Баллада о тигровом сердце: Иней на острие судьбы

Комната Лянь Цина утопала в густых, вязких сумерках. Здесь всегда царил полумрак - тяжелые ставни плотно закрывали окна, не пропуская ни луча назойливого солнца, ни шума уличных торговцев. Воздух был спёртым, пропитанным запахом старой туши, сандаловых благовоний и горьковатым ароматом сушёных трав, напоминающих о лекарствах, которые так и не были выпиты.

На стене, прямо напротив низкого столика из тёмного дерева, висел свиток. Бумага на нём пожелтела от времени, став хрупкой, как сухой лист. Лянь Цин смотрел на него каждый день, сидя в позе лотоса, но перестал видеть изображение. Свиток стал частью стен, частью тишины, таким же привычным, как слой пыли на дальней полке.

На полотне, выполненном беглыми, но точными мазками кисти, были изображены две рыбки-скелета. Одна - белая, словно кость, омытая в молоке, другая - чёрная, густая, как тушь. Они плыли друг за другом, изгибаясь в пустоте, но невидимая нить судьбы всё ещё связывала их хвосты. А на заднем плане, едва намеченный тушью, темнел надломленный сук дерева. С его края, готовый сорваться в бездну, застыл одинокий лепесток.

Лянь Цин отвёл взгляд. Он потёр переносицу длинными пальцами, испачканными в туши. Голова раскалывалась - привычное состояние после долгих часов разбора отчётов уездного управления. Его серые, пушистые уши, скрытые под глубоким капюшоном просторного ханьфу, дёрнулись, улавливая звук торопливых шагов по деревянной галерее. Прижимая уши к голове, он словно пытался отгородиться от мира, который норовил нарушить его уединение.

- Господин Лянь! — Дверь в кабинет с грохотом отъехала в сторону, впуская вихрь свежего воздуха и чего-то неуместно живого.

На пороге стоял Хэ Мусянь. Молодой, слишком яркий для этого склепа, он казался солнечным лучом, пробившимся сквозь грозовые тучи. Его пушистые рыжие уши торчали из копны растрёпанных волос, перевязанных небрежной лентой, а хвост, который он никогда не прятал под одежду, возбуждённо бил по воздуху. В волосах Хэ Мусяня, как всегда, красовался цветок — сегодня это был маленький полевой василёк, дерзкий и ярко-синий среди складок тёмных одежд.

- Я же просил ждать приглашения, - голос Лянь Цина был ровным, холодным, как родниковая вода. Он не поднял глаз, продолжая сматывать бамбуковый свиток.

- Ждать - значит упускать время, а время, господин сыщик, течёт как вода сквозь пальцы, — беззаботно отозвался Хэ Мусянь, переступая порог и ставя на стол поднос с фарфоровой пиалой. Горячий пар вился вверх, неся запах жасминового чая. - Вам нужно горячее. Вы снова не спали? У вас под глазами тени темнее, чем эта тушь.

- Это не ваше дело.

- Как раз моё, раз вы согласились взять меня в ученики, - парировал юноша, усаживаясь на циновку напротив стола так, что полы его одежды раскинулись веером.

Лянь Цин подавил тяжёлый вздох. Он не просил ученика. Ему не нужен был этот лучезарный юноша с его цветами, настойчивой заботой и полным отсутствием почтения к границам. Лянь Цин привык к одиночеству, как к доспехам. Оно было тяжелым, холодным, но непробиваемым. Хэ Мусянь же пытался найти щели в этой броне, просунуть туда пальцы и раздвинуть металл.

- Зачем пришли? - Лянь Цин наконец поднял взгляд. Его глаза, цвета увядшей листвы, встретились с живыми карими глазами юноши.

- Дело, - тон Хэ Мусяня стал серьёзнее, хотя лёгкая улыбка не исчезла полностью. — Страшное. Как раз в вашем вкусе.

Он выложил на стол несколько дощечек, связанных шёлковым шнурком. Лянь Цин неохотно взял их, стараясь не касаться пальцев юноши. Прикосновения были опасны. Они создавали связи, а связи - это нити, которые потом рвутся, оставляя кровоточащие шрамы.

- Что там?

- Убийство. Женщина по имени Шэнь Иньхуа. Найдена утром в собственном саду, - Хэ Мусянь понизил голос. - Она была хранительницей старого святилища. Вы слышали о таком? "Цветочный Храм".

Лянь Цин замер. Где-то на периферии сознания шевельнулось смутное воспоминание, отголосок старой легенды, которую рассказывают детям у очага. Он бросил быстрый взгляд на свиток за своей спиной. Белая и чёрная рыбки, застывшие в вечном.

- Святилище... - пробормотал он. - Что с ней стряслось?

Всё странно, -Хэ Мусянь нахмурился, его уши слегка прижались к голове. - Она сидела под старой вишней в саду. Руки сложены на коленях, но пальцы сжимали пустоту, словно она держала что-то бесконечно важное, что у неё отняли. И цветы... В её причёске был венок, но все цветы были мёртвыми. Совершенно сухими, серыми, рассыпающимися в прах, хотя вчера был дождь.

- Цветы вянут, это закон природы, - пожал плечами Лянь Цин, развязывая шёлковый шнурок на дощечках. Иероглифы были выведены неровно, явно в спешке.

- Нет, господин Лянь, - Хэ Мусянь покачал головой. - Все до единого лепестка превратились в пепел. Будто жизнь ушла из них в одно мгновение. Словно... - он запнулся, подбирая слово, - словно она забрала их увядание на себя.

Лянь Цин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его хвост, туго обвивший ногу под столом, дёрнулся. Это было не просто убийство. Это было нарушением гармонии Ци, нарушением того хрупкого баланса Инь и Ян, о котором он старался не думать.

- И ещё кое-что, - добавил Хэ Мусянь, понизив голос почти до шёпота. - Рядом с телом нашли мотылька.

- Мотылька?

- Костяного. Я попытался поднять его палочками, но он... рассыпался. Просто превратился в белую пыль от одного касания. Я никогда такого не видел. Это было... - юноша поёжился, - жутко и прекрасно.

Лянь Цин отложил дощечки. Костяной мотылёк. Легенды гласили, что эти существа появляются там, где грань между миром живых и миром мёртвых становится тонкой, как рисовая бумага. Предзнаменование конца или начала чего-то неизбежного.

Он поднялся, поправляя складки ханьфу и плотнее натягивая капюшон. Ему не хотелось покидать кабинет. Ему не хотелось ехать туда, где пахнет смертью и увядшими цветами. Но ещё меньше ему хотелось оставаться здесь, наедине со свитком, который вдруг показался ему не картиной, а окном в бездну.

- Собирайтесь, - коротко бросил он, направляясь к выходу.

Хэ Мусянь вспыхнул от радости, его хвост снова пришёл в движение.

- Я знал! Я знал, что вас это заинтересует! - он догнал учителя и, поравнявшись, чуть наклонил голову. Василёк в его волосах качнулся, задев плечо Лянь Цина.

Тот инстинктивно отстранился, избегая контакта.

- Не приближайтесь, Хэ Мусянь. И не думайте, что это прогулка. Я расследую, вы - следите за лошадьми и вещами.

- Как прикажете, наставник, - легко согласился юноша, но в его голосе звучала лёгкая насмешка. - Только скажите, зачем вам вообще слуга, если вы всё делаете сами? Может, просто чтобы не быть одному?

Лянь Цин остановился у порога, на границе между тенью комнаты и светом галереи. Его бледно-фиолетовые уши чуть шевельнулись под тканью.

- Я не бываю один, - тихо произнёс он, не оборачиваясь. - Я бываю без лишних людей. Это разные вещи.

Он шагнул в прохладный воздух двора, оставляя позади душной комнаты и свиток с двумя рыбками, которые, казалось, провожали его пустыми глазницами-орбитами. Впереди ждал сад, усыпанный пеплом мёртвых лепестков, и тайна, которую предстояло разгадать, даже если цена этой разгадки - разрушение той самой ветки, на которой он так старательно держался всю свою жизнь.