минуту стояния столбом, так и не решившись сделать и шаг от захлопнувшейся двери, он уже не понимал, что тут делает и зачем пришёл..
Ворвался к декану!
Для него это было немыслимым поступком.
Вот он пришёл, и дальше что?