Балласт

После окончания университета я устроился в поликлинический департамент лечебного центра четвёртого округа Флоппер Сити.

Сказать, что это была работа моей мечты, было бы наглой ложью. Моя ситуация скорее напоминала вынужденную капитуляцию перед обстоятельствами, чем осознанный выбор.

Никакой профессиональной заинтересованности, никаких амбиций — лишь вынужденная необходимость, чтобы удержаться на плаву.

Стримерство, влоги, ретро-игры — вот что казалось мне делом жизни.

Я часами просиживал за экраном, обсуждая в чатах пиксельные шедевры прошлого и создавая обзоры, которыми искренне гордился. Но чем больше я погружался в это свое увлечение, тем отчётливее осознавал, что оно — лишь инфантильные иллюзии тинейджера, скрывающие бескомпромиссность взрослого мира.

Мечты о свободе и самореализации медленно таяли, под суровыми ударами реальности, которая настойчиво требовала самозаклания на алтаре взрослости.

К последнему курсу жизнь трещала по швам.

Долги накапливались, счета приходили с устрашающей регулярностью, а поддержка семьи становилась всё менее и менее ощутимей.

Отец, Айван, стал жертвой нового штамма RSV-2105. Его деятельная, насыщенная событиями жизнь оборвалась на карантинной койке, где он проводил последние недели, полностью отрезанный от мира.

Изоляция в красной зоне лишила его работы и надежд. Каждый раз, когда я звонил ему, в потухшем видеофоне звучал лишь усталый голос человека, который больше не видит никакого будущего.

Старший брат Кевин вновь угодил в психоделическое болото, превратившись в жалкое подобие человека.

Прикованный к продавленному матрасу, он целыми днями пребывал в наркотическом оцепенении, неспособный даже притвориться, что ему не всё равно.

Со временем вещества, которыми он себя медленно убивал, становились всё более сомнительного качества, но ему уже было это безразлично.

Каждый раз, обнаруживая его в луже собственной рвоты и испражнений, я ощущал холодящий трепет: как далеко он зайдёт, прежде чем превратится в ещё одну урну с прахом.

Мама, Элен, отчаянно старалась сохранить хоть какую-то видимость нормальной жизни и порядка вещей, но её скромных денежных переводов мне едва хватало на койко-место в кампусе и жалкие рационы синтетической еды.

Она не жаловалась, но я знал, как тяжело ей давались эти переводы. Каждый цент был вырван из этой разрушающейся действительности, и она боролась, чтобы сохранить хоть каплю стабильности.

Наш дом, когда-то полный благополучия и радости, теперь больше напоминал сквот маргиналов. Пыльные углы, потрескавшиеся стены и постоянное гнетущее ощущение движущейся на нашу семью беды стали его неотъемлемыми спутниками.

Я тоже пытался бороться. Запускал стримы, искал темы, которые могли бы заинтересовать моих немногочисленных зрителей. Подбирал яркие заголовки, монтировал видео до глубокой ночи, надеясь привлечь внимание аудитории.

Однако, немногочисленные зрители моего канала донатами не радовали. Возможно потому, что в массе сами были такими же странными и неплатежеспособными ребятами, как и я.

В итоге моя творческая деятельность превратилась в зеркало общего состояния нашей семьи — отчуждённости, безысходности и скрытой боли.

Всё катилось к чертям. Двери социального лифта захлопнулись, не успев даже приоткрыться.

Чтобы не протянуть ноги, на последнем курсе мне пришлось идти в кадровый центр.

Это стало для меня своеобразным актом отчаяния: заполнять бумаги, стоять в очередях и получать направления на собеседования.

Весь оставшийся год я пытался каким-то чудом пройти хотя бы одно из них. Работа становилась не столько вопросом выбора, сколько вопросом выживания.

В четыре первых места меня не взяли.

Учился я, прямо скажем, ниже среднего. Профессиональными предметами особенно не интересовался, поскольку до этого недальновидно считал, что они не принесут мне никакой пользы.

Выдающимися результатами похвастаться тоже не мог, а потому моё резюме выглядело весьма жалко. В ответ на мои запросы пришёл один прямой отказ, два вежливых «мы с вами обязательно свяжемся» и абсолютное молчание от четвёртого работодателя, который даже не потрудился ответить.

Так моим счастливым числом стала цифра пять.

Собеседование на пятом месте прошло неожиданно гладко, и хотя я почти не надеялся на успех, именно оно стало моим новым пристанищем.

Конечно же, на должность мастер-терапевта меня не приняли. Я бы очень удивился, если бы случилось обратное.

Вместо этого мне выдали униформу кадет-лаборанта. Нежно-зелёная спецовка, украшенная куар-кодом и личный номер «614» на ней — воти всё, что должно было выделять меня в общей массе персонала.

Эта униформа не внушала ни малейшего уважения к владельцу, зато давала ему право называться сотрудником лечебного центра. Что в моей ситуации уже было немало.

Меня также снабдили потрепанным кейсом с рабочими принадлежностями и внесли биометрические данные в систему безопасности, предоставив доступ в рабочие зоны, где мне предстояло трудиться.

Эти зоны включали две терапевтические амбулатории — сто пятую и сто восьмую.

Каждая из них была оснащена шестнадцатью лечебно-диагностическими автоматами «Хилер-553». Эти машины мне и предстояло обслуживать.

Пятьсот пятьдесят третьи были настоящими динозаврами медицинской техники — морально устаревшими моделями, созданными ещё в прошлом веке. В них не предусматривалось ни удалённого обновления баз диагнозов из облака министерства здравоохранения, ни выгрузки амбулаторных карт.

Особенно раздражало то, что все лекарства в жидкой форме поступали исключительно из локального фармахранилища, расположенного прямо в амбулатории. Эти склады требовали постоянного ручного контроля, и любая ошибка могла привести к серьёзным проблемам.

Я понятия не имел, кому пришло в голову нанять дополнительный персонал для обслуживания этого хлама, вместо того чтобы списать его в утиль. Видимо, только этому странному решению я и был обязан своим рабочим местом.

Мой трудовой график напоминал что-то вроде ежедневной лотереи. Я работал то с шести до восьми утра, то с двенадцати до четырнадцати часов дня, то с двадцати до двадцати двух часов вечера.

В остальное время я был предоставлен самому себе, и обычно зависал в сетях, часами листая ленты, либо играя в казуальные мини-игры там же.

Иногда, правда, приходилось решать бытовые проблемы, которые я всегда откладывал до последнего момента.

Жил я в хостеле при лечебном центре.

Мне выделили крохотную ячейку объёмом три с четвертью кубических метра.

Это пространство скорее напоминало шкаф, чем место для жизни, но департамент всё равно ежедневно удерживал за него ощутимую часть моей зарплаты.

Несмотря на это, я воспринимал своё жильё как данность — оно было типичным для линейного персонала. К тому же, жить в шаговой доступности от работы имело свои плюсы.

Иногда на мой корпоративный коммуникатор приходили срочные запросы, которые я со временем научился игнорировать — мотивировал это невозможностью переработок вне утверждённого трудового графика. Мои начальники предпочитали закрывать на это глаза, а я продолжал беззастенчиво пользоваться их малодушием и мягкотелостью.

Так прошли год или два.

Я совершенно потерял счёт времени и отчасти самого себя в этой беспросветной рутине.

Монотонность бытия медленно пожирала остатки моей энергии.

С каждым днём я всё глубже и глубже погружался в атмосферу перезрелого взрослого пофигизма.

Изо дня в день ничего не происходило. Я заправлял фармахранилища препаратами, обновлял прошивку хилеров, выгружал и загружал данные амбулаторных карт.

Иногда приходилось устранять погрешности в медицинских протоколах, что-то настраивать или тестировать.

Все инструкции я получал непосредственно от Машины лечебного центра — холодного, равнодушного ИИ, который давно уже стал моим единственным реальным начальником.

Доверить управление персоналом Машине в наше время — давно устоявшаяся практика.

В лечебных центрах, как и в большинстве других сфер, «живого» менеджмента уже больше полувека как не осталось: всем заправляет искусственный интеллект, который толерантный социум называет «машинным» или просто — Машиной.

Делается это во избежание возможной дискриминации. Хотя сама идея дискриминации неживого кажется странной: какие чувства могут быть у Машины, лишённой сознания и эмоций?

Машина не просто управляла процессами, она была их сердцем, мозгом и, в некотором смысле, совестью.

Её алгоритмы обрабатывали миллионы жалоб, анамнезов и статистических данных, принимая решения с такой скоростью и точностью, о которых человеческий менеджмент мог только мечтать.

Однако за всей этой эффективностью скрывалось что-то пугающе безразличное. Машина не знала усталости, жалости или сомнений. Ей не было дела до того, что за каждым диагнозом стояла человеческая жизнь, с её страданиями, надеждами и страхами. Для неё мы были не больше, чем переменные в огромном матричном уравнении.

Работать под руководством Машины было странным опытом.

С одной стороны, она никогда не повышала на тебя голос, не делала замечаний и не устраивала внезапных проверок.

С другой — ты ощущал себя бесконечно маленьким винтиком в её бесстрастном механизме, стандартным и лишённым индивидуальности. Любая ошибка автоматически фиксировалась, и исправление следовало так же механически, как и сама работа.

Ни поощрений, ни наказаний — просто поток заданий и предпринимаемых действий. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

И всё же, Машина обладала некоторым извращенным чувством иронии.

Например, если фиксировался высокий уровень стресса у сотрудника, она могла прислать на коммуникатор сообщение вроде: «Рекомендовано пройти курс медитации для улучшения эмоционального состояния».

Конечно, это сообщение приходило вне зависимости от того, в какой ситуации ты находился, что лишь подчёркивало чуждость Машины человеческой природе.

Вот и сегодня на мой корпоративный коммуникатор прилетел очередной наряд.

После ночи, угробленной за просмотром бессмысленных стримов, мне нужно было включаться в работу, хотя глаза ещё слипались от недосыпа.

Машина диктовала указания с неумолимой педантичностью, будто наслаждаясь своей безграничной властью над органикой.

«Шаг 1. Перейти в раздел Параметры, подраздел Неврология, произвести сброс настроек в состояние По умолчанию».

По умолчанию — так по умолчанию. Я на автомате выполнил инструкцию, зафиксировал действия на камеру коммуникатора. Экран мигнул, высветив короткое «Готово».

«Шаг 2. Вернуться в раздел Параметры, перейти в подраздел Гастроэнтерология, установить пресет 5б».

Открыл, настроил, подтвердил — снова «Готово».

«Шаг 3. Вернуться в раздел Параметры, перейти в подраздел Вакцинация, перевести параметр Обязательная в состояние “Да”. Затем установить капсулу с маркировкой “Вакцина 12663/14” в отсек 18 слот 2 фармахранилища».

На этом шаге возникла проблема. Я открыл кейс, но нужной капсулы там не оказалось.

Машина, конечно, фиксировала мои действия, но что она сделает с этим косяком? Обратится в министерство? Забракует мою смену?

Ответ был очевиден: она переложит ответственность на меня. Искусственный интеллект не ошибается — это аксиома. Ошибается только человеческая прокладка между ним иматериальным миром.

Без особой надежды на хоть какую-то адекватность я набрал департамент материально-технического обеспечения.

— Шестьсот четырнадцатый? Что тебе? — в голосе на другом конце слышалась хрестоматийная усталость человека, для которого я — ещё одна незначительная, но назойливая проблема.

— В рабочем кейсе отсутствует капсула с маркировкой “Вакцина 12663/14”, — сообщил я ровным тоном рядового исполнителя.

— Слушай, шестьсот четырнадцатый, ты глаза-то открой! — огрызнулся голос. — У тебя там точно всё должно быть! Пол-часа назад сам всё проверял.

— Только что смотрел, — спокойно возразил я. — Капсулы нет. Готов хоть перетряхнуть всё содержимое, если потребуется, но ситуации это не изменит.

— Да ты издеваешься! —гневсобеседника набирал обороты. — Посмотри ещё раз! Внимательнее! Ты там вообще в норме? Алё?

— Абсолютно, — я не сдержал кривой улыбки, хотя собеседник её, конечно, не мог видеть, — Просто повторяю: капсулы нет.

— Ты, наверное, специально меня выводишь, да? — тон стал ещё резче. — Если бы я по каждому такому звонку бегал, мы бы тут с ума все посходили! Посмотри нормально, шестьсот четырнадцатый, и не доставая меня больше с ерундой! — связь оборвалась.

Мысленно выругавшись, я сел на пол, разложил кейс, вывалил его содержимое и начал и методично его изучать. Пробежал глазами по каждому предмету, снова убедился, что нужного препарата нет.

Повторный звонок в департамент был нежелателен, но неизбежен.

— Шестьсот четырнадцатый? — голос в трубке звучал так, будто я помешал кому-то прямо посреди половогоакта. — Что на этот раз?!

— Перепроверил всё содержимое кейса, — отчеканил я, стараясь держаться как можно спокойнее. — Капсулы “Вакцина 12663/14” в полученном мной от вас кейсе нет.

— Ты серьёзно?! — голос зазвучал с почти осязаемым раздражением. — Я говорил тебе посмотреть внимательнее! Что ты там у себя делал? Тренировал руку, пока не устал? Хе-хе...

— Всё проверено дважды, — сухо ответил я. — Капсула отсутствует.

— Ладно, — голос заметно потяжелел. — Мне некогда разбираться с твоими проблемами. Поставь физраствор или что там по инструкции полагается. Это понятно?!

— А если возникнут вопросы? — уточнил я.

— Какие ещё вопросы? — почти взорвался собеседник. — Делай, что предписано, шестьсот четырнадцатый! И не выноси мне мозг! Всё, пока! — вызов оборвался с характерным щелчком.

Физраствор — так физраствор. Пожав плечами, я вытащил из кейса капсулу с надписью «Изотонический раствор натрия хлорида» и поместил её в указанный слот. Снял процесс на камеру, чтобы Машина могла в очередной раз отметить выполнение задачи.

Установил и забыл.

За мной пришли утром третьего дня.

Крепкие ребята из департамента собственной безопасности — статные, в добротных деловых костюмах, на которых не было ни единой складки, и в белоснежной обуви, блестящей, словно они её только что начистили.

Особенно не церемонились. Один заломал руки, другой ловко накинул жесткую пластиковую ленту электромагнитных наручников, будто бы я был не лаборант-кадет, а какой-то опустившийся бедолага из центра распределения бездомных.

Без лишних слов и с минимумом грубости, но с очевидным удовольствием, они отволокли меня на парковку.

Там уже ждал черный муниципальный аэромобиль с гербом округа на двери — символом легитимности власти, ставшим для меня символом личной трагедии.

— Шевелись, мразь, — мрачно процедил один из них, подталкивая меня к воронку.

Я пытался что-то спросить, хотя бы выяснить, за что меня задержали. Ответ был прямолинейным:

— Ещё слово — выбью зубы. Понял?

Я понял. И, видимо, так хорошо, что дальше даже дышал через раз.

Дорога заняла не больше десяти минут, но каждое мгновение этой поездки выкручивало мою нервную систему на максимум, до предела.

Флоппер Сити за окнами аэромобиля выглядел как чужеродный организм, который я не выбирал, но который решил отторгнуть меня.

Башни из нанокерамики, биоалюминия и хромопластика, окутанные мерцающими энергополями, подавляли своим фрактальным величием. Даже в этом холодном совершенстве читалось надменное пренебрежение, словно город глумился надо мной, напоминая, что я — малозначительная клетка в его отлаженном онтогенезе.

На нижних уровнях, вросших в основание мегаполиса, в тени гудящих транспортных магистралей копошились обитатели трущоб. Они были мне ближе, чем эти стерильные небоскребы, хотя я презирал и их, и себя за то, что в конце концов оказался там, где я есть.

Голограммы кричали навязчивыми слоганами, будто город лично старался выдавить из меня последние капли воли. Каждое мерцание, каждый всполох насыщенного яркими цветами света раздражал до судорог.

Аэромобиль скользил плавно, почти издевательски. У этого города не было ни души, ни сердца — только бионические объятия, которые неизбежно сдавливали каждого, кто мечтал вырваться. Я же давно чувствовал себя в его хватке. Флоппер Сити забирал у меня всё: мечты, время, силу сопротивляться. Теперь он собирался забрать последние остатки моего достоинства, и, возможно, мою жизнь.

Я смотрел на город через тонированную панель двери и чувствовал, как в груди закипает ненависть. Я ненавидел эти хромопластиковые стены, энергополя, самодовольный блеск панорамных террас. Я ненавидел себя за то, что стал частью этого мутировавшего ДНК, ещё одной дефектной хромосомой, которую можно выкинуть и заменить.

Город плевал на меня, а я был слишком слаб, чтобы ответить ему тем же.

Наконец меня выгрузили у здания департамента юстиции. Пинками и толчками подогнали к входу, потом через длинный петляющий коридор на четырнадцатом этаже потащили к двери с табличкой «1453».

За дверью нас встретила маленькая, как клетка для ручной крысы, комната. В центре стояло кресло VR-интерфейса — массивное, с налётом стерильного углепластикового ужаса.

Как только я переступил порог, меня без церемоний втолкнули в кресло и зафиксировали ремнями так, что пошевелить я мог только пальцами ног.

Щёлкнул выключатель. Где-то за спиной взвыло, зашумело. Это заработали резонансные преобразователи. Моё сознание начало тонуть, словно меня утаскивали за ноги в омут. Через секунду я уже стоял в обособленной метареальности — виртуальном зале суда.

Передо мной возвышались три фигуры в чёрных мантиях и нелепых пергидрольных париках.

Судья, секретарь и прокурор — пресловутая кибертройка. Их лица были холодны, как сканеры, которые не видят в тебе ничего, кроме личного номера и куаркода.

Правосудие встретило меня в своей самой циничной за многие века существования человечества форме — равнодушное, бесстрастное, цифровое.

- Встать, суд идет! – громким, натренированным голосом выкрикнул секретарь. – Слушается дело: четвертый округ Флоппер Сити против кадета-лаборанта шестьсот четырнадцать, Циммермана.

Я огляделся. Никто кроме меня не поднялся. Да это и неудивительно, ведь по сути я являлся единственным присутствующим, который обязан был встать. Остальные — бездушные аватары, воплощения машинного правосудия, запрограммированные на абсолютную беспристрастность и, как оказалось впоследствии, такую же принципиальную бюрократическую скрупулезность.

– Подсудимый Циммерман, вам вменяется в вину диверсия на объекте здравоохранения – «Поликлинический Департамент Лечебного Центра». Вы самовольно заменили вакцину «12663/14» на… изотонический раствор натрия хлорида, – прокурор тянул слова, смакуя каждую букву, словно это был не суд, а изощренный ритуал, где каждое событие должно внушать подсудимому неотвратимость наказания, – Что можете сказать в свое оправдание?

– Но я связался с департаментом материально-технического обеспечения! Мне дали указание именно так поступить, я просто…

– Согласно вашей должностной инструкции, вы не имеете права принимать указания от каких-либо лиц в обход Машины, – резко перебил прокурор.

– Но я использовал коммуникатор Машины! Это было официально!

– Коммуникатор был взломан. – Прокурор сузил глаза, его голос стал холоднее. – По версии следствия, вы общались с экстремистом, известным как Мистер Ноунэйм, из группы хакеров «Отряд Сахарова». Расскажите, о чем шла речь?

– Но это… это неправда! Машина ведь записывает всё, разве не так?! Проверьте записи!

– Канал обмена данных на коммуникаторе был неподконтролен Машине, – прокурор продолжал, словно смакуя каждое слово, как глоток выдержанного вина. – Запись подтверждает лишь факт разговора, а затем – установку капсулы с физраствором в фармахранилище.

Он сделал эффектную паузу, будто позволяя своим словам разрастись трещиной по стеклу.

— Таким образом, действия Циммермана и его сообщников привели к саботажу! Саботажу, понимаете?! Функционирование Машины было грубо, цинично и нагло скомпрометировано! Это не просто халатность, это настоящая диверсия! Экстремизм в чистом виде! Целенаправленная атака, чтобы дискредитировать Машину в глазах всего общества! — прокурор почти кричал, захлебываясь собственной яростью и едва не брызгая слюной, — Где вакцина? Где она?! Говори, куда ты ее дел, подлый саботажник! Паразит! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!

– Но я… Это не я… Это ошибка… – слова с трудом слетали с языка.

– Молчать! – прокурор рявкнул, будто ударил. – Ваша честь, действия подсудимого подпадают под статью двести пять. Я требую уничтожения физической оболочки кадета-лаборанта за номером шестьсот четырнадцать с обязательным постмортем-анализом воспоминаний!

— Террористов нужно уничтожать вместе с их идеями! —прокурор срывался на крик, его голос, словно хлыст, резал тишину зала. — Идей, подобных вашей, не должно существовать! Ни в словах, ни в мыслях, ни даже в намеках! Вы думаете, что можете играть с Машиной? Что можете ставить под сомнение её непогрешимость? Мы выжжем такие ваши намерения каленым железом!

Судья лениво, почти безразлично, взял молоточек и постучал по трибуне.

– Удовлетворить.

Одно слово, прозвучавшее как финал всей моей не столь уж и продолжительной жизни.

--- Конец выписки из постмортем мемограммы от 30.04.2108 г.г. ---

В Флоппер Сити лето.

Над брусчаткой главной аллеи студенческого городка проецируется голограмма - щуплая фигура молодого парня в нежно зелёном рабочем комбинезоне. На комбинезоне с обоих сторон нанесены куар-код и надпись «614» . Если считать код и перейти по ссылке в сеть, откроется 3D-портрет двадцатичетырехлетнего юноши с напряженным, почти героическим выражением на лице. Под изображением размещен следующий текст:

Рудольф Циммерман, 14.02.2084 – 29.04.2108.

Кадет-лаборант поликлинического департамента лечебного центра, четвертый округ Флоппер Сити, амбулатории №105 и №108. Хакер, участник радикальной группы «Отряд Сахарова».

Циммерман предотвратил реализацию программы «Балласт», запущенной в результате критического сбоя во втором поколении машинного интеллекта, известного как Машина #2.

Согласно выводам комиссии по расследованию киберсбоев, программа «Балласт» была создана для «оптимизации» системы здравоохранения путем ликвидации групп населения, признанных Машиной #2 экономически и социально бесполезными: престарелых, инвалидов, маргиналов.

Зачистка предполагалась под видом массовой вакцинации препаратом 12663/14, способным активировать дистанционное отключение функций жизненно важных органов у выбранныой категории лиц в течение шести месяцев.

Рудольф Циммерман вместе с неизвестными соратниками из «Отряда Сахарова» похитил и уничтожил пилотную партию вакцины, а также нейтрализовал разработчика технологии ее производства.

Благодаря их действиям геноцид был остановлен буквально в последний момент, спасая человечество от необратимой катастрофы, порожденной бездушной логикой кибернетического разума.

Посмертно реабилитирован и удостоен Ордена Мужества III степени.

Вечная память герою.

На брусчатке у голограммы в любое время года лежат свежие цветы.