Балерина и дикобраз

Балерина, Дикобраз, я.

Привет. Я Никита, и хочу рассказать вам историю. Мне 22 года, психолог по диплому и, как оказалось, по жизни. Тот самый кадр, который в пять лет крутил пируэты, в восемь пошёл ломать руки на самбо, а теперь ковыряюсь в мозгах у окружающих. У меня всё ок, батя слился давно, и мне норм.

Мама — мой первый кореш, без базара. Лена, 42, балерина, рулит танцевальным колледжем, вечно мне: «Держи спину, Никитос!» Всегда была за меня горой: «Хочешь балет — танцуй, хочешь бороться — иди, главное, чтобы глаза горели.» Только свои она давно потушила. После развода пятнадцать лет одна, хотя мужики вьются пачками. Я ей: «Мам, харэ загоняться, давай жить уже!» А она улыбается, а в глазах пусто. Танцует, пока ноги не отвалятся, или сидит с этими СИОЗСами, чтобы крышу не снесло. А я смотрю и не въезжаю: маман, определись уже! Всё ищет «того, с кем будет не одна».

Всё закрутилось в 21-м. Мне 18 стукнуло. Мама, как легенда, подарила хату в спутнике — наследство от бабки. Обживаться пора, поехал шкаф заказывать в мебельный цех, кореша посоветовали. Приезжаю, жду конструкторов. И тут он — Саша. На дикобраза похож. Не, внешне вполне даже в мамкином вкусе, будь понта побольше. Внутри что-то. Режет ДСП на станке монструозном, весь в мыле, таскает листы, каждый весом с мои амбиции. Пока я ждал, трём с ним — десяток порезал, по тележкам раскидал и ноет: «Я творческая личность, а приходится этой фигнёй страдать.» Но двигается технично, как мамка на сцене, вроде играет. Я думаю: нестыковочка, дайте мне этот феномен на разбор!

Начальство орёт, он фигачит, я б после первого листа свалил домой. А этот ещё и гулять любит. Пешком три километра через лес, бананы в уши — и гоу. Я, вместо того чтобы оплатить шкаф, взять убер и слинять, сам напросился его проводить — зачем, я ж не дурак? Оказалось, в одном спутнике живём. Слово за слово — и понеслось.

Саша — ходячий кейс для психолога, только наоборот. Сам себе диагнозы клеит: «чуждость» — чужой везде, «стыд за тело» — слабак всю жизнь. Вываливает мне это на блюдечке с видом: «Учись, пацан, как не надо жить.» И цепляет, зараза! Сторонний чел, а печётся как кореш.

Я ему: «Эй, это я психолог, я должен тебе мозги вправлять!» А он: «Я что, зря это всё терпел? Поищи, кто тебе так выложит. Сравни со своими книжками — это калибровка называется.» Другой бы нытьём давил, а этот с ухмылкой свои косяки в уроки превращает. Короче, засада, но я сам влез!

И чем дальше с ним тёрки, тем больше цепляет: открытостью своей, этим его «я слабак», за которым что-то такое, от чего мозг закипает. Перетёрли по дороге за жизнь, и тут у меня чуть третий глаз не открылся.

Спрашиваю: «А успехи есть?»

Он: «Да фигня…» — и перечисляет. В полтос учит программирование, на велике гоняет под музон, настолки клепает.

Я: «Слушай, это ж бомба!»

А он: «Толку-то? Произвести мало, надо продать.» Тоска в голосе, аж мурашки.

Я не сдаюсь: «Как обживусь — покатаем, настолки покажешь.» Чёрт меня дёрнул, но сразу представил: мы вчетвером — я, Аня моя, мамка и Саша — игру раскладываем. До спутника вместе доехали, телефонами обменялись — разъехались.

Мамка, тумба и облом.

Я с мамой на связи, на выходных к ней в большой город мотаюсь, тусим вместе. Она у меня весёлая, заводная.

Звоню как-то: «Танцую, сынок, через полчасика!» А я знаю: если танцует — очередной ухажёр в топку. Ну что ж ей так не везёт? Я, может, и пошёл в психологи, чтоб таких вытаскивать, но для своих девчонок я просто пацан.

Месяц, походу, прошёл. Телефон посеял, с Сашей контакт потерял. Маме с нового перезвонил, но про дядьку что говорить, если номера нет? Так и повисло.

Мама, как ухажёры достанут, валит ко мне в спутник, отвлечься. Играем в «Ассоциации», «Крокодил» — она его обожает. Показывает так, что прям огонь, всех моих корешей уделывает. Сидим в выходной, жрём, я ляпнул: «Был у меня знакомый, настолки разрабатывал.» И выложил все его «диагнозы» по полной — слабак, чуждость, всё как есть, типа «твои хахали еще ничего, ты еще перебираешь. А тут — этот феномен».

Я ж типа подколоть хотел! А маму — как подменили! Глаза горят: «Поехали, теперь мне тумбу закажем, хочу глянуть!»

Я: «А как же твои понторезы с баблом?» Она: «Павлины. Ножкой вот так — тянет носочек, чуть покачивая, — и цветы тебе, подарки, готово! Тоска!» Я не врубаюсь, но молчу — у нас дома и шпагат за салатом норма, горжусь: другой такой мамки нет!

Она платьице летнее накинула, балетки, без макияжа — типа простушка. Но маме понты не нужны, она любого черта батманом охмурит! Артистка, контрасты, сюжеты. Мои байки её зацепили, я ляпнул, а она как с цепи.

Приезжаем — а его нет, уволился. Мужик на месте: «Работу поближе нашёл, здоровье подвело,» — а сам слюни пускает, мамку разглядывая. Она: «Ничего не берём!» — и погнали ко мне в спутник. Дома чаю попили, она опять таблетки глушит, глаза потухли, я её обнимаю: «Мам, нафиг тебе этот не пойми кто, забей!»

А что, так можно было?

А потом началась война. На ковид все резко забили. Мама ещё прикалывалась: «А что, так можно было?» Первые полгода ходили как в тумане, а потом привыкли — ну а что делать? Война — это надолго, чтобы там про 2-3 недели не гнали. Россию я на карте видел. А жизнь продолжается! Военкомам не интересен, учусь, не парюсь.

Народ начал покатушки мутить. Я к местной тусовке прибился — че дома сидеть? Гоняли в веломагаз, а там решили не просто чинить, а ещё и катать. Я такой: «А что ж так?» А мне: «Да у нас новый механик, теперь времени больше!»

Приезжаю за запчастями, и тут — бац, знакомый силуэт! Саша выгружает велики из буса, тащит на склад, будто в качалке жил. Двигается, как мамка, но не в пластике сходство, в ритме! Я чуть байк не выронил:

«Привет-привет! Ты как здесь, ты ж мебель пилил?»

Он: «Так я на мебелку поближе перешёл, а война началась — закрыли. Пришлось хоть куда-то, а велики я с детства люблю. 4 колеса возят тело — 2 колеса возят душу!»

Думаю: мамка тоже на великах летает, и про душу вспоминает. Но молчу.

Разговорились. А он мне: «Горе у меня, Никитос, у мамы рак, всё в больницах, работу дважды менял.» Глаза потухли, как у мамки после ухажёров.

Я в ответ: «Слушай, я твой номер потерял.»

Он: «Тогда найдёмся.»

Я: «Да,» — говорю. Это что, судьба, что ли?

Только с учёбой напряг, не срослось сразу созвониться. А маме я не стал рассказывать. Ну серьёзно, прикинь: балерина с её движем — и веломеханик! Да вы гоните! Не в мою смену такое лепить.

Ремонтопито.

Новый гад движ принёс. Лето. Мама послала очередного клоуна — нервы на пределе. А тут и батя вылез, видно решил не по адресу из-за войны пожить:

«Давай мириться!»

Она как скала:

«Я ради тебя карьеру сгубила, в 19 залетела, приму упустила, а ты меня на эту гимнастку променял, когда я с детём осталась? Да ни за что!»

Он: «Ты ж без мужика и дня не протянешь!»

Она: «К кому всё время бегал — там и решай. А идею фикс свою, тройничок с этой выдрой — вообще забудь. С сыном общайся, если хочешь, а из моей жизни — вон! Мне не твоя карьера и бабы нужны, а мои чувства.»

Но со мной он не рвался тереть, как и всегда. Я ж «не по его стопам пошёл», от балета слился — не достоин их величества.

Я после этого в сумраке, знаю, он её никогда не понимал. Но я ж не зря штаны в колледже протираю, раскопал: её гиперсексуальность — костыль от одиночества, а не тяга к каждому столбу. Только тот, кто её прочувствует, даст ей что надо. Курсовую по этой теме писал, но диагноз — пустой, пока нужный чел не найдётся. А она опять таблетки глушит.

Размышляю, иду в магаз за цепью. И тут снова Саша! Таскает коробки под дождём, мокрый весь, но пашет, как конвейер, и ещё покупателям что-то втирает. Рядом собака здоровая дворовая лежит, мокнет.

Он её гладит: «Ты моя ремонтопитоша!»

Я: «Кто?»

А он: «Питомец ремонтной мастерской. Ремонтопито!»

Я: «А ты моложе стал, что ли?»

Он: «Работа на свежем воздухе.»

Я понимаю, что правда, но поддернуть — моё: «Не, ты бессмертный походу, меч прячешь где?»

Он так, неловко: «Ого! С каких пор молодняк ‘Горца’ смотрит?»

Я: «С Аней смотрел по приколу,» — говорю. Реакцию его не понял. А Сашка плечами повёл, как мамка, когда виновата. Феномены ходячие. Оба. Я чуть цепь не выронил — этот «не герой» че, теперь мой герой?

Предлагаю: «Слушай, давай на великах прокатимся?»

Он: «Окей, через недельку. А как твоя психология?»

Я: «Норм, но практики мало, все по норам сидят.»

А он: «Бери мои рассказы, копай, ставь диагнозы. Потом по местам из этих историй поедем, перетрем.»

Я на седьмом небе, читаю его тексты, как зубрила. Цепляют до мурашек — диагнозы мелочь, но он к своим косякам серьёзно.

Ценой всего.

Приезжаю к маме, сижу, грызу Санино чтиво, оторваться не могу.

Она: «Ты не читай, ты жуй! Я тебе сама готовлю, не твои полуфабрикаты.»

Я: «Мам, тут обнять и плакать!» И ляпнул: «Саша снова в игре! Рассказы мне дал, покатушка намечается, а собаку ремонтопитошей зовёт.»

Да кто ж знал, что это её опять цепанёт? Питоша! Я б ржал, а она че, про одиночество поняла? Реально?!

Вцепилась в мой тел: «Дай рассказы!» И до утра читала, пока я спал. Ядрён батон! Говорит, таблетки не пила. Глаза горят, как давно не видел. Я понял: капец подкрался незаметно, я ляпнул, а она: «На выходных веди меня в мастерскую, хочу его увидеть.»

Едем ко мне, чтобы завтра туда заскочить — мне вел подшаманить надо. Да и её двенадцатискоростную "ракету" посмотреть, я его к себе в спутник забрал, чтоб не пылился.

Едем, а я её пугаю, чтоб не западала: «Мам, когда с ним общаюсь, мурашки по коже. Будто Танос в лохмотьях хочет доказать, что он лузер. Отмазки его: ‘Да я не подтянусь ни разу, чему научу? ’ Жду, когда блеснёт перчаткой и скажет: ‘Всё разрушил? ’ — ‘Всё’. — ‘Ценой чего? ’ — ‘Ценой всего’. Брр, жуть.»

А она ведёт машину и нараспев: «Ценой… всего…»

Не врубаюсь, что творится.

Превед!

Паркуемся, маман аж замерла — я ж подробности похерил. Странно, что она не выпытывала, будто внешка ей до лампы. А за ней всякие бегали, не привыкать. Саша старше мамки, но не критично. — 180+, не качок, но и жирка почти нет. Строен, подтянут, двигается, как чёрт на стероидах, и в такт, под музон! Как она, когда её никто не видит. Мазафакенщет! Куча коробок с великами — пот градом, улыбается. Бумбокс его орёт — прогрессив транс, мама такое любит! Я стою, как дурак, и не верю — мурашки по коже от этого вайба. Это что, мой косяк их свёл? А он ещё не знает, что встреча дышит ему в затылок!

Мы ему: «Привет!»

Он: «Превед!»

Мама ржёт будто мелкая, а я стою, как лох, — не врубаюсь в этот «превед».

Он мне: «С сеструхой познакомить решил? Меня Саня зовут.» И лыбится ей, как Гай Фокс.

Комплимент уровня «Бог», но без выпендрёжа — будто не верит, что ему такое счастье выпало. Или тупо вызов кидает. Но Саня в канистру с бензиком спичку кинул. Где вызов — там мама!

Она сразу: «О, а что за трек? Люблю, когда ритм цепляет!» — голос ниже, с хрипотцой. Будто её ритм в его движении. Я офанаревший. А потом — бац, ножку на перила, типа шнурок завязать. Сама в плие, спина прямая, шея изогнута — грация на миллион.

Саша тёмные очки опускает, гайки крутит. Бросает: «Осторожней, девушка, тут живые люди работают!» То ли вход загородила, то ли поза зашла — фиг поймёшь.

Маме комплиментов разных сыпали, но тут — глаза как полтинники, светятся. Растерялась, но быстро в позицию вернулась. Я стою, как лох, это что, мамку отделали?

Запчасть купил, говорю: «Рассказы прочёл, выводы сделал, жду пояснительную бригаду.»

Он: «У Лены велик есть?»

Я: «Да.» Он: «Тогда презент: ей — мигалку, тебе — ключ. Только не перепутай!»

Мама улыбнулась, а я опять не врубился. Их диалог — как шифр, нихрена не понятно.

Он: «Как учеба?»

Я: «Все по норам сидят, работы не видать.» В будущее показывает: «Ничего, после войны попрут обиженные и оскорблённые. Озолотишься! Я в тебя верю.»

Я: «А где практику брать?»

Смеётся: «Рассказы получил — тренируйся, лучше, на них!» — и пальцем назад тычет.

Мама в смех, а я думаю: что смешного-то? Это что, я их поженил? Но это их выход, пусть играют.

Попрощались типа не при делах: «Всё, до скорой покатухи!»

Едем назад. Спрашиваю: «Что за ‘превед’?»

Она: «Прикол из нулевых, превед-медвед. Остальное — из старых комедий». В контексте рассказала — и я хохотнул.

Но она молчаливая, сосредоточенная, флирта как не было.

«Чё, мам?»

Она: «Так спокойно мне ещё не было.»

Я выдал: «Ты чё, втрескалась?»

А она: «Это другое. Мой шарм об него разбился, но это освобождает. Езжай с ним, потом расскажешь.»

Я: «Серьёзно? Окей, держись.»

А сам думаю: её флирт об него раскрошился, а она счастлива? Садо — мазо у нас еще не было. Чую, пояснительная бригада мне светит.

Антидепрессант.

Покатались мы с Саней в большой город и назад. По рассказам он всё разложил: где правда, где лохом был. «Не живи так, когда полюбишь,» — говорит он, — «а то и тебя в чьей-то жизни будет слишком много.»

Он к чуваку заходил, я подождал. Потом с знакомой по парку полчаса бродил, ностальгировал. Я в магаз свалил — их дела. Ничего особенного.

Потом сидим, подкалываю: «А встречались зачем? Любишь её до сих пор?» Он: «Она помнит время, когда я был на пике. А я помню её. Пока нас помнят — мы существуем.»

Спрашиваю: «А сейчас с личкой как? Есть кто?»

Ответ убил: «Живём гражданским браком.»

Аргумент для мамки, теперь отстанет!

Добиваю: «А дети?» — «А что им передать? Неустроенность мою? Или недолюбленность?»

Глаза потухли, но улыбается.

Я: «А с сексом как?»

Он: «Любовь — болезнь, и без него норм. Да и ладно, у меня было уже всё.»

Я офигеваю: «Не интересно! Ты ж не импотент, как справляешься?»

Он: «Отказ — не импотенция. Соглашение. Бери, что есть.»

Я: «А общие интересы?»

Он руками разводит: «У каждого своя жизнь. У меня рассказы, велик. У неё — книги, фильмы. Не мешаем.»

У меня крышу снесло: «Зачем такие отношения?!» Стою над ним, мамины эмоции ловлю.

А он, холодно: «Тебе мозг никогда не выносили? В лицо во время секса не смеялись? Алики за чужих детей не навешивали? Иногда самый безумный выбор — самый разумный.»

Я чуть велик не выронил, обтекаю.

«Прости,» — говорю, но любопытный: «А с темпераментом как? Может тебе уже и не надо?»

Он: «Да у меня и по 6 часов марафоны бывали, но относись к другим, как они к тебе.»

Нихрена себе потребности! : «И как ты без этого?»

Он: «У меня антидепрессант есть.»

Видос показывает, не из сети, с телефона. Конспиратор херов. Он в костюме, в наушниках, зарядку делает. Двигается, как мамка, будто чувства глушит. Я кату эту не узнаю.

Блин, херня какая-то: «Физо не полностью решает, таблетки пробовал?»

Он так глянул, будто мозгами самосвал сдвинул: «А ты часто с таким сталкивался?.. Хмм… Зарядка — для эмоций. Заход солнца и вручную можно, если надо. Но когда чувства на месте — механика не нужна.»

И в себя не надолго.

Я просто мамку вижу, внутри всё трусится: «А… любовь — она есть?»

Он: «А кто её видел? Я был уверен, что за ту любимую умереть готов. Но теперь — ничего особенного. Когда я был прав? Зато уважение и принятие — не подделать.»

Я: «Вы хоть разговариваете об этом?..» Тут он вздрогнул, задел я его: «Это мне гребаные слова, образы и жесты нужны, а ей — дел достаточно.»

Остановите Землю, я сойду!

Ему, как мамке, жесты! : «И налево не ходит?»

Он с улыбкой: «Тот, кто вообще не про секс? Это — моя гарантия спокойствия.»

Выходит, ему важнее, чтоб мозги не клепали, чем это? Вот тебе и любовь — морковь. Но если б так можно было — мамка за пресс с баблом давно б зацепилась. А держится, потому что веру не потеряла. Саша, походу, слиться решил. Теперь ясно, чего он быстрый такой — остановка как смерть. Да его порвёт, как хомяка! Надо понять, как он без таблеток живёт.

Тут — бабах! Баллистика! Стёкла в витринах задрожали. На горизонте дым валит. Тревога завыла.

Я матерюсь, он рванул: «Двигаем отсюда!»

В момент собрался, будто боевой режим включил. Глаза пустые, но летит. Мамка так не может. Если б она тут была — я б сказал: «Извини, домой надо.» Но она в спутнике, ждёт, там не слышно.

Мы несёмся на великах, в небе канонада и дым: Бах! Бах! Мы как призрачные гонщики, словно бессмертные! Крутяк! Это что, я в фильме?

Доехали без проблем. Я на следующий день еле встал, а он пошёл велики собирать.

Философ-зеро.

С мамой я об этом в общих чертах — сам ещё не раскусил. Ездил с ним ещё пару раз. Играет он в долгую, но не ясно, во что. Общаться с ним — просто отвал башки, если лавстори не касаться. А если касаться — колючки выпускает. Как дикобраз.

Сидим, я тему подмутил: «А мог бы сейчас влюбиться?»

Он: «Старый я уже для этого дерьма.» Потом плюнул и рубанул: «А в кого влюбляться? В эту? — глазом показывает — Страшную, как атомная война? Или в эту, что идёт, как каракатица? Ты же женщина, не чудище, грёбаный свет! А ещё сядет, ноги сплетёт в узел, будто мужика впервые видит, или в позу станет, — показывает третью позицию наоборот, — ‘Примите меня на хоккей’. Да от такой позы неделю не встанет! А смотрят на тебя — как на говнище последнее. И невдомёк им, хочешь принца — стань принцессой! Или нех мозги пудрить, бери что дают.»

Я пивом поперхнулся: «Это че, серьёзно?»

Он, задумчиво: «Начать — не штука. Главное — правильно продолжить. Сначала, пока молода, удержать. А потом, когда бес в ребро — самому удержаться.»

Я чуть стакан не выронил, сижу, глазами хлопаю: Саня, ты чё, мамке такое же проповедовал? Это ж её тексты, только с перцем! Он лыбится, а я думаю: «Ёперный театр, вот об что её ‘шарм разбился’!»

Но он и если не копать, выдает.

Как-то спрашивал: «Ты ж мой друг, подскажешь!»

А он: «Конечно. Но друг — это тот, кто за тебя жизнь отдаст. Я б не смог. Просто товарищ, партнёр по интересу.» Глаза потухли, но хлопнул по плечу: «И это немало.»

Я чуть педали не потерял — чертов идеалист, как мамка!

Копаю дальше: «А к Арестовичу как относишься?» Мама семинары слушает, фанатеет.

И чуть не упал, когда он выдал: «Он в системе, но ее перерос. Я одиночка, которого система не заметила. Он — напалм, я — горелка. Он ставит на белое, другие — на чёрное, а я — на зеро.»

И задумчиво: «А знаешь, что в игре главное?»

Я такой сразу: «Победить!»

Он ржёт, и пальцем вправо — влево: «Знать, когда встать из-за стола!»

Это значит не проиграть? Вот почему он мамкин флирт расколол!

Философ-зеро, мать его.

В натуре я провокатор?

Говорит, что боится людей, но фигня это! Встречи тянет, покатушки зовёт. Диагнозы ставил по молодости, как приговор. Одну знакомую мою разложил — мои опасения подтвердил.

Я: «И что ей с этим делать?»

— «Я диагност, не терапевт.»

Я: «Ты не диагност, а хренов инквизитор!»

А он по плечу меня треплет. Мамка тоже не верит, что человек легко меняется. Это что, он её брат по духу?

А так — всегда поможет, подскажет. Езжу с ним — будто с папкой заботливым. Мне батя уже не нужен — но всё равно бонус. Мама рада, говорит: «Твоё тепло тебя найдет.»

На одной покатухе 30 человек собралось. Он заменял директрису магаза, устал после смены в субботу, но всех построил, ритм колонне задал — слабых на тихоходах вперёд пустил, чтоб не потерялись. Они тусуются, а он в сторонке наблюдает. Спрашивает: «Не устали?» Народ бесится, а он пейзажи рассматривает как Пикассо. Вроде с нами, а вроде где-то ещё.

Ничего не обещает, но делает больше, чем нужно. Мам тоже говорит: «Лучше сделать не обещав, чем обещав не сделать.»

Может, боится не справиться?.. Боялся — послал бы нафиг шефиню с ее велоклубом, ему за это не платят. Одно дело с пациентом один на один, тут я бог. Но толпу на себя при его вводной вешать? Я ваще без руля.

Застал его на турниках у озера — то палкой крутит прикольно, то с грузами, то тупо вниз головой висит. И музон. В ритме.

Спрашиваю: «Что за методика?»

Он в отмаз: «Группа здоровья» — херня для пенсов, — или «суставная гимнастика.» Долго я это слово вытягивал: «Ушу + мать его собственные импровизации!»

Мамка тоже импровизациями жива, говорит: «Они меня лечат.» А вы, блин, двое, охренеть как меня лечите!

«Шифры с хера ли?» — кричу.

Он: «А вдруг ты начнёшь провоцировать качков, что типа ‘со мной мастер’? А какой я нахрен мастер? Так, любитель, что все про*бал и недотрах утилизирует.»

Я привык к его откровениям: «Я ж не долбоящер! А ты людям доверяешь?»

Он в лоб: «Людям — нет. Тебе — да.»

Ндааа… На розовом пони не подъедешь.

Весь хрен до копейки.

Спрашивал: «Сеструха как?»

Думаю: «Всё, попал!» — «А как она тебе вообще?»

Он рукой машет: «Улыбаемся и машем, я ж занят!»

Я чуть с перила не упал: «Ну включи фантазию?!» А он вроде проверяет меня: «Какое у меня с ней будущее? Через 10 лет ей будет только давай, а мне уже к земле готовиться. Знаешь, сколько живёт мужик в Украине? 58 лет. Я в ящик не собираюсь, но статистика упряма. План Б — она по мужикам пойдёт, вот и весь хрен до копейки. А мне опять бомжевать?» Логика железная!

Лови ответку: «Это ж мамка моя!»

Он замер, будто в стену влетел.

Глаза потухли, но скривился в ухмылке, как у Гая Фокса перед взрывом: «Станция Хацапетовка. Вылезай, приехали…»

Я чуть велик не выронил. Он сквозь меня смотрит: «Она любого превратит в ничто, Никитос. Но это — её проклятье. Я б ей памятник поставил. Знаешь какой? Она шнурок завязывает, а тут очередь толстосумов стоит ножку целовать. А я и без бабла, и очереди не люблю.»

Он её раскусил? Ржать или рыдать? Он будто за всех ухажеров приговор вынес — и за себя заодно. Видит дохрена, как она. Но мамка — мастер тела, а он — мастер слова. Который тело своё прячет.

Кроль в заднице.

Вопросы мои его достали.

Сказал: «Простых ответов нет. Есть 70 страниц — неопубликованной биографии. Готов узнать, глубока ли кроличья задница?» После его рассказов это как второй контрольный в голову. Я: «Кроль в заднице — ново! Давай!» Хочу про него всё узнать — мамку от глупости удержать, да и самому понять: как такие получаются? Он — кривое зеркало, протест с вызовом. Не Танос, но — «Ценой всего.»

Прочёл биографию на одном дыхании. Родился в большом городе — трудные роды, астма, аллергии, одиночество. Развод родителей, скитания, с мамой не ладил. Школа — булинг, юность — варгеймы, брак по залёту. Взрослая жизнь — неудачи в работе, любви, дружбе. Рефлексирует: ценен опыт неуспеха. Отказался от детей. Финал: «Моя проблема — что выжил? Или что хотел быть героем, но не стал? Решайте сами. Это ничего не изменит.»

Но шок: он и в балет по детству ходил, ушу у него — как танцы мамы, когда ей больно, как его спасение от тоски. А от чего я выпал — фетиш у него на балерин! Гиперфлаксофилия с детства. Малышом слился с балета из-за этой херни.

Он просто не мог это видеть! Крыша ехала! Грёбаный стыд!

И тут — весь масштаб эпика! Любой бы слюной истёк, а он маму выдержал — сломал её систему парой шуток, даже не зная, что она его проверяла!

Теперь клепает фантастику — герой с юмором мир спасает, как Дэдпул: «Глотну пивка для рывка, несите швабру, по шарам, бл*д!» С биографией не сравнить — будто другой чел.

Есть ньюанс.

Приезжаю на пельмешки.

Мама с вопросами: «Ну как, что?»

Я рука-лицо: «Мам, Саша — как вода. Течёт, где ниже. Всё у него уже было, включая марафоны. Но не с теми, кого любил. Ты об него разбилась, потому что он замёрз — балерины его морозят, он их чуйкой чует, и гормональный трындец. Но теперь он имеет в виду эти гормоны, и хз как он это делает!»

Она: «…И семья — не как семья… Притягивает и пугает.»

Я: «Его лёд — зеркало. Показал, что можно замёрзнуть и существовать. Но ты же жить хочешь, мам! Гореть! Ты ж у меня звезда!»

Она: «Он тоже. И он будет!»

Глаза сверкнули, будто галактику хочет испепелить.

Я чуть пельмень не выронил. Это что, судьба? Думаю: «Мазафака! Она хочет из него героя слепить!»

Спрашиваю: «А как ты это видишь, мам? В правом углу ринга — Лена, соблазнит даже полено, суперсила — фуэте! В левом — Сам-себе-зеро, школа мутной воды! Мортал Комбат?!»

Мама по голове меня гладит: «Тебе в Голливуд, сынок, мне нравится. Но может, в него нужно просто поверить? В следующую покатушку приеду, берите меня с собой!»

Мама такая — как скажет, на голову не налазит, до меня как до жирафа доходит. Но это ж элементарно! Психолог тут — я. А она — гений.

Но затык может быть. Она его спасать будет. А фишка в том, что он её уже давно спасает.

Потом бегала, стихи из юности в тетрадке с цветочками показывала — как девчонка. А я знаю то, чего она не знает! Он — ни сном ни духом, что с ней творится. Даже не думает, что такое возможно — про него, про них! Вот ёпт!

Головой всё понял, а как теперь жить — не врубаюсь. Это что, я их поженил или похоронил? Мама — чёртов романтик. И он со мной — откровенный, живой. Блин, на кой мне это сдалось? Мама всегда была корешем, но впервые не могу с ней открыться. Сижу, думаю: показать биографию? Но это нечестно. Она и так о нём дохрена знает, а он не в курсах.

Теперь прячу телефон. Она: «Понимаю, личная жизнь, не лезу.» Ага, мам! Личная! Только, как говорит Саня, «есть нюанс.» Это твоя жизнь. И его. Ваша. Вы просто не в курсе.

Сам-себе-зеро.

Решила мам его на работе навестить. Подбивает меня: «Поехали!»

Приезжаем на байках в магаз — уволился. Звоню — трубу не берёт. Где искать? Адрес не давал. Но странно: мама — без таблеток. На сайт с его рассказами подсела. Глаза горят, ждёт новую главу. А он там шифруется, писать нельзя, комменты до лампы. То он рядом, то пропадает.

Сижу, думаю: «Это теперь моя жизнь? Тайный хранитель Сашиной биографии?»

Я чуть телефон не разбил. Понимаю обоих. Его желание исчезнуть. И её — воскреснуть. А я здесь где?

Мы его потеряли на год.

Отморозился, сам-себе-зеро.

Рыцари с мечом и пуантами.

История пошла на финальный круг. Учеников у мамы стало меньше — многие уехали за границу. На личке без перемен — пара случайных людей мелькнула и пропала.

С Аннэт я расстался — Саша был прав: «В разное будущее живёте!» — человек гильотина, к гадалке не ходи.

Мама всё время кого-то советует, но взял я пока таймаут от девчонок. Теперь я консультант-бакалавр. Саня сказал: «Озолотишься!» — и был прав. Рынок зашевелился.

Саша сам меня нашёл, вылез как ни в чём не бывало: «Привет, Никитос!» — будто и не пропадал. Военкомы прижали, лёг на дно — никаких контактов. Теперь на удалёнке, как в старые времена, но с играми в цифре. Говорим про них — идей у него пушка-ракета! Я загорелся, зову на велики. Он: «Засиделся дома, жопа к стулу прилипла, форму за год всю слил. Но скоро в режим восстановления. Напарник нужен будет.»

Мамке сказал.

- «О чём говорили?»

Сядет, голову на руку положит, слушает, как сказку.

Просыпаюсь — она с наушниками, импровизирует. Глаза горят.

- «Мам, у тебя ж выходной!» А она: «Сюжет зацепил. Там героиня такая! — Делает арабеск, как лебедь, но с дрожью в руках — нежность на грани слёз. — А герой за своими приколами её не видит. Нахлынуло.»

Раньше фантастику не трогала — теперь читаем вслух. И вот контраст: то у неё поклонники, клубняк, туса, а теперь — минутка есть, и она в книжках. Другие читать начала. «Мааам! Это ты ваще?»

Оба они в стену упёрлись. Капля никотина убивает лошадь, а хомяка рвёт на куски. Надо записать их танцы — её под плейер, его с шестом — и обоим предъявить. Пусть их встряхнёт!

Вычитал в биографии про Сашин меч — чуть со стула не грохнулся! Теперь ясно, чего его в магазе передёрнуло — я в точку попал, когда Маклауда вспомнил: «Где меч прячешь?» А для него это всё равно что голым показаться.

А потом смотрю на маму — и крышу сносит. Она в свободное время пилит проект — танцы, типа контемпорари, с гимнастикой и боевыми искусствами! Называет это оздоровительной системой, что-то с суставами.

Я: «Мам, ты серьёзно?» Я чуть велик не продал!

Вот как люди могут, не зная друг друга, одну жизнь жить? Им бы поговорить — темы бы не кончались! Чудеса, мать их.

Замутил эксперимент. Показал им одинаковые ролики. Из пяти выбрали один: Оптимус Прайм мочит Локдауна, саундтрек — Стив Яблонски It’s Our Fight, сопли по стенам, волосы дыбом!

Саша: «Прямо в душу!»

Мама: «Полчаса!» — и пошла танцевать, извивается, будто с Локдауном сражается.

Вот, где их ритмы бьют в одно! Я чё, в сказке застрял и магию на себе тестил? Я чуть мышку не сломал. Да ну нафиг!

Они — как два заколдованных рыцаря: один с мечом, другая с пуантами. Пойду лучше в «Танки» зарублюсь. Реальность подождёт, я пас.

Не думай.

Теперь мы с Сашей по Вайберу пишемся. Даже пару раз танки во взводе катали — он, оказывается, тоже рубится!

Говорю: «С Аней вышло, как ты сказал.» И с хитринкой: «Как жить херово — ты знаешь. Ну гуру, а как чтоб нормально?»

И тут он выдал про синергию — когда 1+1 не два, а три и больше.

Был у него знакомый, «друг отца,» нашёл свою «половину» — человека, что ему идеально подходит. По отдельности — пламя, вместе — пушка. Саша сам не верил, пока их не увидел.

Я: «Да ладно, это мистика?»

Он: «Не, тот сам сказал: Пришёл на Землю за своей Ириной.»

Я в это не верю — душа, половины, всё такое. Давай факты на стол!

Он: «Мы с ним разными путями пошли. Но шанс такое найти — проще стать президентом.»

Маму спрашиваю: «Ты про ‘половины’ чё знаешь?»

Пересказал Сашину байку.

А она с вызовом, глаза грустные: «А он сам в неё верит?»

Я: «Сама спроси, как поедем кататься.»

И тут она меня в ступор вогнала: «А может человек чудо увидеть, но не поверить?»

Завис. Серьёзно, может? Она что, в Сашину философию въехала? Потом с ним пересеклись.

Он: «Ты как Штирлиц! Себя в зеркало видел?»

Я: «Кто?»

Он: «Фильм был, ‘17 мгновений весны’, разведчик.»

Глянул — старьё, но мелодия и настрой — прям про меня! Саша чётко подметил, как он это делает? Песня — «Не думай…» — в голове засела. Меня на ретро подсадил, маман теперь про «половины» полиглотит. А я как Штирлиц — всё вижу, но молчу.

Лучше Штирлиц, чем купидон.

Трек-комбат.

Звоню маман вечером — долго трубу не берёт. Спрашиваю: «Что делаешь?» Сбрасывает мне трек Thomas Bergersen — Cry.

Говорит: «Танцую.»

Я чисто по приколу кидаю этот трек Саше, типа от себя. Он меломан, но этого мне не называл.

Пишу: «Как?»

А он, дышит еле: «Ты смерти моей хочешь? Пол часка, родной, не отвлекай.»

Я прям сел, где стоял. Он же не знает, что мама так базарит!

А потом он мне трек скинул — никогда не угадаешь. Полторы минуты всего — Terminator: Resistance. Подпись: «Только под это смог остановиться. Больше так не делай.» Смайлик.

Я сижу, башка кругом. Думаю, он своим секретным мечом пошёл махать. И вижу картинку: последний взмах — и глаза у него загорелись. Не красным, как у Терминатора, а фиолетовым! Почему этот цвет — фиг знает, но прям перед глазами встало. В «Битве за будущее» героине делали голубое свечение, но фанаты ныли, и перекрасили в красный. Дураки. А мне голубой нравился. Саня слабым прикидывается — опытный инфильтратор! Зачем он тут из своего будущего? За половиной своей, что ли?

Надо за мамой последить — вдруг у неё глаза голубым светятся, когда танцует?

Но Терминатор с мечом — нонсенс! Хотя круто. Меч, небось, вибро, или атомарник — киборгов крошить!

Всё, мне или в Голливуд, или в дурку.

Но мозги в кучу собрал: мама под Cry танцевала, а Саша под него же на зарядку рванул! И его так затянуло, что пришлось Терминатора врубать, чтобы эмоции гасить. Саунд танк остановит, реально! Но я, как психолог, в шоке — в науке этому объяснения нет. Хотя стопэ! Использовать одну мелодию против другой — это бомбёжно! Надо мамке идею продать, с авторством. Она такое любит — смесь танцев и драмы.

Саша: «Добрая ночь!» — и сбрасывает Andrew Rayel feat. Alexandra Badoi — Goodbye. Пишет: «Под хорошую девушку лучше спится.»

Они ещё и шутить умеют, инфильтраторы, мать их!

Я такой: «Окей, норм!» — и пересылаю маме. Она все треки знает.

Через пять минут: «Не удивил. Вот тебе!» — Armin van Buuren presents Rising Star feat. Alexandra Badoi — Cosmos.

А потом: «С каких это пор ты Бадои слушаешь?»

Я молчу, как Штирлиц об лёд: «Мам, а ты в курсе, что это ещё и Армин ван Бюрен?»

Она: «Я его давно слушаю.»

Я сижу, башка кругом — Саша же тоже его слушает!

Кидаю ему её Cosmos. Он: «В гробу отоспимся! Дуэль, значит? Принимаю вызов!»

Жду, чем ответит. Блин, детский сад какой-то, мы в школе так треками мерились! Ядреная бомба всегда попадает в эпицентр — но не в магаз, а в свой эпицентр взрыва!

Присылает он Adam White feat. Martin Grech — Ballerina. Экстрасенс, что ли? Ой, куда я ввязался…

Ну, быть мне сегодня передастом от слова «передать». Шлю маман.

Она: «Ого! Это ж 10 лет назад было! Тогда на тебе!» — и кидает Nightwish — Dead Boy’s Poem.

Неудобняк это Саше слать, оно ж в рассказах его фигурирует… Стоп! А вдруг меня раскусили и используют в тёмную? Переслал ему Nightwish.

Он недолго думал: Craig Armstrong — Snow.

Кидаю маме.

Она в ступоре: «Это тебе твоя девушка прислала?»

Я делаю рука-лицо.

Она: «Ну раз так, ты разбудил зверя! Лови!» — и шлёт John Murphy — Showtime Pt 2. Пересылаю Саше.

Он: «Тяжёлая артиллерия? Окей!» — и отвечает Hans Zimmer — Time.

Я это не знаю, но переслал маме. Слушаю — и они переходят одна в другую! Как это вообще? Ой, рука-лицо второй раз! А потом — бац, телефон сел. Чё за мортал комбат с треками?!

Балетный каток!

Саша вылез из бункера и покатушку на субботу предложил.

Я такой: «Буду с мамой!»

Он: «Если на буксир брать не придется — ок.»

А я думаю: «Ну держись, чувак! Ещё не знаешь куда вляпался.»

Звоню: «Мам, ты на покатушку как?»

Она: «Саша предложил?»

— «Да.»

— «Ещё лет через пять предложил бы! Но я в деле!»

Она выдохнула это с такой искрой, будто уже седло под себя подминает, и бросила трубку, как занавес.

Я прям вижу, как она танцует в голове эту покатушку.

Саня думает, он хранитель? Спаситель? Хрен там! Он — её партнёр, мать его, который ещё не знает, что он партнёр! И месть её будет страшна. Саша попал — ответит за каждый день её ожидания.

Приехала как добазарились, поехали кататься. Это был факен щет, полная задница! Но подтекст… Ох, этот подтекст! Она рванула, как на пуантах, только педали вместо сцены. Велокомбинезон — как водолазный костюм, тело облегает, всё на виду. Дедушки собачкам шеи сворачивают, машины как духовые в яме гудят! Кроссовки сеточка — одна подошва — где она такие нашла, я хз, будто из её танцевального арсенала. Мечта — ракета!

Долетели до места, стоим, ждём Сашу, как договаривались.

Я: «Мам, ты ночью Ефремова читала? Чего вырядилась, как Фай Родис?»

Она с лёгким прищуром: «Готов к аэробной тренировке?»

Она это сказала будто не просто кататься собралась, а вытанцевать всё, что эти годы глушит таблетками. Ядрён батон, это не месть, это её спасение! Понял: она нас обоих сегодня заморит. Саша, держись, братан, — ты попал под её балетный каток!

Доктора! Доктора! У нас мужика каток переехал. Адрес: Дом 11, 12, 13…

Мистер Андерсон.

Саша прикатил на пять минут раньше. Чёрные свободные штаны, чёрный гольф с воротником, чёрная рубашка без рукавов — ну прям мамина противоположность. На голове красно-чёрная бандана, очки Нео из «Матрицы», перчатки без пальцев — чёрные, в них и на велик можно, и грушу месить.

Я чуть не ляпнул: «Мистер Андерсон! Нам вас не доставало!»

Саша подруливает, видит её, и я клянусь, у него очки на лоб полезли. Потому что вот она — балерина и гимнастка в одном флаконе! Твой армагеддец.

Привет-привет. Саша сразу типа по-деловому: видно, по мамкиному настрою просёк, что нас ждёт.

«Нужно велики проверить. Заедем на бывшую работу, на стойке гляну.»

Подтянул нам перекидки, смазал цепи: «Теперь легче пойдёт.» Я смотрю и думаю: «ну всё, чувак, ты в деле, а я тут Штирлиц с попкорном.»

Знакомые с работы: «Ты к нам вернёшься?»

А он им песней: «Я не вернусь, так говорил когда-то, и туман глотал мои слова и превращал их в воду…» Добавляет: «На удалёнке я, в игровой. Велики теперь хобби.»

Мама подхватывает: «Я всё отдам за продолжение пути, оставлю позади свою беспечную свободу.» Она это пропела, как в зал бросила, а я думаю: это ж не просто строчка, это её жизнь!

Бывший босс чуть ключ не уронил.

Саша очки приподнял, голову набок, пальцем вправо-влево — знакомый жест, где-то я его видел!

А мам вся светится, развернулась на велике, ножку на носочек поставила — типа случайно, но мы-то знаем, что это её балетный ходок. В глазах — что-то острое, будто этот носочек не просто понт, а её способ сказать: «Я тут, и ты это знаешь.»

Он дальше петь не стал — там по тексту «не потерять бы в серебре её одну, заветную». Это ж спалится! Опа! Наконец я в правила врубился! Ядрён батон, это не покатушка, а дуэль на ритмах!

Мам смеётся, а он: «Гоу-гоу-гоу, рок-н-ролл!»

Достаёт бумбокс из рюкзака, крепит к велику, коннектит телефон — и мы втроём валим под Rammstein — Du Hast.

Мама орёт: «Я следующая!» — и свой телефон подключает, чуть не роняет от азарта. Саша: «Понял, принял, ставлю в очередь.»

Я: «А меня пустите?»

Он: «Да куда ж без тебя с подводной лодки!»

Мама прям тает, глаза блестят, кидает ему взгляд — острый, как шпилька, но с теплом.

Я еду рядом с ней, а он впереди. Кричит: «В колонну, дистанция два метра! Сужение дороги!»

Мама: «Да, капитан!» — и такая, как малышня на площадке, вся в кайфе, а пальцы на руле пляшут, будто ноты выбивает. Саша — лицо каменное, ведущий, сама ответственность. Етить колотить, это что, их сцена открылась?

Дуэль на ритмах.

Машины нас обгоняют. Выезжаем из спутника, идём на сёла. Она — спина прямая, ноги режут воздух, а я смотрю и думаю: это не велик, это её танец. Локти чуть в стороны, как крылья, подбородок вверх. Они как играют: то она его обойдёт, выгнется плавно, как лебедь, и ухмыльнётся через плечо, то он её — рывок, резкий, техничный, как на ринге. Она — ловкая, мягкая, каждый поворот — как па на сцене, он — чёткий, прямой, будто штангу жмёт. А я за ними, как свидетель апокалипсиса, педали кручу и ору про себя: «Ёкарный бабай! это ж только начало!» Это её шоу, и Саша в нём — партнёр, хочет он того, или нет.

Мама коннектится к бумбоксу: «Ну что, мальчики, разогрелись? Мой ход!» — и врубает Deathstars — Blitzkrieg. Орёт Саше: «Давай на полную!» — голос хриплый, как после сцены. Он газует звук, аж уши закладывает. Как в своём балетном классе: «Дышим глубоко!» — и грудь вперёд, как перед прыжком.

Я на спидометр — мы уверенно держим 30, и скорость растёт. Саша: «На 10 тысяч я рванул, как на 500, и сдохся! Впереди подъём, держим 25!» Дорога пустая. Мама его догоняет, ножку показывает и ухмыляется: «Подъём — не там! Вот где подъём!» И глазами стрельнула. Я думаю: «Ядрён батон, она сейчас его порвёт!»

Саша: «Зашла с козырей! Чувствую себя вдвое сильней, чем был!» А я угараю с них, как ситком смотрю! Он отвечает: Sabaton — The Final Solution! Бумбокс орёт, как танк на марше. Мама чуть голову назад — волосы в ветре, и рвёт вперёд, будто сцену держит. Мы внатяг пролетаем ещё два села! Она — воздух, каждый рывок как батман, он — мотор. Это реально шоу двух титанов. А я за ними, педали кручу и ору про себя: «Это ваш чёртов дуэт, я тут массовка!»

Я свой музон пока не включаю — не хочу им мешать. Но если иссякнут — я на низком старте!

Догоняю маман, спрашиваю: «Ты сегодня ‘колёсами’ не закидывалась?»

Она весело: «А зачем, если велик есть? Нужно быстрее! Дальше я поведу!» — и щурится, как кошка перед прыжком.

Я такой: «Ага, это как нашу Маркизу впереди соседского Барсика пустить.»

Мама орёт ему: «Куда дальше? Хочу вперёд!».

Саша: «Обойдём блокпост по объездной. Потом направо! У знакомого лесника чайку попьём.» Она как ветер, врубает Thomas Bergersen — Ilusions, кидает ему взгляд — острый, как пуант. Саша подстраивается, колёса по асфальту воют как реактивные, идём 35! Я думаю: «Она его сейчас в космос утащит!»

Вижу, он подустал, мож астма — похрипывает, вспотел. Кричу: «Что, сделала тебя мамка?»

Он сплюнул, переключается и орёт: «А теперь — вторая!»

Я анек бородач вспомнил чуть руль не выронил: Запорожец на второй передаче «Мерс» обогнал. Саша меняет ритм и догоняет! Мама идёт изящно, покачиваясь в такт музыке — грация на максимум, волосы назад, как шлейф. Саша — технично, как собака Баскервилей, чётко и жёстко, глаза вцепились в дорогу. Я еле успеваю, плетусь последним. Но её духи до меня доходят — едва уловимо, но чувствуется. Она явно издевается! От этого аромата даже я про девок думаю, а Саше каково, если он вторым за ней идёт?

Саша треком не отвечает, вижу — ситуация на грани, надо спасать. Закидываю свой выпад — Трактор 2 — Красная Плесень — «Ты чё ваще красавица». А там в ролике, если видео смотреть, Шварц с T-X из «Т3» мочатся: то он её в охапку, то она его башкой толчки в сортире ломает. Текст — в тему! Саша подтанцовывает на велике, показывает мне палец «ОК», очки поправляет, чистый Нео с лёгким хрипом. Мама чуть сбавила, идём 30.

Она: «Сбавляем, ребёнок отстал!» — и кидает мне взгляд, как учительница на шалуна, с улыбкой.

Это я — ребёнок? Да вы тут Шварц и T-X, а я под плинтус!

Саша уже к ритму притерся, шёл стабильно, но видно, что в таком темпе не до музыки. Доезжаем до лесника, по тормозам! Красота, сосны кругом! Я б сам там жил. Оба сосредоточены, улыбаются. Мама ему: «Ну как?» — и чуть голову набок, как после номера, глаза блестят.

Он: «Я даже воздухом не дышу!» — и вдохнул, будто весь лес втянул.

Она смеётся, рукой взмахнула, глаза сверкнули, как у девчонки, что всех уделала, но никому не скажет.

И я ору про себя: «Это не покатушка, это их выход на бис!»

Лесник.

Леснику за 60, крепкий, поджарый. Встретил довольный, по 50 предлагал — мы отказались. Дом у него — хоромы!

— «Не знал, что ты с семейством нагрянешь. Осторожней на дороге с такой, чтоб не украли!»

Мамка молчит, с улыбкой смотрит — глаза чуть щурятся, ждёт. Флирт вырубила, одни глаза оставила, как прожектор на сцене. А на кой дедулю лохматить?

Саша: «Это друзья мои хорошие.»

Лесник к маме: «У него друзей мнооого, часто ко мне заезжают на чай.» И подмигивает, хитрый лис. А я прям вижу, как он Сане цену набивает. Мужская солидарность!

Мама: «А как вы познакомились?» — голос мягкий, но с подвохом.

Лесник: «Я мебель заказал, а он тогда в конструкторском работал, на замеры приезжал. Так и договорились, что он с велосипедистами будет заскакивать.»

Саша вынимает из рюкзака бутылку арманьяка: «Как просил.»

Лесник кивает, доволен, как кот с сметаной. Я сразу въехал — это другая мебелка, уже у нас в спутнике. А Саша с лесником рассчитывается экзотическим бухлом. Интересно, лесник про его гражданский брак знал? Она ж на велике не ездит, неудивительно. Саша не распространяется, его и не спрашивали. Надо и себе так.

Пока лесник чай готовил, Сань отошёл за дом. Я за ним. А он рукой: «К мамке иди, я скоро.» Делает стойку на руках и мощно откашливается — раз, два, как движок прогревает. Я не стал лезть, но когда вернулся — хрипов вообще не было. Видно, от астмы жест, ядрён батон! Лесник напоил чаем, Саша кайфует, расслабился, дышит — вроде в космосе, руками по спинке лавки раскинул. Мама на него смотрит, улыбается — чуть голову набок, как на партнёра после дуэта, и пальцы на кружке чуть танцуют.

Пора. Саня велики проверил, и мы двинули дальше — к большой реке. Мама довольна отдыхом, удивилась арманьяку.

Говорит: «Я тоже вкусное люблю» — и лукаво так, через плечо.

Саша: «Теперь рюкзак полегче, не убежишь!» Смеются.

Это, походу, не финал!

Философский овраг.

Выехали из посёлка — проверяем тел: воздушная тревога! У нас шахеды — как мухи, часто летают. Все привыкли, никто не прячется. Вижу в поле военных — ПВО разворачивают. А в небе уже мопеды гудят.

Саша: «Мопед не мой. Овражек видите? Там переждём.»

Сворачиваем с дороги. Ухаха! Саня, ты че теперь на приколе? А мне чет не весело. Мама волнуется, велики в овраг тащим, не знает смеяться или дрожать. Ныряем в овраг. Гепард в деле: «ба-ба-ба-ба!» Первый шахед рванул — мама вздрогнула и прижалась. Не к танку, до него километр, а к Сане. Чуть шею вытянула, ножки подобрала как русалка, но глаза вниз — страх и доверие разом. Он её приобнял: «Не бойся! Если слышишь — значит, не попал. Попал бы — уже б не разговаривали.» И так спокойно, будто чай пьёт. Мама: «Тебе легко, у тебя детей нет… Ой, прости!» — и покраснела, рукой рот прикрыла. Видно, поняла, что грязно ударила. Над нами воздушный бой, а мы в овраге на карематах сидим, как на пикнике. А че, теперь так надо жить.

Мама: «Ты их не боишься?» — голос дрогнул.

Саша: «Первое время боялся. Потом достали уже. Мы для них не цель, максимум — сопутствующий ущерб.»

Меня по плечу треплет: «Ничё, мы все там будем, за пределом. Лучше сдохнуть на велике под любимый трек, чем в подвале дрожать.»

Мама: «Если не боишься, чего в армию не записался?» — И чуть бровь вверх, как на допросе. Я-то знаю, почему — биографию читал. Выручаю: «Пусть тот умирать идет, кто договора не выполнял.» Саша: «Отмаз это. В себе ищи причину. Землянка УПА — не моя цель.»

Мама молчит — пальцы травинку крутят. Вздохнула тихо, как перед выходом, — ей есть что сказать, но не сейчас — её сила в молчании. Всё можно было ещё в Стамбуле в 22-м зарубить. На том и оставили эту тему. Это вам не покатушка, а философский овраг!

Тайцзи в полях.

Отбой. Саня выглядывает из оврага, как профи. Подкалываю: «Где научился, ты ж не служил?» Он: «В кино. ПВО сворачиваются, едем дальше.»

Мама: «Ой… Я что-то ослабла…» — голос тихий, дрожит. Я-то знаю: у неё после налётов всегда мандраж. Танцевать не может, лежит, пока в себя не придёт.

Саша: «Велики на дорогу вези.» А сам мамку подхватывает на руки: «Идти сможешь?» Она: «Да, скоро пройдёт» — обхватила его за шею, глаза в землю. Это её спасение через доверие. Смотрю на них и не знаю. Только фиолетовые глаза ему включить и ляпнуть: «Идём со мной, если хочешь жить!» Меня аж накрыло. Он её из оврага, и несёт метров 50 до дороги. Я везу велики, как верный оруженосец. На сцене — да. Но не видел, чтоб мамку в жизни на руках носили. Это что, теперь он её Терминатор?

Солдаты с танком снялись, едут мимо, тормозят: «У вас 300?»

Саша: «Ні, то просто мандраж. Зараз пройде.»

Солдаты: «Гарного дня.»

Укатили за поворот, пропали.

Ставит маму на ноги. Она ещё за него держится: «Стоять могу, ехать — пока нет» — и чуть качнулась.

Он: «Ничего, сейчас сможешь. Делай как я.»

Врубает Oliver Shanti — Wheel of Balance. Начинает свою гимнастику, про которую рассказывал — плавные движения, дыхание в ритм, как волна. Мама пошатывается, но повторяет — у него удар, у неё изящный мах, ножку тянет, где надо и где не надо, балет своё берёт, глаза полуприкрыты. И если не считать этой разницы, она справилась! А я не заметил, как сам за ними повторяю. И вот мы втроём на обочине после шахедов. Дорога пустая, кругом никого, только солнышко светит. Теперь это наша семейная йога?

Мама ожила: «Что это ты показал? Мандраж как рукой сняло!» — и глаза блестят, чуть щурится от солнца.

Саша: «Тайцзицюань, 24 формы.» Мама: «Я, наверное, перестаралась?» — и ножку пластично отставляет. Профессиональная деформация, куда ж без неё! Ой, Саня, рука-лицо!

Саша взгляд переводит, будто фетиш не замечает: «Немного. Тут нет ударов в голову, работа по среднему уровню. И когда бьёшь — стопу на себя, а то голеностоп сломаешь.»

Ясен пень, на себя. Потому он этим и занялся, что на себя! Теперь я понял — это его антифетиш! Но мамка по щам получила, она ж не может не ответить! Ой, щас шото будет! Я думаю: «Ядрён батон, это её балет против его цигуна — кто кого?»

Она: «И давно ты с этим балуешься?» — чуть бровь вверх, как на репетиции.

Саня: «С 2007. Лучше поздно чем никогда, сказал еврей, и положил голову на рельсу после отхода поезда.»

Ну я-то знаю, что раньше ему заниматься мешало, и почему начал. Я б на её месте поддернул.

Но она нейтральненько: «После тридцати наши уже карьеру заканчивают» — и смотрит с удивлением.

А он спокойно: «Увидела нечистоту движений? Так я и не обещал её, зато ты встала и едешь. Я ж не для достижений, для здоровья. И для души. Скопилось много разного, нужен был выход. А так ты права, поздно это. В моей жизни вообще всё поздно. И тело это — тюрьма духа.» — и смотрит вдаль, глаза стеклянные, как озеро в лесу.

Мама замолчала, пальцы на руле сжала, потом выдохнула: «Поздно — это когда уже не встанешь. А ты меня поднял.» — и улыбнулась, взгляд прямо в него.

Я думаю: «Ну всё, это их дуэт, я тут третий лишний!»

Поддержка, факен щет!

Едем дальше, не торопимся. Мама врубает Craig Armstrong — Piano Works — Laura’s Theme — нежно, как она сама после мандража, пальцы на руле чуть покачиваются в такт.

Мама: «Твои движения работают, но они без пластики, так надо?» — и глаза любопытные.

Он: «Зависит от цели. Можно расслабить суставы, напрячь, сбросить стресс или силы вернуть. Под всё свой темп: с фиксацией в конечной точке или плавным переходом, с толчком от земли или без. А для растяжки — посадка ниже, с амплитудой.»

Мама: «Но у тебя с ней, вижу, не очень… Не обижайся!» — и улыбнулась, мягко, но с подвохом. Чуть губы сжала, как на репетиции, вроде как: «Это мы ещё посмотрим!»

Я только не врубил, это удар под дых или предлагает че? Вообще она с Саней мягче, чем со своими ухажёрами, их она рвёт нещадно, если балетные — то за профкосяки, а если нет — за любую слабость. А тут… Факен щет?! Поддержка? Я уже ревную.

Саша ровно, но с грустью в голосе: «Я деревянный. Роды в ягодичном предлежании, шпагата мне не видать. Боевые возможности ограничены.»

Отож, лучше Шварц на минималках, чем слабак фулл эдишн.

Я: «Ещё ‘старый, но небесполезный’ скажи.»

Вздыхает: «Зачёт, Никитос.» Но кулаками с ним стучимся.

Мама: «Так я могу помочь! Есть питание, техники наши, танцевальные. Любого на поперечку посадить можно, вопрос времени. Если надо, покажу упражнения. Работать каждый день придётся, но учти — я строгий учитель!» — и подбородок вверх, глаза блестят.

Он: «Я сразу понял, как увидел тебя. Что танцуешь?»

Она: «Классическая хореография.»

Саша: «Да ладно! Меня в пять лет отдавали, я сбежал. А теперь в полтос то в армию зовут — когда война дело молодых, лекарство против морщин, — то в балет возвращают. Создатель любит анекдоты! Но не люблю быть должен — что с меня?» Мама, довольная: «Пикник и хорошее настроение.»

И я хохотнул: Создатель анекдоты любит, а он в них живёт. Её «пикник и настроение» — и лёгкость: она не грузит, а зовёт! Вот класс игры.

Саня: «А что ж ты ради одного меня стараться будешь? Может, ещё пару пенсионеров найдём, группу „для тех, кому за вечность“, откроем?»

Мама хмыкнула: «Ты первый в очереди, не расслабляйся! Но идея богатая!» — и лукаво так, через плечо — зырк! А меня аж колбасит! Вот сейчас он ляпнет про гибкую чёртовку из детства — и всё, пипец! Не, молчит. Ну и оки, она ж не спрашивала. Да и откуда она узнает, если я не ляпну? Фу, пронесло. Я себе думаю: «Теперь балетный спецназ начинается?»

Подъехали к реке. Остановились. На фоне маман задумала сфоткаться. Но она ж не как люди — ей надо в небе парить, в руках партнёра, блин!

Просит Сашу: «Поддержи!» — и шею вытянула, глаза блестят.

Он такой ржёт в небо: «Создатель, а в 90 ты не мог мне настоящую балерину в позе дать подержать?»

Мама чуть бровь вверх: «До 90 ещё столько времени!». Сначала она ему объясняла, как держать — руки туда, локти сюда, — голос звонкий, как на репетиции. Потом он смекнул и пару раз перехватил по-своему. Она смеется, но подыгрывает.

Я заснял — получилось вроде акробатической импровизации: гимнастка на тяжёлом танке. Мамино счастье сияет — улыбка до ушей, волосы в ветре, как шлейф, ноги в арабеске. А он спокоен, как в медитации, стоит, держит её, будто всю жизнь так делал — дыхание ровное, глаза чуть прищурены.

Я подначиваю: «Чувак, где твой ‘System stabilized?» А сам смотрю и думаю: «Дуэт готов. Где мой попкорн?»

Саша её опускает, чуть выдохнул, как после тайцзи, и я жду, что он ляпнет «Mission complete», но нет, молчит, только уголки губ дрогнули. Мама довольна, хлопает в ладоши, как после номера: «Ещё разок?» Я ржу про себя: «Ну всё, в сиквеле он точно будет!»

Он чё, живой?

До массива дач ехали молча, под спокойные треки вроде ATB — Gravity, ветер в ушах, как шёпот. У «Форы» перед «Волной» тормознули, взяли воды. Пробил колесо — Саша заклеил за 10 минут, аптечка всегда с собой. И не только вело! У него в багажнике нашатырь, перекись, бинты, жгуты, скальпель — операционная на выезде, блин! Говорит: «За всю жизнь ни разу не понадобилось, но всегда вожу с собой.»

Вот она, ставка на зеро в действии.

Я: «Чувак, ты готов к апокалипсису!»

Он: «Просто планирую по худшему варианту…» — и расправил плечи, глубокий вдох: «Как же я давно здесь не был!»

И отвернулся. Ептель! Он что, живой? Он плачет?! Мама замерла, руль отпустила, глаза влажные. Чуть губы сжала — сказать хочет, но не решается. Шаг к нему — рука к его спине потянулась, но остановилась в сантиметре, пальцы дрогнули. Выдохнула тихо: «Хорошее место, да?» — голос как струна, готовая лопнуть.

Саня: «Я в порядке.»

Опаньки! А ведь в чёртовой биографии есть не всё! У нас теперь тайны на колёсах?

Мама расслабилась совсем, сидит на парапете, улыбается — ноги скрестила, локоть на колено, подбородок на ладонь, как кошка на солнышке, волосы чуть в ветре колышутся: «А я всегда за пластырем в последний момент бегу. Не хватает мне, Саша, твоей предусмотрительности.» — и щурится.

Саша, перекладывая шмот:

— «Ты сегодня первый раз об этом жалеешь. А я тысячу раз пожалел, что не мыслил по лучшему варианту.»

Развернулся и смотрит ей прямо в глаза, не мигая, как будто весь мир замер. Мама подбородок приподняла, и как он мне в первый день:

— «Ну так учись, пока я рядом!» — и лукаво глаза блестят.

Факен щет, мамка его на светлую сторону перетягивает? Ещё и его фразу ему вернула, что он мне брякнул. Невозможно? — Неизбежно! Это ж мамка! Теперь она его точно в джедайский орден запишет.

Реквием на даче.

Собрались дальше на большой город рулить, но он: «Сначала заедем кое-куда.» Поворачиваем направо, углубляемся в дачи метров на 200. Подъехали к домику с беседкой, зелёная крыша, сад кругом. Во дворе пусто, замок давно не открывали.

Мама: «Тут тоже лесник?» — голос мягкий, глаза любопытные. Но Саша стоит как памятник.

Мама: «Кто-то из прошлого?» И вижу, ответ ждет. Но получает совсем не то.

Саша как на исповеди:

— «Дача моего учителя. Сколько праздников встречено. Сколько коньяка выпито. Когда хреново, приезжал сюда деревянного лупить. Пройдёмся с ним до „Форы“, возьмём Аиста, нальёт по рюмашке, включит свои ‘Песняры’ и улыбнётся понимающе. Золотой человек был! Мы ему на стройке помогали. Когда я плечо сломал и врач сказал: ‘Ты больше не подтянешься’, он усмехнулся, как ты, Лен. Дал мне шест и методику. Восстановился, хоть и не надеялся…»

Я в ступоре: «Без надежды? А как это?»

Саня: “ С надеждой-то каждый сможет, а ты без нее попробуй!.. Летом до войны тут тренировались. Если б не его ушу — я бы гипертоником на таблетках. Билет в один конец. Потом я переехал, с ребятами разругались из-за войны… Ничего не осталось. Прости, что нагрузил. Минуту. Помянем.»

Он взялся за заборчик, и стоит, молчит. Я смотрю, и у меня ком в горле: «Ядрён батон, это что, его якорь был?» Мама шаг ближе, рука к нему потянулась, но снова замерла, пальцы дрогнули, тихо: «Саша… Он бы тобой гордился.» — голос дрожит, глаза в землю, как будто танец сдерживает.

Стоим минуту.

— «Прощайте, учитель. Вы единственный, кто в меня поверил. Но я не поверил вам. И… вы были правы. Все они — не мои!»

Он чё, в трансе чтоль? Да не курили ж ничего! Бьёт в столб бетонный, без замаха, я даже не заметил как. На кулаке кровь, лицо как маска. А по щеке слеза. Одна. Вроде нас с мамкой и нет. А вроде, он нас в свой мир взял.

Я стою, как столб, и шепчу:

— «Это не тайцзи. Это твоя война…»

Идеалисты долго не живут. Им или физуха, или петля. Но я должен найти, как это решить, может, для этого с ними поехал. И я найду. Эти оба раненые, может и не лечится уже. Но не одни они! Теперь знаю, куда по жизни копать буду: травмы и утраты — психология для тех, кто остался с дыркой в душе.

Мама пальцы сжала, выдохнула:

— «Иногда один — это больше, чем все.» — и смотрит на него, глаза влажные.

Но и так всё ясно. Хотя не. Не ясно. Это он про мамку у магаза сказал, что жалеет, или про учителя? Да и мамка небось подумала что у него любовь тут жила. Неудобняк… Это не покатушка, это блин реквием на даче!

Озеро с петухами.

Двинулись дальше, но маме не по себе. Притихла, взгляд в сторону, пальцы на руле чуть дрожат.

Мама: «По карте тут озеро есть.»

Саша: «Мы там занимались. Хочешь увидеть?»

Мама: «Да!» — голос тихий, но глаза вспыхнули, будто за что-то зацепится хочет.

Не знаю, что она задумала, но Саша будто крылья почувствовал: «Тогда — полетели!»

Ещё километр по проулкам, мост — и мы на песчаном пляже. Разложили карематы. Саня сидит, пересыпает песок меж пальцев.

Я такой: «Но с нас он ещё не сыпется!» — и Саше подмигиваю, локтем его толкнул.

Мама: «Никит, не шуми!» — и щурится. Оглядывает каждый метр, будто сцену облюбовала. На противоположном берегу дед с удочкой, больше никого.

Саша: «Учитель тоже рыбачил здесь. А я ему блесна дарил.»

Мама: «Когда вы занимались, на вас другие смотрели?»

Саша: «Здесь народ был, отдыхали, купались. Всё равно было, Лен. Я не думал кто смотрит, терялся в толпе своих. Кто-то лучше, кто-то хуже. С ними мог быть собой. Нас было много, важнее, чтоб мы на них не смотрели.» — грустно улыбается.

Я: «Стопэ, но ты ж сам занимался, чувак, я видел!»

Он, задумчиво: «А ты в это время рядом кого-то ещё видел?»

Мама просияла: «Так тебе чужие мешают?» — и чуть голову набок, тепло.

Епсель мопсель, она его зажатость прохавала! Сама гениальность, без базара!

А он такой, песок пересыпает между ладонями: «Я чертов эстет, но до своих же стандартов не дотягиваю.»

Опача! Как со мной — он гибоман-фетешист. А как с ней — эстет?

Я: «Да ты сам себе злобный тиран! Но нахуахуа такая чихуахуа, чувак?

Мама, глаза большие: «Ты всю жизнь без указки спину держал… Без сцены… Из принципа…»

Маать! Да его от тушки своей тупо тошнит, а она в этом подвиг видит! Вот же японский бог! Я тут вообще руль потерял.

Саня садится: «Не знаю, поймёшь ли, ты всегда на сцене. А мне сцена дорого далась. В 5 лет играл в детсаду на Новый год, меня петухом нарядили. Белым. Вот у вас чёрный лебедь, белый лебедь, щелкунчик. Эпично. А мой первый опыт — опыт петуха.»

Я ржу: «Пипец, белый петушара!» — и локтем в бок ему тычу. Он отмахивает по доброму.

Мама оживилась, бочком к нему поворачивается, глаза блестят, как на репетиции: «Ты играл на сцене и помнишь? Значит, тебя зацепило! Но кто-то должен и крысой нарядиться, чтоб историю рассказать!»

Саня: «Так это главная роль была! Сыграл, говорят — хорошо. Но почему весь сад потом на меня кидался: ‘Вон, петух идёт! ’ Капец, какая стыдоба!»

Я: «А вас в саду там чё, ‘по понятиям’ учили?» — и ржу в голос, песок пинаю.

Саша не смутился: «Нет, конечно! Я и не знал, что такое ‘петух на зоне’, лет до 15.»

Мама: «А может, им просто понравилось?»

Саша: «Я стеснялся до жути, и ещё больше закрылся. С тех пор никаких коллективов. Надолго.»

Я: «Бонд. Джеймс Бонд. Работает один.» — и пальцем в него тычу.

Мама: «А может, там твоя скрытая сила была, на сцене?» — и чуть бровь вверх, как на кастинге.

Саша: «Да иди ты!» — толкает меня в шутку, — «Идите вы оба!» — смеётся нервно, — «Знаю я эту теорию, ‘где жим-жим, туда бежим’.»

Мама глаза как пятаки, как обожглась: «Ого, ты те семинары слушал?» — и хмыкнула, лукаво так. Прохавал он её! Даже в хлам состоянии Саня — свой рулевой!

Мама сменила курс: «Завидовали они тебе, не думал?» — и смотрит прямо.

Да она не хуже меня шарит, но не по Фрейду или Юнгу, а своим женским нутром!

Саша, зло: «Это я им завидовал. Что они всегда вместе, а я по жизни один. И рассчитывать только на себя могу. А один — в поле не трактор.» Смеется.

Я: «Чувак, это ж критика тебя в ноль выносит!» — и песок в него кинул, шутя.

Прикольно: со мной он в шутку и первым о слабостях говорит, а с ней — хочет лучше казаться, и отвечает, когда припрёт. Но честно. Теперь уловил: критика чужая его морозит не хуже балерин. Как-то отбить он может, но хочется — с понтом! А с этим затык, бо думает что данных нет. Поймёт ли мамка? В башке щёлкнуло: Это ж его броня с дырой!

Саня мне: «Кого ты хочешь, чтобы я обманул? Её?» — взгляд на мамку, глаза прямые, как лазер, — «Женщина вообще машина правды, а чувственная женщина её вдвойне достойна.»

Блин морской, да он из этой дыры отстреливается! И мамкину тему зацепил, кто ей только не врал, чтоб в койку сложить! Чувственной назвал — не помню, чтоб ей такое говорили. Открылся по чеснаку, и использовал это, чтоб комплиман отвесить! Та бомба ваще! Я стою, челюсть на песке: белый петух на острие атаки?

У мамы песок из руки высыпался, глаза как на сцене перед прыжком, потом тихо: «Саша, ты…» — и голос дрогнул, а сама как струна натянулась.

Факен щет, он че, подставился чтобы ее подловить? Теперь понятно, что значит его «недостатки в оружие». Себя замочил. Чтобы ее возвысить.

Провокация уровня Богиня.

На берег 4 мужика выперлись, метрах за 50. То ли водку пить, то ли так побазарить. Два в форме, два по гражданке. До нас им дела нет, пока. Я мамке знак делаю — она кивает, типа увидела, глаза чуть сузились, подбородок вверх. И похоже, зря я это сделал. Она осознала весь эпик.

Мама: «А мне чужое внимание не мешает. Видишь этих?» — и в телефоне трек ищет, грудь вперёд, как на сцене перед выходом.

Саня молчит, смотрит на неё, глаза открываются, крик души: «Лена, я конечно чё-то могу, и нас с Никитосом двое, но если они с крышей подорванной и у них стволы?!» — песок пнул.

Я себе смекаю, сечет! : «Мам, может, не надо?» — и руку к ней тяну, но она уже тайфун цунами, не остановишь!

Мама: «А ты всю жизнь будешь меня от них прятать? Как же твоё ‘лучше смерть под любимый трек’? Не важно, с кем ты живёшь! Дружбу ценишь? Я тоже! Но — настоящую. Это — союз настоящих. Тот, кто себя предал — не настоящий. А я так не смогу никогда.»

Поднимается как на пулемет, волосы назад, шаг чёткий, кроссовки летят на каремат. И я просекаю что Саня прав в моменте, а она — по большому счету права.

Саня: «Смерть под трек — случайность, не от тебя зависит. Чё бояться? Но зачем провоцировать? Реальный бой — не танец! Это жизнь! В ней перезагрузок нет! Я — прошлое. Сын — будущее.» — сказал и сжался как дикобраз, кулаки в песок, глаза бегают.

Я: «Чувак, ты её щитом закрыл, а она на таран!» — и песок пинаю, сердце колотится.

Мама: «А если ты — настоящее?!» И босиком пошла, шаги плавные, руки в стороны, как крылья, в шпагат упала, глаза горят. Разминается, время на подумать Сане даёт. Я стою, челюсть на песке: «Ёперный балет, это что, провокация уровня „богиня“?"

Саня серый, шепчет ей в спину: «Зачем же ты …» — и песок в кулаке мнёт.

Я: «Мам, это не сцена, а песочница с пушками!» — и камеру на запись. Саня ко мне, глаза бегают — то на неё, то на мужиков: «Никитос, эти внимание обратили. Велики готовь ваши. Разогревайся незаметно, не провоцируй. Как попрут — Бей первым. Пока врубятся — я отвлеку, хватай мамку и бегите! Обо мне не думай. Ментов не зови, в ТЦК отвезут, всё равно смерть. А я занавес хочу по-своему встретить.»

Не верю я, что они полезут. А чего ему ещё ждать, если с пеленок кругом враги? Он в своей правде. Мать вообще в своей вселенной, врубает Thomas Bergersen — Children of the Sun, мелодия рвёт в небо, как её вызов. Контемпорари — грудь вперёд, волосы шлейф, тело гнётся шо волна, падает и взлетает, как цепи сбрасывает.

Мужики оборачиваются.

Один орёт: «Эй, що за цирк?!» — но ей похрен, песок из-под ног летит. Оборачивается, глаза как факелы, руки вверх: «Саша, ты со мной, или против себя?!» — и шаг назад, зовёт его в движении.

Хреновая это ваще практика, если Саня пойдет — его ведут. Минус. Если не пойдет — шанс изменится потеряет. Тож минус. И он же блин это знает! Вся житуха как танец между самоуважением и самовыражением, мать его! Это попадалово хуже, чем по рылясам выхватить.

Саня к ней не подошел. А встает между ней и мужиками, и в ритме под музон начал кату какую-то в низких стойках — плавно и сильно, кулаки отскакивают, рукава хлопают. Факен щет, он стену выбрал! И свой танец. Я песок пинаю, башка трещит: «Ядрён батон, вот это терапия на песке!»

Трек набирает скорость — он сбрасывает очки, они летят в меня шо ее кроссовки. Глаза угли. Удары, инерция, элементы акробатики — всё, что позволяет тело. Серии перемещений, комбинации. Она внизу — он в прыжке. Он змея — она в небе. Песок вздымается, я отряхиваясь, глаза тру. Он устаёт больше, но темп — один. Я смотрю, как Дерек на Камерон, песок в горле: «Ядрён батон, это что, их ‘Хроники Сары Коннор’?» Мужики всё ближе, а он так держится, чтобы быть между ней и ними, но чтоб для танца пространства хватало. Теперь я понял что значит «там разогреюсь».

Подошли эти.

«Яка файна дівчина!» — орёт самый здоровый, кулак в воздух, лыба до ушей.
«А це що за нінзя? Його б у нашу бригаду, нам такі треба! Гей! Як тебе? Може, до нас?» — второй, в форме, руки на поясе, щурится.
«А може ми його зараз тут і випробуємо? Може не підходить?» — третий, по гражданке, пузо почесал, ржёт.
«А ти, хлопче, хто? Може йшов би собі?» — четвёртый лыбу давит ко мне, сигарету сплюнул.

«А я, говорю, сын.» — и навстречу так, на расслабоне, руки в карманы, теперь мы оба между ними и мамой: «Ты дай людям номер закончить, потом вопросы задавай.» — и подмигиваю, типа не кипешите.

Понимаю, не ТЦКшники, видно с передка расслабиться приехали. Пока походу просто поржать.

«А що ти собачою мовою зі мной розмовляєш?» — здоровый шаг вперёд, голос гудит.

«Я воюю, щоб цього тут не було!» — второй кулак сжал, в мою сторону тычет.

«Сам не на фронті, а тут ви*о.» — третий песок пнул, глаза сузились.

«Стій, а нехай дотанцює!» — четвёртый руку поднял, ржёт.

Факен щет, мамка с Саней сцену рвут, а я тут на разрыв между ‘поржать’ и ‘в грызло’ попал! — и песок пинаю, но запись идёт.

Мама в танце — руки вверх, как факелы, ноги в песке, как волна. Саня в трансе, вообще пауз нет, адский танец, но держит ритм. Я им: «Та ви ж самі бачите — шоу, а не бійка!» — и руками развожу, типа расслабьтесь.

Ни разу не коснулись в этом танце — или что это было, когда он мешал ушу с не пойми чем, а она свободно раскрывалась. Но ощущение — они одно танцуют. Он как барьер, она — сияла за ним.

Трек затихает, мама — грудь вперёд, глубокий реверанс — королева сцены. Саня дышит быстрее чем нужно, типа выдохся, но кислородом заряжается, если чё. Пот по шее стекает. Она подходит, обнимает, волосы на его плече: «Ну что, живой?» — и улыбается, лукаво, глаза блестят. Оба кланяются «зрителям», тут он ей подыграл.

Саша рукой ее за свою спину отводит, два шага к ним, голос низкий стал: «Доброго, хлопці! Як вважаєте, таке народу зайде?»

Мама подхватывает: «Коли балет до ушу додати?»

Я руки в карманы: «Вони мене вже сьогодні затягали, може я до вас в бригаду піду?» — и ржу, камеру держу.

«О, вони мову знають! Ну тоді все норм,» — здоровый хлопает в ладоши, лыба до ушей.

Второй, в форме: «Та це ж цирк на виїзді, я б сходив!»

Третий: «Нінзя, давай до нас, бо в бригаді одні клоуни!»

Четвёртый, по гражданке, задумался: «Дівчина — топ, але ушу слабувато!» — и ржут меж собой, спорят, зайдёт — не зайдёт.

«Бувайте, артисти!» — машут, уходят.

Я выключаю камеру, челюсть поднимаю: «Факен щет, это что, мы их на аплодисменты развели?»

Саша оборачивается, пот вытирает, смеётся нервно: «Сам знаю что слабовато. Да похрен!» — И руки раскинул, кричит: «Это просто космос!».

Мама песок с рук стряхивает, глаза как факелы: «А я говорила — жить надо! О! вы уже собрались?»

Они стоят, смотрят друг на друга. Мама тихо, голос дрожит: «Это было… прекрасно… Спасибо что был со мной.»

Саша: «Я отпустил. Благодаря тебе… Хотел больше сказать, но „ушу слабовато“,» и мне: «А критики по закону жанра таки подвалили! Всё по сценарию! Самый опасный из них знаешь кто?»

Я: «здоровый, ясен пень».

Саня: «Не, брат, нихрена! Чем больше шкаф — тем громче падает! Четвертый! Ты видел как он сигарету сплюнул? А всех затыкал? В конце задумался, в глаза мне смотрел. Я чуть не обосрался, но не моргнул. Просек он, что я всё продумал! И сложение у него идеальное для бойца. Я же высоковат, с ним тяжелее всего было б.»

Он всё по худшему спланировал, в его игре — всё так.

Мама улыбается, кладёт руку ему на плечо, и меня другой обнимает: «А вы это о чем, мальчишки? Они не агрессивны, я ж лучше вас людей чую.» И понеслась к велику, будто ей лям баксов отвалился.

Оборачивается, как лисица: «Ты тоже говоришь телом?»

Он выдыхает: «Движение — язык вселенной. Не важно, садишься ли на поперечный. Силен или слаб. Жаль, я поздно понял. Мне не хватало этого раньше на этом пляже — свободы!»

Мама кивает, глаза загораются: «Ты тоже освободил меня. Не сейчас. Давно… Слабовато?» — в сторону ушедших кивает — «Будет гибкость — акробатика сама выстрелит! А то, что мы с тобой создали… Интересно… Надо подумать…» — и смотрит, как химик, что скрестил ежа с ужом.

Я стою, песок пинаю: «Серьезно? Ей дуэт нинзя и лебедя зашел?!»

Саша, будто отпускает: «Никитос, спасибо. Ты всё вытащил!» — И смеётся, уже легко, плечи расправляет. Обнимает меня.

Мама: «А я на них не смотрела. Только на тебя, Саш.»

Она его из клетки выпустила, он себя отдал, а я их крылья поймал!

Хрясь!

Едем под Conjure One — Endless Dream, Саша врубил, ветер в ушах шепчет. До проспекта фигня уже. У него защемило спину, он смеётся, хрипло так: «Я уже старый динозавр, давно так не веселился!»

Мамка по сторонам глядеть — он: Давай за мной! Перед развязкой сворачиваем во двор, он расстилает каремат, ложится на пузо и мне: «Локтями, снизу вверх, усилие — половина веса тела, на мой выдох. Жми! Вправляем грудной.» Я давлю — хрясь!

Спина на месте, он выдыхает: «Фух, живой!» Мама хлопает в ладоши: «Ух ты! Мы б уже массажиста звали. И я хочу!» Саша ухмыляется, ещё на каремате: «Так залезай, пока я в позе!» Мама ржёт, повторяет моё движение — тишина, ничего.

Саша: «А тебе всем весом надо, Лен!» Она встаёт на него, на носочки поднимается, давит — хрясь! — руки к небу, пищит: «Вау, я тайский массаж освоила!»

Я, песок с кроссовок стряхиваю: «А если б ты сам был, тогда как?» Он кивает на детскую площадку: «Подручными средствами,» — и к перилам. Полумост об перила, выдох — хрясь! — спина трещит, как сухая ветка. «Фухх!» — улыбается, пот вытирает, — «Восход солнца вручную — эпично, но вдвоём веселее.»

Мама хмыкает: «У моих деток тоже вывихи бывают, ничего, возраст ни при чём.»

Саша: «Я уже люблю твой питомник!» — и глаза блестят, как после танца. Я ржу в голос, представляю балетных «питомцев» — маминых малышей из колледжа, в пуантах и с вывихами, строем за ней.

Мама: «Можно?» — лезет в рюкзак, достаёт крем, натирает ему спину, пальцы мягко скользят. Саша морщится: «Печёт, как яд пчелиный, что это?»

Она: «Он самый.»

Он щурится, будто в прошлое смотрит: «У моего крёстного такой был. Мужик, что меня делу захребетному учил. Друг отца. У него тут дача недалеко, но к нему не поедем…»

Мама кивает, и тихо: «Согласна.»

Теперь кремотерапия с историями в комплекте.

Едем под ASOT, Саша сменил трек, ритм в ушах бьёт. Я кручу педали и думаю: «Факен щет, они друг друга вправляют — и спины, и души! Саша свой страх выдохнул, мамка с глазами горящими, а я… теперь лечу с ними!

Макдак с намёком.

30 км до Спутника, стоп в «Маке» у метро — кофейку хряпнуть.

Саша морщится, но улыбается: «Все уже уставшие, держим 20 и не выделываемся. Кто за вечерний дожор?»

Мама, волосы назад откидывает: «Я кофейку.»

Я, педали кручу, уже слюни пускаю: «А я чикен, тот, что макнаггетс.»

Он себе чай берёт, локтем меня тычет: «Мне бы пяток кило скинуть, а Никитос — молодой растущий организм!» — и смеётся, хрипло, но тепло.

Мамка: «А можно и в полезную массу превратить!»

Блин, она ещё никому так деликатно не намекала, что неплохо бы подкачаться. Чтоб всякие не под**бывали. А он вроде и сам не против.

Сидим, пьём. Саша стакан крутит в руках, смотрит на мамку, бровь приподнял: «А почему сына в балет не отдала? Все ж ваши туда детей пихают.» Мама чашку ставит, подбородок вверх, глаза цепко на него: «Так он три года отзанимался. А потом в самбо ушёл — ‘не хочу’, говорит. Потом на психологию поступил. Скажешь, непоследовательно?» — и чуть улыбается. — «Пусть ищет своё. Отец тоже не понимал, когда алименты возил.»

А я ж помню, это батя про непоследовательность и преемственность всё втирал.

Саша буднично, будто сам разводы пачками принимал: «Отец? А развелись чего?»

Грёбаный стоц! Как она ему про своих мужиков не заливает? Она ж с каждым о них трещит, чтоб показать, какая охрененная, хотя и без того охрененная. Но это защита от дурака! А тут — что? Мишн комплит?

Мам выдыхает, плечи расправляет: «Он не чувствует, как я. Хотел, чтоб я рожала, а его славы на двоих хватит. А сам — себя на двоих поделил. Пусть теперь своё ищет, как Никита.» — и руку на стол кладёт, будто муху пришибла.

Саша кивает: «Обычно сыны превосходят отцов, но чтоб так рано!.»

Я, с набитым ртом: «Я не превосхожу, я жую! Романтики вы хреновы!» — и кетчуп с пальцев слизываю. Как же тонко, мать его!

Они переглядываются, Саша чуть щурится, мама губы поджимает, как сдерживает смех, и оба на меня смотрят, как на мелкого. Это они теперь на одной волне?

Мам бровь вверх: «А ты откуда сюжеты берёшь? Читала твою фантастику — это жизнь! Будто сам там был. Но футуризм у тебя — арена отношений. Это цепляет. Откуда герои?»

Он чай отпивает: «С друзей, родных, киношных злодеев, Или собирательный образ. Всё лучшее в женщине.»

Я, вцепившись в бургер, кетчуп капает: «Теперь ясно, почему героиня так на маму похожа!» чавкаю, ухмыляюсь.

Мам чашку на стол, смотрит на него мягко: «А почему главные герои — друзья?» Он щурится: «Сначала надо нанести добро и причинить справедливость,» — голос тёплый.

Ниасилил ржать. Рот забит. Это теперь кофейный роман начинается?

Саша о про*бах не вспоминает, мама про бывшего без пафоса — как будто груз с плеч, а я… я их тепло поймал, и оно меня греет!

Дальше, без музона. А че его крутить? Суду всё ясно: Трасса. И вечер в полях!

Занавес.

Мы вернулись. Саша проводил нас до моей хаты, ещё раз проверил велики — цепь тормоза подтянул, колёса пнул. Прощаемся как друганы. Он потягивается: «Давно так не отдыхал. Нет, не верно. Никогда. Ну, ‘он сказал поехали, он махнул рукой’,» — и отчалил, будто завтра увидимся. Я стою, челюсть на асфальте: «Ядрён батон, они ж не назначали ничего!» — и в афиге, башка трещит.

Мам спокойная, как после медитации, волосы назад убирает: «Таблеток не хочется,» — голос мягкий, глаза блестят. Переоделась — и укатила к себе в большой город.

А я решил прогуляться, ноги гудят. К корешам зашел. Через спортплощадку назад, слышу — будто железную лестницу молотят! Смотрю — Саня. Пришёл домой, велик бросил и на площадку рванул! Лупит по железу в такт, сильно, медленно, как гвозди в крышку гроба забивает. И руки у него веревками белыми до локтя обмотаны. Техника на вин-чун похожа, но шире. Бумбокс негромко: Doppenberg — Goodbye. Я аж стал, где стоял. А на земле что-то, искры в темноте. Я стою, как Штирлиц, в тени, догорающие листы: «Ёхан драный, это что, биография?! Я теперь единственный свидетель?» Но не стал я его беспокоить, дальше пошел. Хз, может зря?

День начался с покатушек, шахедов и балетного мортал комбата, а закончился мамкиным спокойствием, сожженным прошлым и тишиной. Я своё откатал, отжевал в «Маке». Пусть теперь сами разбираются — пикники там, проекты, или что ещё. Но мне как никогда тепло было с ними. Всё. Я — домой. Завтра клиенты: очки, кушетка, умный вид. Не вся жизнь из вайба состоит. И соседка у нас интересная поселилась — надо копнуть.

На этом закончу.

Ваш Никитос.