Балтийская Тень

В день, когда все началось, посетителей у меня не было, и я уже собирался уходить – допил последний на сегодня кофе, выключил компьютер, задернул пыльные, ставшими серыми из некогда белых жалюзи, и ковырялся в плейлисте, думая, что бы такого послушать по пути домой.

Но уйти мне было не суждено.

Дверь открылась, впуская мужчину лет пятидесяти в старом, видавшем виды темно-зеленом плаще, исполосованном дождем; по его землистому лицу струилисись капли.

- Вы ко мне? – спросил я, скрывая досаду.

Губы моего гостя как-то странно дернулись, он нелепо захлопал себя по карманам и выудил мятую визитку. Нацепив на нос толстые, в роговой оправе очки, он старательно прочитал надпись:

- Лев Коровин, частный детектив. Это вы?

Я вытащил наушник из уха и кивнул.

Карточку я узнал сразу – нелепая расцветка визиток мне не нравилась с первого дня, но в рекламном агентстве присели на уши и сказали, что именно такой цвет «запомнится клиенту и выгодно выделит вас на фоне конкурентов». Девушка-дизайнер говорила убедительно, и я решил довериться ее чутью.

И оно, как видно, не подвело – клиентов действительно прибавилось.

Меж тем, мой визитер продолжал:

- Мне карточку Роза Степановна дала, помните ее? Мне нужна помощь.

Что ж, ничего нового – всем, кто приходил ко мне, была нужна помощь.

Правда, помощь эта была банальной – розыск пропавших животных, слежка за неверными супругами и прочая бытовая ерунда. Вот, Роза Степановна, например, умоляла найти ее милого Барсика, что ж, я нашел, в двух кварталах от ее дома, на ближайшей к мясному магазину помойке. Но – мне за это платили, а с тех пор, как я покинул ряды служителей закона и занялся частным сыском, другого заработка у меня не было.

- Конечно, помню, присаживайтесь, - ответил я и приготовился слушать. Интересно, что там у него? Пропавший песик или жена загуляла с соседом?

Мужчина уселся на краешек стула, и достал из внутреннего кармана плаща конверт.

- Вот, - начал он, запинаясь, - это моя сестра, Анна. В полиции говорят, что несчастный случай, но вы просто посмотрите.

Я вскрыл конверт, ожидая увидеть очередные нечеткие снимки с места ДТП или что-то в этом роде.

Но то, что я увидал, заставило кофе в желудке застыть ледяным комком.

Фотография была сделана на морском берегу. Женщина раскинулась на спине, изогнувшись в неестественной агонии, но дело было даже не в позе – ее кожа, волосы, куртка, джинсы, все было покрыто странной пленкой, отливавшей золотым в солнечном свете. Создавалось ощущение, что тело облили тягучим медом, который аккуратно застыл, не оставив ни подтеков, ни разводов на идеально чистом, белом песке.

— Они говорят, это смола, — пролепетал мужчина, — Что она упала в какую-то лужу с вытекшей из земли смолой. Но вы посмотрите! Разве так - бывает?

Я продолжал разглядывать фотографии.

Красивое, спокойное лицо в золотой глазури, полуоткрытый рот, одна рука прижимает к груди что-то непонятное. На следующем кадре я смог рассмотреть предмет – сквозь пальцы виднелся коричневый камень.

Пыталась обороняться? Но тогда зачем так прижимать к себе?

Логичнее, если бы рука была отведена в сторону.

- Откуда у вас эти фотографии? – спросил я.

- Деньги, уважаемый, могут многое. А Анечка – это все, что у меня было, родителей давно нет, детей мы с женой не нажили, так что сестренка была для меня всем. У нас, знаете, большая разница в возрасте, так что я воспринимал ее скорее как дочь. Тонкая, ранимая девочка, художница, красавица, кому она могла помешать? Я продал кое-что ценное, хотел дать взятку в полиции, чтобы нашли того, кто это сотворил с ней, но там на меня замахали руками и сказали, что дело – явный висяк, ни следов, ни зацепок. Потом поговорил с одним, он честно признался – ни версий, ни свидетелей, ничего. Вот я и выкупил у него снимки, хочу теперь вас нанять – вы, говорят, человек дельный, Розочке помогли, может, и мне поможете?.

Я внутренне усмехнулся – ну да, я человек дельный. Розочкиного котика отыскал, значит, и психа, который мажет людей смолой и оставляет на морском берегу смогу найти, делов-то.

Начать да кончить.

- Давайте по-порядку, - сказал я вслух, включая компьютер, - расскажите, как жила Анна, где работала, с кем дружила, полное имя, дата рождения.

После получасовой беседы с Василием Степановичем я проводил его, пообещав позвонить через пару дней.

Дело я взял – не из-за денег, нет, и даже не из желания наказать урода, который погубил молодую женщину. Просто в золотой пленке, покрывающей тело трупа, мне померещились призраки тех, кто отнял у меня Сашку.

Я устало откинулся на спинку старенького офисного кресла и обхватил голову руками, в ушах настойчиво звучал голос друга: «Лёвка, это дело неправильное, от него разит дерьмом, то ли культом, то ли еще какой дрянью».

В тот раз я решил, что друг заработался – и поплатился за свой рационализм Сашкиной жизнью.

Дождь за окнами хлестал, как из ведра. Я механически сделал себе еще кофе, закурил – и провалился мыслями в тот день, когда из-за меня погиб Сашка Зверев.

***

С Сашкой мы дружили еще со школы. Учились, правда, в параллельных классах, но нам это не мешало – вместе мы барагозили на переменах, вместе напились на выпуском вечере и вместе же поступили в Калининградский филиал СПбУ МВД России. Даже внешне мы были похожи - оба высокие, с одинаковыми короткими стрижками и острыми чертами лица, которые Саша когда-то назвал «пригодными для шпионских хроник». Стоит ли удивляться, что и работать стали бок о бок, и, насмотревшись американских фильмов, называли себя исключительно напарниками.

Как видно, кто-то там, наверху, оценил нашу любовь к кинематографу, потому что дальше дело и правду пошло, будто в плохом боевике.

Начиналось все с банального – с дела о незаконной добыче янтаря и последующей перевозке его через государственную границу в Литву.

Калининградская область, как известно – это девяносто процентов мирового запаса янтаря возрастом в сорок миллионов лет, а уж о поселке Янтарный и говорить нечего. Название все рассказывает само за себя, янтарь на Балтийском море добывали всегда, и, также во все времена, находились желающие делать это незаконно.

Вот на таких нарушителей мы и охотились.

Водометчики, выходящие в море на лодках со специальным механизмом, одна часть которого напором воды разбивает глину, обнажая камни, а вторая сосет их, будто пылесос, были нашим основным контингентом, но брать их было тяжело. Любой такой старатель будет клясться, что собирает минерал исключительно на берегу и только для своей личной коллекции, так что единственный шанс выписать административный штраф – это задержать нарушителей с поличным.

Обычно мы прикидывались рыбаками, брали в руки удочки, подходили на простеньких лодках к ничего не подозревающим водометчикам, а дальше все просто – протоколы, штрафы.

Один из пойманных старателей с перепуга и рассказал нам о том, кому сбывает найденные камни. Молодой был, неопытный, вот и проболтался. А незаконный сбыт и, тем более, последующая контрабанда – уже совсем другая история.

И мы с Сашкой вцепились в эту наводку мертвой хваткой. Еще бы, такой шанс, думали мы и прикидывали, как на наши погоны упадут новые звезды.

Но, по мере работы над этим делом, Сашка, с его обостренной интуицией, первым почуял нелады.

- Напарник, тут другое, - говорил он мне, - эти ребята не просто торгаши, они что-то ищут, что-то конкретное. Особенно их интересуют камни с включениями. Надо передавать это дело выше, тут нечто более мрачное, чем просто незаконный сбыт.

Но тогда я отговорил друга – подумаешь, камни с включениями, каждый знает, что янтарь с застывшим в нем мухой, листом или реликтовым жуком стоит дорого, такие камни наперечет, неудивительно, что контрабандисты стремятся получить именно их.

А на следующий день мы вели мелкого старателя в надежде взять с поличным скупщиков, дошли до старой заброшенной турбазы недалеко от Янтарного, когда Сашка вдруг остановился.

-Лёвка, нам не надо туда ходить. Там смертью пахнет.

Я тогда еще фыркнул.

- Крысами там пахнет, и сыростью. Пошли, давай, не дрейфь.

Я был уверен в себе, в силе закона, в том, что у нас все получится.

Но когда мы, прижавшись к ободранному косяку двери, заглянули внутрь домика, куда прошмыгнул наш старатель, я непроизвольно вздрогнул.

Он был там, внутри, этот парень – с глазами, полными ужаса, он вжимался в облупившуюся от времени стену.

Но боялся он не нас.

Напротив него стоял мужчина - высокий, сухопарый, в светлом плаще, он держал в руках длинный тонкий предмет, похожий на стилет, сделанный из темного матового материала.

- Давай, - шепнул я, нащупывая табельный.

- Лёвка, это что-то другое, отходим - Сашка схватил меня за локоть, но было поздно.

Человек в плаще медленно двинулся к нам.

- Стоять, полиция! – рявкнул я и выстрелил в воздух.

И он остановился на миг, а затем произошло то, что я не могу ни понять, ни объяснить.

Мужчина вскинул вверх руку с зажатым в ней странным то ли стилетом, то ли палкой, резко провел по воздуху слева направо – и я увидел, как Сашкино лицо изменилось. Друг недоуменно уставился вниз, туда, где темная форма разошлась, открывая страшную рану, через которую пульсировала кровь.

А потом он рухнул.

Дальнейшее я помню плохо. Помню, как вызывал бригаду скорой помощи, помню, как увозили Сашку и старателя, тело которого приехавший на подмогу наряд обнаружил в доме. Куда подевался человек в плаще я не понял, как не понял и того, как и когда погиб старатель. Позже экспертиза диагностировала у парня смерть от разрыва сердца, но думается мне, что истинная причина – неизвестный в плаще, который каким-то образом отправил на тот свет опасного свидетеля.

А потом были похороны.

Я смутно помню церемонию, мне все казалось, что это какой-то сон, что сейчас я проснусь – и все будет как прежде.

Но сон не заканчивался.

Когда мы шли с кладбища, ко мне подошел наш судмедэксперт, Сергей Петрович. Мы молча закурили, и он тихо спросил:

- Лёв, а что же там произошло на самом деле?

-Я же уже рассказывал, - устало сказал я.

- Да, только вот не сходится, - ответил он и посмотрел куда-то вдаль кладбища, - В ране у Сашки, по краям, как будто смола. Оплавившаяся и застывшая. Янтарь, в общем. Я, конечно, описал все как есть, только вот объяснения этому у меня нет, и ни у кого нет, так что протокол в итоге мне велено было переписать. Я-то переписал, ясное дело, погиб при задержании опасных преступников и нечего наводить тень на плетень, сам понимаешь, только понять охота, как янтарь мог там оказаться, да еще ровно так лечь. Вспомнишь что, расскажи.

С этими словами Сергей Петрович щелчком отбросил сигарету и медленно пошел вперед, а в моей голове стало на один вопрос больше.

Конечно, я все рассказывал следствию, но рассказ напоминал бред сумасшедшего. Какой-то человек, который убивает на расстоянии взмахом то ли палочки, то ли стилета – это звучит нелепо, тем более, что я толком не запомнил лица. Я повторял свой рассказ ни раз и не два, но все, чего я добился – это отстранение от службы.

Полковник был со мной предельно откровенен:

- Я вокруг да около ходить не люблю, так что – давай начистоту. Твои показания – это бред сумасшедшего. Плюс - я тут консультировался с психиатром, который так и сказал: «Посттравматическое стрессовое расстройство, что вы хотите». И выход у нас с тобой только один – из органов ты уходишь, тихо, мирно и по своей воле.

-А если нет? – внутри меня от этих слов все оборвалось, - Поймите, я хочу их найти и я их найду.

- Не найдешь! – вдруг рявкнул полковник, - никого ты не найдешь. Ты не знаешь, кого искать, и все, что у тебя есть – это бредни о человеке, который способен зарезать с расстояния двадцати шагов. Все, что ты можешь найти – это хороший психиатр, но с диагнозом я тебя на службе оставить не могу. Так что выбирай – либо психиатрическое освидетельствование, официальный диагноз и увольнение, либо просто увольнение.

И я написал рапорт.

***

Первые полгода я метался, не зная, куда себя деть, чем заняться и как вообще дальше жить эту жизнь, в которой, оказывается, бывают странные люди, способные разрезать тебя взмахом руки, да еще и залить рану янтарем. Я с трудом передвигался по городу, стараясь избегать центральной его части – лотки с невинными янтарными сувенирами вызывали у меня суеверную дрожь.

На одном из таких лотков я увидел янтарные ручки, длинные, темные, и в моей голове пронеслась мысль – тот мужчина в плаще, в его руках был стилет из янтаря? Но янтарь - хрупкий и мягкий материал, который легко ломается и царапается. С другой стороны, даже если предположить, что нож действительно был янтарным, и что именно он, ломаясь, оставил следы в ране, то почему они ровные, и, как сказал Сергей Петрович, будто оплавившиеся? Да и как это вообще возможно – пырнуть человека с расстояния в несколько метров, пусть даже таким необычным оружием, как янтарный клинок?

Но нужно было жить дальше.

Я устроился охранником в магазин, но быстро ушел оттуда – тупое сидение у входа «Кант-маркета» сводило с ума и оставляло слишком много времени на размышления. И кто знает, как бы сложилась дальше моя судьба, если бы в трамвае по пути домой я не увидел мужика, который читал «Приключения Шерлока Холмса».

Идея открыть детективное агентство пришла в голову внезапно, пару дней я гнал ее прочь, а потом сел за Интернет и понял, что ничего не мешает мне получить лицензию и заняться частным сыском. Иллюзий я не строил, понимал, что заниматься буду бытовухой, но – это, все же, лучше, чем день за днем сидеть в магазине, разгадывать бесконечные сканворды, или устраивать разборки с посетителями, желающими прикупить пиво после девяти вечера.

А теперь передо мной легли фотографии девушки, которая была буквально закована в застывшую смолу.

И будь я неладен, если смерть Сашки и гибель этой неизвестной мне Анны не связаны между собой.

***

На следующее утро я проснулся ни свет, ни заря с тяжелой, мутной головой. Привычно ткнул в кнопку чайника, погладил вальяжно вышедшего из коридора в кухню кота.

Кот потянулся, лениво моргнул зелеными глазищами и начал виться у ног.

- Иди сюда, - я взял его за передние лапы и прижался лицом к мягкому черному боку.

Кот привычно заурчал.

Уголек прибился ко мне недавно. Идя домой, я наткнулся у подъезда на маленький черный комок, который истошно орал и смотрел на мир гноящимися мутными глазами. О том, чтобы забрать животное, и речи быть не могло, так что я прошел мимо, а котенок так и остался орать у подъезда.

Он орал, пока я готовил нехитрый ужин. Орал, когда я вышел на балкон курить. Кошачий крик ввинчивался в мой мозг, пока я пытался заснуть, не помогало даже закрытое окно.

И в моей голове заговорил голос совести.

«Лежишь тут, тепло тебе, - вкрадчиво начинал голос, как только на меня наваливалась дремота, - а он там дрожит. Дождь, ветер, сырость, не стыдно?»

В конце концов, я не выдержал – спустился в мокрую ночь, минут пятнадцать светил на кусты около подъезда фонариком телефона, и, наконец, вытащил черное тельце, дрожащее от холода. Пока я нес его в квартиру, котенок уткнулся мне в плечо горячим носом и затих. Дома я накормил несчастное создание остатками сосисок, а потом еще долго держал закутанное в теплое махровое полотенце животное на коленях, гладил нелепые большие уши и давал себе слово завтра же отнести его в приют или еще куда-нибудь.

Но, вместо этого, отнес в ветеринарную клинику, где мне выдали капли для глаз и рассказали, какой корм купить.

И я почему-то взял капли, купил корм и принес котенка обратно.

Уголек вымахал в огромного котищу с гладкой шерстью и умными, почти человеческими глазами. Встречал меня после работы, разве что тапочки не приносил, громким мявом напоминал, что его пора кормить, наверное, понял, что хозяин довольно безответственный. Заходящая ко мне периодически мама увидела Уголька примерно через месяц после его появления в доме, разохалась, и даже хотела забрать «милого котика» себе, но «милый котик» недвусмысленно оставил на ее руке пару царапин и по-царски разлегся на диване, так что стало понятно – никуда он переезжать не собирается. Так и пришлось мне стать котовладельцем, и я, признаться, не жалею – оказывается, это приятно, когда тебя кто-то ждет, к тому же, под громкое мурлыканье нового приятеля я стал хорошо засыпать, и наполненные кошмарными обрывками сна ночи ушли в прошлое, за что я зверюге искренне благодарен.

Приняв душ и пожарив на завтрак неизменную яичницу с колбасой, я начал рассуждать вслух. Уголек слушал, не забывая покусывать мою руку, если я задумывался и переставал чесать ему за ухом.

Итак, что мы имеем? Тело, покрытое странной смолой, на морском берегу в поселке Янтарном. Жила, по словам брата, уединенно, художница. Тело нашли на рассвете, дело закрывают как висяк, потому что…

Потому что ничего не понятно.

Посмотреть бы материалы этого дела, да только кто мне их даст? Правильно, никто. Осмотреть бы дом погибшей, с этим, я думаю, проблем не будет, жила с братом, он меня и нанял, значит, будет помогать всем, чем сможет.

Что она вообще делала в Янтарном? Зачем туда приехала из Калининграда? К кому-то в гости? Возможно, но к кому? Просто погулять? Поселок не самый интересный в нашей отрезанной от «большой России» области, тот же Светлогорск или Зеленоградск гораздо лучше в плане прогулок, набережная с кафе, улицы красивые, а в Янтарном вся жизнь крутится вокруг Янтарного комбината, обычный рабочий поселок. Могла, конечно, приехать на пляж, он в Янтарном знатный, почти Мальдивы, белый песок, красиво, ну так осень, зачем ей ходить по пустому холодному пляжу? Рисовать приехала? Была у меня знакомая художница, видел я, как она на пленэры выбиралась, этюдник у нее тонну весил, а с этой никаких вещей не нашли, только маленький рюкзачок рядом валялся. Значит, либо комбинат, либо встреча с кем-то.

Отсюда и начнем плясать.

Внезапно мне в голову пришла простая мысль, и я удивился, что не додумался до этого раньше.

***

Старые связи – единственная валюта, которая всегда в цене в нашем сумасшедшем мире. Я встал, скинув на пол недовольного таким положением вещей Уголька, и потянулся за телефоном.

- Слушаю, - сухо раздалось в трубке после второго гудка.

- Сергей Петрович, - начал я, - Это Коровин.

- Узнал, - буркнула трубка, - занят, коротко давай.

- Встретиться надо, - скажите, где и когда.

- Через два часа «У Гашека», - отрезал голос и отключился.

Я усмехнулся про себя.

Как видно, ничего не изменилось – больше всего на свете Сергей Петрович любил вкусно поесть, но при этом предпочитал не рестораны высокой кухни, а заведения а-ля таверна, с разного рода мясными рульками и утиными грудками. Трактир «У Гашека» в этом случае отвечал сразу двум требованиям – там подавали те самые блюда, а находился он всего-то в десяти минутах неспешной ходьбы от бюро судебно-медицинской экспертизы. О кулинарных пристрастиях судмедэксперта все знали не понаслышке, и я мысленно вздохнул, представив себе объемы Сергея Петровича и скромное состояние моего кошелька – явно предполагалось, что платить за посиделки буду я.

Добравшись до Ленинского проспекта, я отыскал заведение, расположился на обтянутом красной кожей диване в стиле сороковых и, в ожидании, принялся изучать меню. М-да, повезло, что встреча у нас в обед – с такими ценами на пенное информация явно вылетела бы мне в копеечку, а так есть шанс, что обойдемся только едой.

Стены заведения были украшены цитатами из произведений Ярослава Гашека, в честь которого трактир и получил свое название. Я невольно прочел: «Мне чего-то хочется, — кричал фельдкурат, — но я сам не знаю, чего. Вы не знаете ли, чего мне хочется?» - гласила надпись, над ней была забавно нарисованная картинка из «Похождений бравого солдата Швейка».

Вот уж точно, чего-то хочется, а чего…

- Выбрал уже? – загудел у меня над ухом бас Сергея Петровича, - на меня, надеюсь, заказал? Обед свой на тебя вот трачу. Наши говорят, ты в частный сыск пошел, на вольные хлеба? Рассказывай, в какую задницу залез, раз я тебе потребовался?

Подозвав официанта, мой собеседник вольготно вытянул ноги под столом. Лицо его, словно вырубленное из гранита мастером, который в принципе не знал, что в этом мире есть такое понятие, как улыбка, расслабилось, и я понял, что он готов меня слушать.

- Мне нужно посмотреть протокол вскрытия по делу Анны Коваль, - сказал я и увидел, как лицо Сергея Петровича снова каменеет.

- Протокол по этому делу я тебе дать не могу, - отчеканил он, - нет его, этого протокола.

- Да? – я вопросительно посмотрел на приятеля, - и куда же он делся?

- И не было никогда. Несчастный случай, девушка просто утонула. Но тебя ведь не интересует протокол утопленницы, тебе нужен другой протокол?

Я кивнул.

Он выделил голосом слово «другой», и я понял, что попал в цель. Сергей Петрович видел труп Анны, и ему явно есть что мне рассказать.

Если, конечно, он захочет говорить.

- Встречный вопрос – откуда у тебя информация по этому делу? – спросил судмедэксперт.

- Ты же сам уже знаешь, что я в частный сыск пошел. Вот, понадобилось, - уклончиво ответил я.

- Темнишь, Лёвка, - пробурчал Сергей Петрович, вгрызаясь зубами в утиную грудку, - ну да пес с тобой, разговор, как известно, к делу не пришьешь. Я, когда Анну эту увидел, сразу про тебя подумал – сходный случай, там янтарь был и тут тоже. На, читай, - он развернул ко мне экран мобильного телефона, на котором белели фотографии документов, - отправлять тебе, уж прости, не буду. Официально этого протокола не существует, я как его заведующей отделения на стол положил, так у нее глаза из очков полезли, вы, говорит, что там понаписали. Ну и велела заново, утонула мол, девка, что тут непонятного. Я, ясно дело, понял, переделал, а фотки того протокола вот, оставил себе, в коллекцию, так сказать. Чтобы было над чем на пенсии голову поломать.

Я впился глазами в экран.

Первые страницы были стандартными: описание телосложения, посмертные изменения. А потом пошло то, от чего у меня похолодели кончики пальцев.

«Наружное исследование: Все кожные покровы, волосяная часть головы, видимые слизистые оболочки равномерно покрыты сплошной, полупрозрачной пленкой золотисто-медового оттенка. Толщина пленки варьируется от 0.5 до 2 мм. При механическом воздействии пленка не отслаивается, демонстрирует свойства, сходные с высокопрочным полимерным покрытием...»

Я поднял глаза на Сергея Петровича.

- Что это? Смола?

- Думали сначала на нее, — он мрачно хмыкнул. — Так вот хрен там плавал. Химический анализ показал — органическое соединение, по базовой формуле сходно с сукцинитом, то есть янтарем. Но с комплексными примесями полисахаридов и белковых структур. Словно кто-то взял сосновую смолу, смешал с человеческой кровью и хитином, а потом пропустил через какой-то адский реактор. Эта штука, она не просто покрывала ее, она была сращена с верхним слоем эпидермиса как вторая кожа.

Я листал дальше.

«Внутреннее исследование: Патологических изменений внутренних органов, признаков насильственной смерти или отравления не выявлено. Примечание: Все внутренние поверхности, включая трахею, бронхи, пищевод, слизистую желудка, также выстланы тончайшим слоем аналогичной золотистой пленки...»

- У нее, что, это было внутри? — не удержался я. — В легких? В желудке?

Сергей Петрович кивнул.

- Да. Словно ее изнутри покрыли этим лаком, что ли. И знаешь, что самое непонятное? Причина смерти. Острая сердечная недостаточность, вызванная массивным коронарным спазмом. Проще говоря, сердце остановилось от невыносимого стресса. От ужаса. Но на ее лице не было ужаса, ни боли, Лёвка. Было пусто. Абсолютная, бездонная пустота. Как будто из нее просто вынули душу, а тело, как ненужную оболочку, законсервировали этой смесью.

Он взял телефон и, полистав, показал мне несколько фотографий, сделанных во время вскрытия. Крупным планом — разрез на руке. Я увидел слой кожи, тончайшую золотую пленку и под ней мышечную ткань, также пронизанную золотистыми нитями, как будто проросшими изнутри.

- И еще, — Сергей Петрович понизил голос, — Тот камень, что она сжимала в руке. Внутри, в этом янтаре, было насекомое.

- То есть камень был с включением? – уточнил я.

- Да, только вот что за насекомое, энтомологи сказать так и не смогли. Причем оно не просто неизвестное, Лёвка, оно как будто собрано из частей разных насекомых, но не мутант, а нечто цельное, законченное. Идеальное - и мертворожденное. Оно не могло эволюционировать и жить. Оно просто есть, как чертеж или проект.

Я протянул ему телефон обратно, невольно зацепившись взглядом за очередную надпись на стене: «Вообще всё на свете вдруг показалось ему таким гнусным и отвратительным, что он почувствовал потребность напиться и избавиться от мировой скорби».

Прямо в точку.

Действительно, после чтения этих бумаг мне захотелось напиться. Непонятное насекомое, янтарная смола, которая каким-то образом выстилает внутренние органы несчастной девушки – все это не укладывалось у меня в голове.

Сергей Петрович, меж тем, покончил с уткой и принялся уничтожать колбаски, печально поглядывая на блестевшие вдалеке пивные краны. Заметив мой потухший взгляд, он сказал:

- Если тебе станет легче, эти трупы - Сашкин и девочки этой – не единственные странные в этом мире и в моей практике. Вот, было дело, привезли старика. Жил он один, как и когда умер – никто не заметил, соседи потом на запах пожаловались. Осмотр – все обычно, никаких повреждений, обыденный инфаркт. Но – одна странность, дед-то глухой был с детства, всю жизнь ничего не слышал, а тут у него – песочек в ушах какой-то мелкий, типа строительного. А на полу в комнате – темные отпечатки босых ног, детских, как будто пятилетний ребенок бегал. Только вот никаких детей в том доме не живет. Или вот, тоже, мужчина, умер дома, в своей постели, жена рядом спала, проснулась – а он мертвый. На вскрытии все в пределах нормы, кроме одного – в желудке у него комок спрессованной, идеально чистой, металлической стружки, тонкой, как волос. Лежит, свернутая в тугую правильную спираль, а повреждений пищевода нет, ни единой царапины. Как она туда попала? А черт ее знает, Лёвка. Списал я тогда все на остановку сердца, а спиралька эта до сих пор у меня в баночке хранится. Вот такие дела, вот и думай. Мир – он не такой простой, как вы привыкли в протоколах своих писать, и смерть порой не с пулей приходит, а с песочком в ушах или вот с пружинкой непонятной в животе.

***

Попрощавшись с Сергеем Петровичем, я глянул на часы.

Ехать в Янтарный было уже поздновато, а вот посетить квартиру, где проживала вместе со своим братом и, по совместительству, моим нанимателем Анна Коваль, сегодня еще вполне возможно.

Как я и предполагал, Василий Степанович ничего не имел против осмотра комнаты Анны.

- Конечно-конечно, приезжайте, - зачастило в смартфоне в ответ на мой вопрос, - мы с супругой как раз дома, так что ждем вас.

Длинный двухэтажный дом на улице Чернышевского выглядел уютно, хотя и немного запущено – желтая краска кое-где облупилась, пластиковые окна соседствовали со старыми деревянными рамами семидесятых годов.

Я еще раз сверился с адресом – и нырнул в подъезд.

Дверь мне открыли сразу же, Василий Степанович мялся на пороге, за ним маячил силуэт женщины с короткой стрижкой и в застиранном спортивном костюме.

- Знакомьтесь, Лев, супруга моя, Людмила, - проговорил он, пропуская меня в темную, захламленную прихожую. Я пожал протянутую мне суховатую женскую ручку и прошел на кухню, где на столе уже ожидали чайник и нехитрые кофейные вафли в качестве угощения.

За гостеприимство я поблагодарил, но от чая вежливо отказался:

- Давайте попозже, сначала мне хотелось бы побывать в комнате Анны. Так сказать, понять, что она была за человек.

- Конечно, конечно, - засуетился Василий Степанович, - мы сейчас все вам покажем и расскажем.

Комната Анны скрывалась за третьей по счету дверью – первая вела в кухню, которую я уже видел, а за второй, по-видимому, жили Василий с Людочкой. Дверь в их комнату оказалась приоткрыта, и я, повинуясь любопытству, мельком заглянул внутрь, комната была тесной, мой взгляд выцепил диван, телевизор, угловой гардероб.

А потом мы зашли в комнату Анны.

Судя по всему, девушку в этом доме не просто любили – ее по-настоящему баловали. Иначе как объяснить тот факт, что семья из двух человек ютилась в маленькой комнатушке, а одинокая Анна занимала просторный зал, к тому же с выходом на широкий балкон, на котором стояла пара красивых плетеных кресел.

В комнате, помимо нового рыжего дивана и высокого, до потолка, шкафа-купе с зеркальными дверцами, было на что посмотреть. В углу притаился мольберт, на котором стоял незаконченный холст, еще несколько полотен стояли у стены, там же был стол, заваленный красками и кистями всех мастей, а на изящной полочке стояли крупные камни необработанного янтаря.

- Анечка так любила их, - Людмила проследила за моим взглядом, - говорила, что это душа земли. Она вообще была очень чуткая, поэтичная.

Женщина аккуратно смахнула набежавшую слезинку.

Я продолжал осмотр – книжный шкаф, внутри – обычная дамская литература, романтические детективы, немного классики, ничего интересного.

А вот содержание нижней полки меня заинтересовало. «Легенды янтарного края» Кропоткина, «Прогулки по Кёнигсбергу» Яшиной, «Немецкий орден» Бахтина, «Закат Кёнигсберга» Вика…

Такое ощущение, что Анна решила собрать в своем шкафу все, что когда-либо издавалось по истории Калининграда.

- Она очень любила читать? – спросил я у Василия.

- О, да, - он грустно улыбнулся, - если Анечка не писала свои картины, значит, она была с книгой. Причем любила читать именно бумажные книги, говорила, что к электронным не лежит душа.

- И как только время находила, - удивился я, - мне тоже нравятся книги, только вот некогда, то работа, то домашние дела…

-Анечка была художницей, - вздернув подбородок, почти взвизгнула молчавшая до этого времени Людмила, - творческая душа, гений. И вы думаете, что я бы ей позволила копошиться в грязном белье или же драить пол? Она была рождена, чтобы созидать, а не батрачить, так что к домашним делам я ее не подпускала. Вот, посмотрите лучше на ее картины, - женщина взяла один из холстов, стоявших у стены, и протянула мне.

Искусство Анны было тревожным.

На ее картинах были, вроде бы, обычные балтийские пейзажи — море, сосны, облака, закаты, чайки над морем — но написанные с какой-то неестественной, почти фотографической точностью, при этом цвета были яркими, тени — слишком глубокими. Складывалось ощущение, что девушка видела этот мир через некий искажающий фильтр.

Вдоволь насладившись странной живописью, я выдвинул ящик письменного стола – там хранился всякий хлам: билеты на давно прошедшие мероприятия, остатки карандашей, подписанные кем-то открытки, блокноты с ничего не значащими заметками. На одном из клочков бумаги я заметил надпись: fort3, дальше шла сложная комбинация цифр и букв разного размера.

Я незаметно сунул бумажку в карман – явно логин и пароль, а вот откуда – подумаем позже.

От чая отказаться все-таки мне не удалось, пришлось жевать сухую вафлю, отдающую чем-то нафталиновым, и слушать рассказы об Анечке.

- Когда Анечка родилась, мы с Васей уже были женаты, - стрекотала Людмила, подливая мне еще мутной жижи, - нечаянная радость наших родителей, поздний ребенок, сами понимаете. Что мама с папой, что мы с Васей души в девочке не чаяли. Баловали, а уж когда у Анечки открылся талант художницы, все стало понятно – она действительно гений.

От беседы с Василием и Людмилой создавалось впечатление, что погибшая была идеалом, воздушным, недостижимым, без грехов и ошибок. Оставалось только удивляться, как это два вроде бы нормальных человека ухитрились создать такой культ посредственной, в общем-то, девушки. Замужем не была, работать не работала – время от времени, конечно, продавались кое-какие картины, но для жизни этих денег явно не хватило бы. Жила сначала с родителями, потом с семьей брата, сама чудо – Анечка к жизни была полностью неприспособленной. Поклонники – появлялись, но «они были ее недостойны», так что надолго рядом с девушкой никто не задерживался.

Этакая принцесса в башне из слоновой кости получалась – сидела дома, писала пейзажи, а потом вышла на берег моря в поселке Янтарном – и умерла, оставив после себя миллион загадок.

***

Когда я, наконец, вырвался с гостеприимной кухни и буквально выбежал из подъезда на улицу, уже наступил вечер, город встретил меня пронизывающей свежестью. Воздух был чистым, пах мокрой брусчаткой, опавшей липой и далеким, соленым дыханием Балтийского моря. Мне захотелось пройтись, проветрить голову, я прикинул – до дома примерно час пешком, так что я застегнул куртку, сунул руки в карманы и, не спеша, пошел в сторону острова Канта.

Город понемногу преображался к вечеру. Старые, еще довоенные немецкие дома в районе Амалиенау выделялись на фоне сумеречного неба необычными силуэтами, мокрая черепица на их крышах была темно-багровой. Их соседи, чуть более новые, в сумерках тоже казались чем-то сказочным, то тут, то там мой взгляд выхватывал то круглое слуховое окно на последнем этаже, украшенное необычной аркой, то выступающие эркеры с витиеватыми растительными орнаментами.

На проспекте Мира мимо меня прогрохотал старый трамвай, один из тех старожилов, что лет тридцать ездят по нашим улицам, шумный, по-осеннему желтый. В его салоне, залитым теплым светом, смеющиеся молодые люди что-то оживленно обсуждали. Фонари вдоль дороги казались золотистыми пятнами, брусчатка темнела под ногами. Кафедральный собор, тяжелый, величественный, парил в вечерней дымке, свет из окон ресторанов в районе Рыбной деревни отбрасывал на воды реки длинные дрожащие блики, смешиваясь с отражениями фахверковых домиков. Здесь, в этой почти открыточной красоте, среди туристов и парочек, гуляющих по набережной, история с янтарной девушкой начинала казаться чем-то далеким.

Это был другой город — не тот, где на заброшенных турбазах умирают напарники, а на пустынных пляжах находят тела, залитые непонятно чем.

Этот город был уютным, туристическим, приглаженным.

И это почему-то раздражало.

***

На следующий день я поехал в Янтарный, чтобы своими глазами увидеть место, где умерла Анна. Иллюзий я не питал – все, что возможно найти, уже нашли полицейские, но вдруг удастся встретить кого-то, кто мог знать, зачем девушка приехала в поселок, или видел ее тут раньше.

Пляж был ожидаемо пустым – сезон купаний и туристов давно закончился. Я немного побродил по широкой песчаной прибрежной полосе, замерз на осеннем ветру – но не встретил никого, кто мог бы пролить хоть каплю света на это дело. Прибрежные кафе и рестораны уже были закрыты до следующей весны, и, глядя на парящих в воздухе пронзительно кричащих чаек я пожалел, что птицы не умеют разговаривать.

Погода стремительно портилась, начинался моросящий дождь, частый гость в наших краях по осени, и я решил направиться к Янтарному комбинату. Как бы там ни было, янтарь Анну явно интересовал и при жизни – вон, в комнате необработанные куски стояли, да и в ящике я заметил пару билетов на лекции в Калининградский музей янтаря. Наверняка она бывала и там, а значит, есть шанс хоть что-то узнать.

У входа в выставочный зал при комбинате, носивший поэтическое название «Янтарная палата», было пусто и сыро. Я решительно толкнул дверь – и оказался в фойе, где всем желающим осмотреть постоянную экспозицию предлагалось купить билет. Уютная старушка-кассир за стеклом в отсутствие посетителей не теряла времени даром – она ловко нанизывала янтарные бусины на нитку.

Заметив мое присутствие, кассир отложила изделие в сторону и приветливо улыбнулась:

-Хотите купить билет в музей, молодой человек?

Осматривать музей у меня не было никакого желания, но я кивнул.

- Вот и хорошо, - продолжила моя собеседница, - погода на улице просто ужасная, а у нас тепло и красиво.

- Бусы делаете? – зачем-то спросил я.

- Ну а что, какая-то копеечка, все равно тут сижу целыми днями, а народу сейчас мало.

-Я спросить у вас хотел, - начал я, поняв, что старушка не против поболтать, - вы не видели тут эту девушку?

С этими словами я протянул ей фотографию погибшей Анны, предусмотрительно захваченную у Василия Степановича.

-Это же та девушка, что нашли на берегу, бывала она тут, - кивнула кассир, возвращая мне фото, - в последние пару месяцев часто приезжала, какие-то наброски в залах делала, художница она или что-то вроде того... А что, вы из полиции, что ли? – взгляд ее сделался пристальным, - Так ваши уже меня опрашивали.

- Он не из полиции, - раздался слева до боли знакомый голос, - точнее, уже не из полиции. Коровин, ты что тут забыл?

Я обернулся.

Прямо ко мне шла Мила, и я пожалел, что приехал.

***

С Милой мы были знакомы со студенческих времен. Девушка училась в другом ВУЗе, но, как известно, в юности люди легко находят общий язык. Несколько раз мы пересеклись на посиделках у знакомых, а потом я набрался смелости – и пригласил ее в кафе. Так и закрутилось – яркая, рыжая, веселая, Мила была девушкой, в которую просто невозможно было не влюбиться.

Вот я и влюбился. Через полгода она переехала ко мне, я закончил ВУЗ, устроился на службу, планировал сделать ей предложение, сыграть свадьбу – но потом погиб Сашка, и все перевернулась.

Поначалу Мила пыталась меня поддерживать, но я замкнулся в себе, грубил в ответ на ее робкие попытки как-то наладить нашу жизнь, и, в конце концов, ей надоело.

- Знаешь, сказала она, собирая вещи, - так нельзя. Ни грубостью, ни хамством, ни, тем более, тем, что ты зациклился на этом деле, ты не вернешь Сашу. Нужно как-то жить дальше.

И она ушла. Больше мы не встречались и не созванивались. Я думал, что так лучше - забудет меня, девчонка молодая, все у нее еще впереди.

И вот теперь Мила стояла и выжидающе смотрела мне в глаза. Яркий желтый свитер, рассыпавшиеся по плечам огненно-рыжие локоны – она совсем не изменилась.

И мне внезапно отчего –то стало грустно .

- А ты что тут делаешь? – вопросом на вопрос ответил я, чтобы сгладить затянувшуюся паузу.

- Работаю, - она пожала плечами, - ты забыл, что ли, что я – экскурсовод, а тут проходят экскурсии. Так все же, что тебя сюда привело?

Первой моей мыслью было соврать что-нибудь и уйти, но я взял себя в руки.

- Расследую гибель этой девушки, - ответил я и протянул ей фотографию.

Мила нахмурилась.

-Анна Коваль? Тебя что, восстановили на службе?

- Нет, я веду частное расследование. Лицензию, если угодно, могу показать, - я не смог удержаться и съязвил.

- Да ладно тебе, - примирительно улыбнулась девушка, - бывала она здесь часто. Все ходила по музею, разглядывала образцы янтаря, причем больше всего ей нравились необработанные глыбы, она могла часами перед ними стоять. Была на двух моих экскурсиях, задавала в конце кучу вопросов.

- Каких же? – я насторожился.

- Странных, Лёва. Вот что обычно интересует туриста? Легенда о птице Гауе, камушки разные с жуками да можно ли купить поделки при музее. Анна наша, местная, но она была обычным человеком, не историком, так скажи на милость, почему ее так интересовала, например, история шахты «Анна»? Или жрецы-вайделоты? И эта непонятная любовь к янтарным глыбам - что она в них хотела рассмотреть?

- Мил, - я умоляюще посмотрел на девушку, - помоги мне, пожалуйста.

- Чем? – она удивленно взмахнула ресницами.

- Расскажи мне все, что знаешь про эту Анну. Все ее необычные вопросы, когда она бывала здесь, может, она приходила не одна.… Понимаешь, ее смерть как-то связана с Сашкиной гибелью, я должен, нет, обязан, наконец, докопаться до правды.

- Понятно, - Мила тяжело вздохнула, - ты все тот же, и тема все та же.

- Пожалуйста, - еще раз зачем-то сказал я.

- Хорошо, - кивнула она, - пойдем.

Столовая «Янтарного комбината» называлась просто и по-старинному красиво – «Алатырь». Расположившись на удобном белом диване, мы набрали еды, и только сейчас я понял, что уже давно не ел нормальной пищи, перебиваясь бутербродами.

-Так вот, - начала Мила, - Анна твоя первый раз попалась мне на глаза примерно месяц назад. Пришла на экскурсию, как я уже говорила, а потом еще долго ходила по залу, разглядывая экспонаты. Я бы, наверное, не обратила внимания на нее, но она, увидев, что я неподалеку, подошла и спросила, правда ли, что в нашем регионе некогда жили жрецы-вайдело́ты? Честно сказать, вопрос меня удивил.

- Почему? – спросил я.

- Лёв, что ты знаешь о вайдело́тах? – уставившись на меня, сказала Мила.

- Ничего, - я пожал плечами, - впервые слышу.

- Вот то-то и оно, ты сам ответил на свой вопрос. Откуда она вообще об этом знает? Я, конечно, удивилась, но рассказала.

-Да? И что же, жили тут эти жрецы?

Мила кивнула.

-Жили, только было это все настолько давно, что информации про них мало, а на русском языке ее еще меньше.

- И что же за жрецы такие? – заинтересовался я.

- Когда-то давно, - начала Мила, - неподалеку от того места, где сейчас стоит Калининград, находилась Прусская Ро́мува, одно из главных языческих святилищ средневековых пруссов. Согласно записям Си́мона Гру́нау, прусские герои Бруте́нис и Вайдеву́т основали Ро́муву в 523 году, принеся себя в жертву богам, бросившись в огонь перед священным дубом. Он писал, что дерево было вечнозеленым, а вокруг него была натянута ткань, за которую могли заходить только жрецы. Внутри дуба в отдельных дуплах стояли изваяния и символы трех главных прусских богов. Перед идолом Перку́наса горел «вечный», поддерживаемый жрецами огонь, считавшийся святым, в нем сжигались жертвы, иногда кони, но чаще всего – люди. Символом Патри́мпаса была змея, которая жила в корзинке и питалась приносимым жрецами молоком, а рядом с идолом Пато́ласа, который ассоциировался со смертью, лежали черепа человека, лошади и коровы.

- Мда, - крякнул я, - веселенькие у них были боги.

- Веселья было мало, - не разделила моего настроения Мила, - вся троица богов была сурова, а уголовный и гражданский кодекс тех времен сводился к простому – виноват, значит, иди на костер в жертву богам.

- На, тебе, Боже, что нам не гоже, - не удержался я.

- Они так не считали, - Мила покачала головой. – Все это трактовалось немного с другой моралью – человек совершал проступок, и, чтобы очиститься, восходил на жертвенный костер. Кстати, таким образом можно было освободиться от любого греха, кроме воровства, воров сначала секли розгами, а если инцидент повторялся, то его отдавали на съедение собакам, отдаляя таким образом от богов. Кстати, почитали пруссы и янтарь – считалось, что это магический камень, из него делались амулеты, приносящие удачу. Жрецы-вайделоты чтили духа, которого называли «Хиби́жис», то есть «Того, кто в янтаре». Они верили, что это не бог, как три основных божества, а некая древняя сущность, творец и самый первый художник, если так можно выразиться. Его «кистью» была смола, в которую Хиби́жис запечатывал свои творения: эскизы будущих растений, насекомых, зверей. Вайдело́ты не поклонялись ему, как богу, а просто пытались задобрить, принося дары на особые «места силы» — участки побережья с обнажениями реликтового леса. Вообще, сила Ро́мувы была поистине огромной для того времени. Верховный жрец, кри́вис кирва́йтис, пользовался уважением правителей, знати и простых людей, его власть распространялась на все балтийские земли до начала господства Тевтонского ордена.

Девушка пригубила кофе и продолжила.

- Кстати, поначалу прусские племена громили орден - В 1253 году пруссы разбили крестоносцев близ деревни Ге́рмау, ныне это поселок Русское. Но уже через год король Оттока́р Второй возглавил поход на пруссов, по льду перешел к прусской деревне Пила́в, нынешнему Балтийску, и разбил прусскую армию. Возвращаясь на родину, Оттока́р предложил крестоносцам организовать замок у прусского городища Ту́вангсте, и возник замок Кёнигсберг. Так, без малого на 300 лет Пруссия стала основной территорией Тевтонского ордена.

- А со жрецами-то что стало? – поинтересовался я.

- То, что во все времена случалось с неугодными жрецами неугодных богов, - ответила Мила. - На эти земли пришло христианство, и жрецы, не желающие переходить в новую веру, добровольно взошли на костер. Кстати, тевтонцы, спустя время, жалели о том, что знания вайдело́тов были утрачены, хотя сами же они приложили руку к тому, чтобы древнее верование покрылось забвением. Есть легенда, что реальное утверждение власти христианства над язычниками-пруссами на этих землях должна была дать не просто военная победа, а особый, можно сказать, магический акт - было решено вырубить священные дубы и на их месте построить замок Кёнигсберг. Говорят, что последний великий жрец проклял тевтонцев, и предсказал закат ордена и гибель братьев. Так ли это – мы уже не узнаем, до нас дошла только легенда. Потом тевтонский орден развернулся вовсю, и, конечно, рыцари тоже добывали на этом побережье янтарь. Тут недалеко стоит Янтарный замок, самый настоящий замок тевтонцев, между прочим. В нем происходили достаточно страшные события – там пытали и казнили узников, но не простых и не всех подряд, а только тех, кто пытался воровать янтарь. Кстати, не брезговали тевтонцы и тайными знаниями – не секрет, что в ордене состояли алхимики и маги, а вера в Христа не мешала рыцарям заигрывать с мистикой. В подвалах своих замков, особенно в Кёнигсберге, алхимики пытались с помощью огня, давления и химических процессов «выжать» из янтаря ту самую «первозданную силу», о которой говорили вайдело́ты. Им, как видно, было не чуждо тщеславие – хотелось при помощи магии поймать, если можно так сказать, того самого духа-творца, о котором говорили жрецы и поставить его себе на службу. Ну да это просто средневековые байки, не бери в голову.

- Анне ты тоже все это рассказывала? – спросил я.

- Да, она же была приставучая, - поморщилась Мила, - вцеплялась мертвой хваткой в меня, как только видела, и начинала сыпать вопросами.

- А что там с шахтой «Анна»? - задал я вопрос, подивившись, как имя заброшенной шахты совпадает с именем погибшей девушки.

- Все то же – война, - грустно ответила Мила, - Печальную известность наш Янтарный, бывший Па́льмникен, приобрел в связи с событиями, произошедшими в конце войны. В Восточной Пруссии находилось несколько концентрационных лагерей. Один из них — Шту́ттгоф, там было было около семи тысяч человек. Армия нацистов отсупала, лишние свидетели никому не были нужны, поэтому было принято решение: согнать заключенных в Па́льмникен и замуровать в шахте «Анна». До Кёнигсберга добрались около шести тысяч человек. 26 января начался пятидесятикилометровый «марш смерти», голодные и полуодетые люди падали, и их добивали. До Па́льмникена добрались всего три тысячи. Руководство прииска воспротивилось планам эсэсовцев, и в ночь с 31 января на 1 февраля, под предлогом перехода на корабли для дальнейшей транспортировки, колонну вывели с территории фабрики и направили к морю на обледеневший берег. Стрелки отсекали от конца колонны небольшую группу людей и автоматными очередями гнали их на лед, в море. Кто-то замерз, кто-то утонул, кого-то затерло льдами. Па́льмникенская бойня - одна из самых малоизвестных страниц истории Второй Мировой войны - и в то же время одна из самых кровавых. Несколько тысяч невинных людей, убитых самым изощренным и жестоким образом, потеряли свою жизнь на исходе войны, буквально за четыре месяца до Победы…

Мила замолчала, молчал и я, но, в конце концов, спросил:

- Мда, история порой фильм ужасов напоминает. Только вот к смерти Анны все это не имеет никакого отношения.

- Слушай, - начала Мила, - в разговорах со мной Анна часто вспоминала какого-то Алекса. Знаешь, как мы можем сказать – «Алексу бы это понравилось», или «Алекс мне этого не рассказывал». Вот так и она – Алекс этот у нее с языка не сходил. Ты бы поискал его, может, он расскажет тебе более полезные вещи, нежели старые легенды.

Поблагодарив девушку, я отправился в обратный путь.

***

Квартира встретила меня привычной тишиной. Я скинул куртку, на скорую руку сделал себе пару бутербродов и уселся за компьютер, на колени немедленно запрыгнул Уголек, соскучившийся за день.

Но не успел я открыть поисковую систему, как зазвонил телефон.

- Лёвка, - голос Сергея Петровича был жестким, - только что к нам привезли еще одного, на этот раз мужчина, 24 года, доставили тоже с пляжа, на этот раз светлогорского. Один в один с твоей Анной Коваль, как близнецы. Та же янтарная пленка, тоже камень с включением в руках. Я, конечно, спрошу у энтомологов, но думается мне, что такого вида тоже никогда не существовало, я даже не знаю, что это – паук, стрекоза или что-то еще. Лёва, это серия. Как что узнаю – наберу.

Судмедэксперт отключился, а я остался в пустой квартире, залитой бледным светом монитора, и в моей голове настойчиво бился голос Сашки Зверева: «Не надо туда ходить».

Внезапно я ощутил страх, даже не так – панику.

Меня учили раскрывать дела, в которых есть преступник, есть орудие, есть мотив, а с этим делом все было не так. Кто и как мог сотворить такое с телами? Кто и как создавал этих отвратительных насекомых? Зачем все это делалось? В чем мотив? Кто этот парень, которого нашли сегодня на пляже? Кому может быть выгодна смерть замкнутой, но безобидной художницы, которая кроме как с братом, ни с кем и не общалась толком?

Или же общалась?

Мила же говорила мне про какого-то Алекса?

Или же это его труп, обернутый в янтарь, лежит сейчас на столе Сергея Петровича и уже никому ничего не расскажет?

Выкурив пару сигарет, я взял себя в руки, вернулся за компьютер и открыл поисковую страницу.

«Странности, связанные с янтарем, Калининград», — набрал я.

Стандартные туристические сайты меня не интересовали, их я закрывал сразу. Где-то через полчаса меня вынесло на цифровой архив местных газет. В подшивке областной газеты за 1998 год мелькнула заметка о таинственном исчезновении двух студентов-геологов в районе поселка Янтарный. В их палатке нашли образцы пород, несколько кусков янтаря с «аномальными биологическими включениями, не поддающимися идентификации», а после дело замяли.

Я листал дальше, пока мне не попался на глаза оккультный сайт, где лежали переводы старых немецких документов, в которых говорилось об «Обществе янтарного дракона» - речь шла о том, что некая группа ученых якобы изучала энергетические свойства солнечного камня, а также проводила серию опытов, пытаясь «установить контакт с душой земли, запечатленной в смоле».

Потом я плавно перешел на старые форумы с обсуждениями разных городских легенд и наткнулся на ветку десятилетней давности, чтобы прочитать ее полностью и просмотреть фотографии, пришлось даже зарегистрироваться. Я наскоро ввел свою почту, придумал пароль, и впился глазами в монитор.

Какой-то пользователь под ником «Вармик» рассказывал историю своего деда, который еще до войны работал на добыче янтаря: «Они нашли тогда «коридорный» камень, — писал он. — Внутри него было не просто включение – мошка или листья - а будто бы целый ландшафт — миниатюрные деревья, непонятные цветы. А в самом центре — черная, как уголь, пустота, в которую уходили все эти стебельки. Камень тот пропал, а всех, кто его видел, потом будто подменили, сам дед тоже долго не прожил, повесился. Говорили, что по пьяни, а там кто его знает».

На этом обсуждение обрывалось, и я пожалел времени, потраченного на регистрацию.

Дольше пароль от почты вспоминал.

И тут меня осенило.

***

В современном мире самое ходовое – это не соцсети, не форумы и даже не мессенджеры. Самое важное в сети – это электронная почта, она нужна для того, чтобы войти в те самые соцсети, чтобы вот так, как я, зарегистрироваться на нужном портале, заказать билеты и прочее.

Я выудил из кармана смятый листок, который забрал из ящика в доме Анны. Итак, у нас есть логин fort3 и замысловатый сложный пароль. Популярных почтовых сервисов – не так много, а что если…

Повезло мне на шестой попытке, почта оказалась на известном синем почтовом сервисе. Писем было мало, в основном спам, который чередовался с билетами в лектории и на концерты, но кое-что привлекло мое внимание – папка «Письма себе» была по-настоящему огромной, 223 входящих.

- Она что же, сама с собой вела беседы? – пробормотал я и щелкнул мышкой, открыв самое первое письмо.

Чутье не подвело – Анна вела дневник. Только не на бумаге, а в письмах – она писала сама себе, видимо, не доверяя блокнотам и тетрадям, что неудивительно – все-таки жила в квартире с братом и его женой, может, боялась, что найдут ее заметки.

Сначала письма были ни о чем – обычная писанина одинокой девушки, которая думает, что мир вращается вокруг нее и рядом живут одни лишь дураки, не способные понять ее чуткую творческую натуру.

Но потом письма изменились.

Я сделал еще кофе – и углубился в чтение.

Из дневника Анны Коваль

30 августа

Иногда мне кажется, что я живу в городе-призраке. Эти набережные, камни, ветер с моря — они шепчут на языке, которого я не знаю, но который чувствую кожей. А люди его не слышат, ходят по брусчатке, как по асфальту, смотрят на собор, как на открытку, и не ощущают, как из-под земли тянется холодок иного времени.

Я пытаюсь говорить об этом. Показываю свои эскизы — сосны, что тянут к небу искривленные ветви, будто в мольбе; море, что выглядит не водой, а жидким обсидианом; янтарь, в котором мне чудится не застывшее насекомое, а целые миры. Мне говорят: «Красиво, Аня, но слишком мрачно. Нарисуй что-нибудь повеселее, для туристов, они с удовольствием купят». Люди не видят, что это и есть настоящий портрет этого места. Его душа — не в ярких витринах Рыбной деревни, а в сыром дыхании фортов и в шелесте опавших листьев у старого Замкового пруда.

10 сентября

Сегодня сидела дома, в очередной раз перебирая эскизы, и думала: зачем я вообще это делаю? Кому нужны мои мрачные сосны, тяжелое море, янтарные пятна, похожие на кровоподтеки? Недавно показывала картины знакомой, и она сказала: «Ты слишком зациклена на смерти. Рисуй жизнь!» Но что она знает о жизни? Она работает в турфирме, продает путевки в Египет и считает, что счастье — это all inclusive.

Вечером я пошла гулять к собору, там всегда так тихо, даже когда вокруг туристы. Села на скамейку, смотрела на закат - и вдруг почувствовала, что меня кто-то рассматривает. Обернулась. На соседней лавочке сидел мужчина. Не старый, но с очень усталым, глубоким лицом и грустными глазами.

Он смотрел не на меня, а на мои руки.

- У вас интересный браслет, — сказал он. — Необработанный, грубый, такие камни редко продают в сувенирных лавках. Где нашли?

Я ответила, что сделала сама – собирала на побережье янтарные осколки, потом аккуратно проделала дырочки и нанизала на нить, он кивнул, встал и ушел. Странный человек. Еще удивительнее – что мне впервые за долгое время захотелось с кем-то говорить, и я жалею, что не спросила имени.

11 сентября

Сегодня в музее была лекция «Тайны балтийского янтаря» и он там был, тот мужчина с набережной! Оказалось, это Алексей Воронов, научный сотрудник музея. Он читал лекцию, и это было не похоже ни на что, что я слышала - он не говорил о промышленной добыче, о процентах содержания сукцинита, по его словам янтарь был живой памятью. Я даже записала в блокнотик, чтобы не забыть:

«Янтарь — это не просто окаменевшая смола. Это слезы земли, застывшие в момент, когда она оплакивала свои творения. Каждое насекомое внутри — не случайность, а эскиз, черновик, набросок того, что могло бы стать жизнью, но замерло на полпути. Мы смотрим на эти включения и думаем, что видим прошлое. А на самом деле мы видим незавершенное будущее».

После лекции я, дрожа как осиновый лист, подошла к нему, промямлила:

- Я художник... Я пытаюсь рисовать то, о чем вы говорили.

Он долго смотрел мои эскизы на фотографиях в телефоне, потом поднял глаза, и я утонула в его взгляде.

- Можно ваш номер, - попросил он, закончив разглядывать фотографии.

Дрожащими руками я нацарапала свой телефон на корешке от билета.

12 сентября

Он позвонил! Прямо утром позвонил, пригласил зайти к нему на кофе, обещал показать нечто интересное.

Мы встретились в его кабинете. Я думала, там будет скучно — стол, бумаги, компьютер, но это была настоящее логово алхимика! Старинные книги в кожаных переплетах, непонятные приборы из латуни и стекла - и камни. Некоторые маленькие, как горошины, другие — огромные, размером с мою голову.

Алексей рассказывал мне о пруссах, о древних жрецах-вайдело́тах, которые считали янтарь священным. О том, что они верили в духа по имени Хиби́жис — «того, кто в смоле». Этот дух, по их легендам, был первым творцом, но рисовал жизнь не красками, а самой материей, запечатывая свои эскизы в смоляные капсулы.

- Вы понимаете? — спросил он. — Эти насекомые, листья, капли воды — не случайность эволюции, это произведения искусства.

У меня мурашки по коже – от его голоса, от того, что, оказывается, в этом мире есть человек, который способен меня понять, который тоже считает, что мир – это нечто большее, нежели привычный круг между холодильником, магазином и телевизором.

30 сентября

Я снова была у Алекса – его кабинет становится мне таким родным. Мы знакомы всего пару недель, а я не понимаю, как жила без этого человека, без терпкого запаха парфюма и мудрого, спокойного взгляда.

- Сегодня я покажу вам кое-что важное, Аннушка.

Он называет меня «Аннушка» - это так трогательно и уютно. Обычно меня звали Аня, Анька, порой, желая пофлиртовать, именовали Аннет, но все это не вызывало у меня никаких эмоций. И только он, Алекс, увидел во мне Аннушку.

Сегодня Алекс показал мне «коридорный камень». Это был огромный кусок темного янтаря, внутри которого жил целый мир — маленькие деревья тянули вверх свои ветви, непонятные цветы стелились понизу, а в центре камня зияла черная пустота, абсолютная, невозможная глубина, уходящая вникуда.

Я заглянула туда лишь на миг – и почувствовала, как по спине побежали мурашки, волосы на руках вздыбились, дыхание перехватило.

В тот же миг на плечо мне легла рука Алекса – такая теплая, родная.

- Чувствуете? – шепотом спросил он.

Из черного бесконечного тоннеля кто-то разглядывал меня.

- Это — портал, Аннушка, - сказал Алекс. - Не в физическом смысле, конечно, уйти в его нельзя. Говорят, что через такие камни Хиби́жис смотрит на нас и ищет тех, кто готов ответить на его взгляд.

Я спросила – зачем?

А он улыбнулся той самой улыбкой — печальной и мудрой.

- Он, как и любой творец, одинок. Он создавала эскизы, но никто не мог их оценить, никто не мог стать соавтором. А теперь мир изменился. Появились люди с душой, способной резонировать с его творчеством. Такие, как вы.

Я? Резонировать? С древним духом? Это звучит безумно - и прекрасно.

1 октября

Сегодня Алекс рассказал мне, что изучать янтарь в его семье начали давно.

Мы сидели в кафе у самой Прего́ли, слушали туристический гомон, пили ароматный кофе с марципаном.

- С приходом на эти земли тевтонцев культу Хиби́жиса пришел конец, - говорил Алекс, делая глоток, - но немецкие рыцари, будучи практичными, быстро осознали экономическую ценность янтаря. Они переняли у пруссов знания о местах силы, но переосмыслили их. Для них Хиби́жис стал «Янтарным Драконом», которого нужно не задобрить, а подчинить. В подвалах своих замков алхимики и маги ордена проводили опыты, пытались с помощью огня, давления и химических процессов «выжать» из него первозданную силу, о которой говорили вайдело́ты. Их целью был контроль - превратить древнего духа в инструмент для укрепления власти. Они первыми начали создавать магнитные анклавы с помощью намагниченного железа и геометрических символов, пытаясь «пришпилить» дух к конкретному месту и сделать его послушным. Эти ритуалы были грубы и часто заканчивались трагедиями для экспериментаторов.

- Откуда ты все это знаешь, - поинтересовалась я, когда Алекс замолчал.

- Дело в том, Аннушка, что в моей семье издавна изучали янтарь. Еще мой прапрадед сотрудничал с «Обществом янтарного дракона», этаким кружком ученых под патронажем Розенберга и Гиммлера. Опираясь на архивы тевтонского ордена, они провели серию экспериментов. Они верили, что эта сила, скрытая в камне, может создавать новые формы жизни, новые виды оружия и - даровать бессмертие избранным.

- Твой прадед что, служил немцам? – я непроизвольно отшатнулась.

- Он был ученым, - пожал плечами Алекс, - он делал это ради науки. Да, методы, конечно, были чудовищными. Они проводили эксперименты в шахтах Па́льмникена, используя узников концлагерей как резонаторы. Жертв помещали в центры «магнитных анклавов» и подвергали воздействию мощных электромагнитных полей, пытаясь разорвать завесу между мирами. Результаты, судя по отрывочным отчетам, были ужасающими: мгновенное старение, мучительные мутации, случаи самовозгорания. Но они подтвердили существование сущности и нашли способ насильно устанавливать с ней контакт, пусть и ценой чудовищных жертв. Но завершить эксперимент они не успели, войска шли в наступление, и все закончилось знаменитой Па́льминкерской бойней.

Меня замутило, но Алекс накрыл мою руку своей и продолжал:

- Они пытались взять силой, — говорил он. — Использовали узников, пытки, электричество. Но Хиби́жис не отвечал тем, кто приходит с мечом, он откликается только на чистый дар, на добровольное подношение.

Я спросила, что значит «подношение».

Он долго молчал, потом сказал:

- Когда художник пишет картину, он отдает ей часть себя. Свою энергию, свои эмоции, свое время. Хиби́жис ждет не жертвы в кровавом смысле, Аннушка. Он ждет посвящения. Чтобы кто-то с чистым сердцем и большим талантом добровольно отдал свой дар. Стал не просто зрителем, а соавтором.

Я не совсем поняла, но сердце мое забилось быстрее от его слов.

В конце концов, какая разница, что там было, почти век назад – главное то, что есть сейчас.

А сейчас есть Алекс – мудрый, видящий этот мир настоящим, понимающий меня.

2 октября

Чудесный был вечер, мы гуляли с Алексом по старой части города, любовались старинными, словно в сказке, домами, окруженными золотом осенней листвы, и Алекс рассказывал мне истории – о тех, кто жил здесь раньше. Потом пошел дождь, мы прятались под огромным раскидистым деревом и вдруг он сказал:

- Аннушка, у меня есть для вас небольшой подарок.

С этими словами он протянул мне кольцо из янтаря – тоненькое, серебряное, но как красив был камень! Золотистый, нежный, а в центре его застыло маленькое насекомое. Я смогла разглядеть и тоненькие лапки, и хрупкие крылья, расправленные навечно в толще камня.

- Это тебе, - продолжал Алекс, - такое же нежное, как и ты.

Я давно дома, но не могу оторвать от него глаз.

3 Октября.

Алекс сказал, что мы сегодня не увидимся – у него дела. Я хотела писать, и даже натянула холст, но картина не складывалась у меня в голове, сюжет никак не хотел рождаться.

Сегодня мне снились сны, и я постоянно думаю об этом.

Во сне я была маленькой мушкой. Мои лапки касались лепестков растений, не знаю их названий, но они были прекрасны – летящие, крупные цветы, я садилась на них, и мне было хорошо.

Потом растения исчезли – и я тонула в глубоком золотом мареве, и чьи-то руки, шершавые, шипастые, злые, рвали меня, насильно расправляли крылья, лили на них тяжелое золото янтаря, и я захлебывалась, не могла дышать. Руки выдирали тонкие, как паутина, лапки, насильно заталкивали в мое маленькое тело что-то тяжелое, чуждое, а я пыталась вырваться, но было слишком больно.

А после был взрыв – и я увидела, что там, где были тонкие мои крылья, теперь растет и нестерпимо ноет и тянет уродливое, жирное волосатое тело, покрытое хитиновыми пластинами, а лапки, некогда скользившие по лепесткам цветов, раздуло, и они глупо дергались, пытаясь поднять тушу. В золоте пола я увидела свое отражение – жвала, насильно вставленные в голову, бесконтрольно двигались, голова противно болела.

Меня замутило, я пыталась сделать шаг - но услышала песню, странную, чужую, и песня усыпляла меня, и пришло море, и я видела, как волны катят куда-то меня – и не меня.

Странный сон, обычно я снов не вижу, записала его, чтобы избавиться от навязчивых мыслей – говорят, что если рассказать сны, то они больше не приснятся.

Мне бы не хотелось увидеть его еще раз.

4 октября

Я рассказала про свой сон, и Алекс сказал то, что я уже начала подозревать.

- Аннушка, Хиби́жис выбрал тебя. Ты станешь его первыми глазами в новом мире, увидишь то, что не видел никто из живущих, станешь частью чистого акта творения.

Мои страхи – глупые. Алекс все объяснил – просто Хиби́жис показал мне, как делал свои эскизы, а все остальное – не больше, чем кошмар, ведь я всего лишь человек и мой разум пугается того, что ранее не видел.

Я спросила, как все будет. Он объяснил, что в момент соединения мое тело станет оболочкой, а мое сознание, мой дар, моя душа перейдут Хиби́жису, став частью его силы. Она начнет творить снова, используя мое видение как образец, как вдохновение.

- Это не смерть, Анна, это — преображение. Ты будешь жить в каждом новом творении, в каждом насекомом, каждом листе, каждой форме, которые он создаст. Ты станешь бессмертной.

Я испугалась. Но внутри этого страха было что-то еще. Гордость? Всю жизнь я была никем, одинокой странной девушкой с мрачными рисунками. А теперь меня выбрали, меня, из сотен тысяч людей!

Меня переполняют эмоции, хочется петь, кричать от восторга. Я думала, что смогу рассказать кому-то, Лене например. Она пришла в гости, мы пили чай, и я попыталась объяснить, что со мной происходит - что я встретила человека, который открыл мне тайну мира, но Лена мне дала мне закончить.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

- Аня, это секта какая-то! Этот мужик тебя зомбирует! Беги от него! Кто он?

И я замолчала, а потом сменила тему. Она ничего не поняла, и никто никогда не поймет. Людям нужны турпутевки, свадьбы, дети, быт. А мне нужно небо. Море. Вечность. Алекс понимает. И этого достаточно.

Кстати, Алекс сказал, что Хиби́жис слишком ослаб в своем сне, и ему нужны не только глаза, но и руки, и голос.

- Ты станешь первой, Аннушка, - говорил он, перебирая мои волосы, - Твои глаза снова откроют ему красоту мира, но потом придут другие. Ученый, который знает историю этих мест, станет памятью. Музыкант, чья игра резонирует с камнем, станет голосом. Вы вместе составите триединство, три ключа, которые откроют дверь в новую эру.

И мне стало спокойно. Я не одна. Будет еще двое, такие же, как я.

И вместе мы войдем в вечность.

Кольцо на моей руке сияет, и я улыбаюсь, скоро для меня начнется совсем новая жизнь.

7 октября.

Мы с Алексом обсуждали детали. Это будет ночью, при свете луны, рядом с морем. Алекс будет неподалеку, но он не станет вмешиваться.

- Ты не почувствуешь боли, Аннушка, только переход. Только момент, когда твое «я» расширится до бесконечности. А потом — покой и вечное творчество.

Я спросила, будет ли мне страшно, и он ответил:

- Страха не существует. Это всего лишь мост между старым и новым, перейди по нему — и там, за ним, только свет.

Я пришла домой, долго думала над его словами, перечитывала свои старые записи в дневнике. Какая же я была глупая! Писала об одиночестве, о непонимании, о тоске, а это был просто зов. Хиби́жис звал меня всю жизнь, а я не понимала.

Алекс сказал, что после моего ухода тело покроется тонкой пленкой — отпечатком присутствия Хиби́жиса, и это будет красиво.

Как будто я стану янтарной брошью.

И все увидят, как я преобразилась.

Осталось всего два дня.

Я прибралась в комнате, разложила кисти, вымыла палитры. Мои последние картины — самые лучшие. Кто-нибудь потом увидит их – и все поймет.

Интересно, кто придет после меня? Ученый и музыкант. Я бы хотела с ними познакомиться, но, наверное, не судьба.

Мы встретимся уже там, за гранью.

9 октября.

Я не боюсь - пишу это и чувствую странное спокойствие, какого никогда не было в моей жизни.

Хиби́жис проснется полностью и начнет творить новый мир, и я буду в каждом его творении.

Это не смерть, это — рождение.

Здравствуй, вечность!

***

Больше писем не было, я потер глаза и посмотрел на дату – последнее письмо Анна написала за несколько часов до того, как было найдено ее тело.

Напоминает записки сумасшедшей – какой-то древний бог, опыты над людьми, янтарь… Несколько лет назад я бы не поверил ни единому слову, решил бы, что девушка спятила или наглоталась какой-нибудь дряни.

Но есть факты – мертвая Анна в Янтарном, звонок Сергея Петровича и труп в Светлогорске, непонятная смерть Сашки Зверева.

И все это кружится вокруг чертового янтаря.

Жаль, что в своих записках девушка ничего не рассказала о Лене – ни фамилии, ни места работы. Нужно будет расспросить ее брата, может, он что-то знает о подруге сестры?

Внезапно меня осенило, я схватил телефон.

Голос Сергея Петровича спросонья был хриплым:

- Коровин, ты охренел? – прорычал он, - четвертый час ночи!

- Один вопрос, - резко ответил я, - тот парень, которого нашли в Светлогорске, кто по профессии?

- До утра подождать не может? – продолжал ругаться патологоанатом, - это ты у нас сам себе хозяин, а мне, между прочим, на работу завтра.

- Так кто? – я уже почти кричал.

- Не поверишь, историк, аспирант, Арсений Волин. Переехал к нам сюда с «большой России», диссертацию собирался писать.

Я бросил трубку, позабыв сказать спасибо.

Значит, остался музыкант, после чего, если верить странному дневнику, начнется эра некоего нового мира - и нового творца.

Звучало как бред, но было в этом бреду и кое-что конкретное – имя Алексея Воронова и место его работы. Если принять за аксиому, что два трупа у нас уже есть – имеет смысл установить наблюдение за этим товарищем, причем как можно скорее.

Жить в двадцать первом веке легко и приятно – полчаса в сети, и я уже знаю краткую биографию Воронова и его адрес.

Я покормил Уголька – и поехал на улицу Чкалова, где, если ориентироваться на официальную регистрацию, жил Алексей Воронов, старший научный сотрудник музея – и возможный убийца двух человек.

***

Дом Воронова, располагавшийся в частном секторе города, меня не впечатлил – маленький, какой-то неухоженный, запущенный, особенно на фоне недавно построенных соседних домов. Я покрутился вокруг, понаблюдал за окнами – складывалось ощущение, что дом был нежилым. На тропинке, ведущей от ворот к крыльцу, валялись веточки и листья, дорожку давно никто не подметал, окна были темны, хотя на улице рассвело, и работающие люди уже проснулись, на одном из подоконников печально топорщился увядший в горшке комнатный цветок.

Отойдя подальше, я выкурил пару сигарет – дом признаков жизни не подавал.

Со двора дома напротив выехала машина, водитель вышел, намереваясь закрыть гаражные ворота, и я, отбросив сигарету, поспешил к нему.

- Скажите, - начал я, и мужчина остановился, вопросительно глядя мне в глаза, - вашего соседа зовут Алексей? Знакомый мой по институту, я проездом в городе, давно не виделись, решил вот зайти по старому адресу, а второй день не могу дома застать, завтра уезжать, так и не повидались.

Рассуждал я просто – высшее образование у неведомого Алексея точно есть, значит, и институтских знакомых полно, даже если сосед обо мне расскажет, поди угадай, кто там решил в гости наведаться.

- Лешка, что ли? – уточнил мужик, застегивая плотнее молнию на куртке, - так он вроде говорил, что в отпуск поедет, а там кто его знает, куда делся. Мы особо не общаемся, так, здороваемся по-соседски. А что не позвонил-то ему?

- Так нового номера нет, - развел я руками, - сколько лет-то прошло…

- Ну да, ну да, - крякнул мужик и забрался в машину, оставив меня размышлять дальше.

В голове гудело от недосыпа, но мысли были четкими и стройными – остается только наведаться в музей янтаря, может, там удастся что-то разузнать.

Но мои надежды и тут не оправдались – вежливая дама с элегантной стрижкой на мой вопрос только развела руками:

- Помилуйте, Алексей Николаевич взял отпуск.

Она говорила что-то еще, только я не слышал – со стенда с фотографиями сотрудников музея на меня смотрел худощавый мужчина с высокими скулами и крупными залысинами, человек из моих ночных кошмаров, в которых он снова и снова одним взмахом руки убивал Сашку Зверева.

И я не знал, где его искать.

Выйдя из музея на улицу, я решил поймать такси – сказывалась бессонная ночь, тело отчаянно просило отдыха, и сама мысль о том, чтобы трястись в автобусе, казалась ужасной.

Машина подъехала почти сразу, за рулем сидел толстенький, румяный мужичок с усами-щеткой.

Я сел сзади, надеясь собраться с мыслями и подумать, что делать дальше.

Идти в полицию, к бывшим коллегам?

Так на смех поднимут, что я могу им предъявить? Дневник экзальтированной барышни – слабое доказательство, чтобы объявлять человека в розыск. Хорошо, можно надавить на то, что с Вороновым она общалась, а значит, стоит искать его хотя бы как свидетеля – но додумать эту мысль я не успел, мой водитель внезапно присвистнул и неожиданным басом гаркнул на весь салон:

- Ну ниче себе, ну дочёк, ну дает!

Я вынырнул из своих рассуждений и на автомате переспросил:

- Простите, что?

- Да дочка, моя, - снова зарокотал таксист, - глянь, весь город в плакатах. И в кого уродилась только – я, вот, баранку кручу всю жизнь, мать в магазине товары на полках считает, а Линка у нас, во, ну чисто самородок!

С этими словами мужик показал за окно, где на придорожном билборде красовался плакат – эффектная молодая женщина в красном концертном платье стояла, держа в руках скрипку, надпись гласила: «Лина Филатова, концертная программа «О чем молчат камни», Кафедральный собор, начало в 18-00».

Светофор сменился на зеленый, машина тронулась, и внезапная мысль буквально ошеломила меня.

- А где сейчас ваша дочь? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- - В соборе, где ж еще, - с гордостью ответил таксист.

- Точно? Так рано? – уточнил я.

- Так это концерт начинается в 18, - со знанием дела сказал гордый папаша, выкручивая руль, - а артисты с утра там, все что-то проверяют, репетируют, уточняют, кто ж их, творческих, разберет. А тебе зачем? – внезапно насторожился мой собеседник.

- Да вот думаю, сходить что ли, - как можно равнодушнее сказал я, хотя сердце колотилось от внезапной догадки, - цветы куплю, красивая девушка.

- Ты это, - таксист погрозил пальцем, - не балуй, а коли серьезно понравилась – сходи, видно, парень ты неплохой. А как она играет!

Добравшись до дома, я принял душ и позвонил Миле.

- Коровин? – удивилась девушка, - Что-то часто мы с тобой стали встречаться.

- Мил, - я вложил в голос как можно больше тепла, - сходи со мной сегодня на концерт, но билетов в продаже нет, достань их, пожалуйста, у тебя же полно связей в нашем культурном сообществе. Я все объясню, только помоги.

-Хорошо, - подумав немного, ответила Мила, и мне показалось, что я уловил в ее голосе разочарование.

***

Мила выглядела великолепно – на ней было длинное серое пальто, в открытом вороте которого угадывалось черное платье, высокие сапоги выгодно подчеркивали красивые ноги, дополняли картину жемчужные сережки. Локоны были собраны в изящную прическу, и я подумал – Лёва, ты идиот. Сам я нарядом не озаботился, пришел в своем обычном сером свитере и джинсах, зная, что концерты в Кафедральном соборе славятся демократичностью. Прийти туда мог любой желающий, купивший билет, дресс-кода на входе отродясь не водилось – руководство собора справедливо полагало, что туристы, приезжающие в Калининград, вряд ли везут с собой смокинг и вечернее платье, а билеты продавать нужно.

- Так что за желание прикоснуться к классической музыке? – поинтересовалась Мила. До концерта было еще почти час, и мы сидели на лавке, пили горячий, терпкий глинтвейн, купленный в киоске неподалеку - и разговаривали.

И я рассказал – все, что знал. Начиная от странного заказчика, который принес мне фото и заканчивая таксистом.

Рассказал без эмоций – просто факты.

- И ты думаешь, что Воронов придет сюда, чтобы принести следующую жертву, - скептично протянула она, выслушав мой рассказ, - Коровин, ты сдурел? Тут собралась половина города, этот концерт готовили почти четыре месяца, даже если отбросить мистику, твой предполагаемый маньяк совсем ку-ку? Он что, будет убивать прямо здесь?

- Я не знаю, - честно ответил я, и почувствовал, как начинает ныть висок, - но я думаю, что третья – это Лина. Сама посуди – ее программа называется «О чем молчат камни», я искал информацию в сети, так вот она – единственный в городе музыкант, который играет на концертах не только классику, но и свои импровизации…

- И что? – перебила меня Мила, - ты параноик.

- Пусть так, - я решил не спорить, - я не знаю, где искать Воронова, но в этот вечер девушка будет у меня перед глазами. Потому что если я прав – то четвертой смерти себе не прощу.

- Какого беса ты не вызвал наряд? – спросила моя спутница, вставая.

- И что мне им сказать? - парировал я. – Здравствуйте, у вас там художницу убили, а я тут ее дневник почитал и понял, что она встретила психа, который, кажется, молится древнему богу. Сначала, он убил Анну, потом бедолагу-аспиранта, а теперь мне кажется, что он готовится убить Лину Филатову на концерте в соборе? А еще мне думается, что он убил моего друга. Ты бы сама в это поверила?

- Нет, - она ответила, не раздумывая.

- Вот и они не поверят. И если не думать о мистике, то перед нами просто псих, фанатик, и я не знаю, что у него в голове. Так что пусть этим вечером девушка будет под моим присмотром.

- О, да, - саркастически заметила Мила, беря меня под руку. – Такое может быть только со мной – мой любимый ведет меня на концерт сугубо ради того, чтобы обеспечить безопасность другой женщины.

Меня странно царапнуло от слова «любимый», словно я совершил непростительную ошибку. Но до этого момента мне даже в голову не приходило, что Мила, спустя столько времени, может до сих пор меня любить. Думать эту мысль было больно, так что я заставил голос чувств замолчать и протянул входные билеты стоящей у входа женщине.

Публика собиралась в соборе, оседала на старинных, темных от времени лавочках, под готическими сводами зала висел веселый гомон, и я подумал – почему же я так давно не приходил просто так, посмотреть, как падает свет от витражей, как поет большой, мощный орган? Наверное, все дело в том, что ты невольно привыкаешь к тому, что рядом, а концерты в Кафедральном соборе были само собой разумеющимся для любого жителя Калининграда. Сюда я приходил школьником, с классом, сюда привел на свидание свою первую школьную любовь, и собор, как и концерты в нем, не были для меня чем-то особенным.

А вот для девушки на сцене это явно было событием.

Она появилась незаметно – не было ни проверки звука, ни конферансье, который бы объявил, что вечер начинается.

Она просто вышла – красивая, строгая, с гладкой прической, в белой тунике – и наступила тишина, в которой первые звуки скрипки были немедленно подхвачены органом.

Я не слишком разбираюсь в классике, но даже у меня по шее пробежали мурашки, когда в конце программы орган замолчал, а маленькая фигурка в белом провела смычком по инструменту – и я почувствовал, как мой разум отзывается на бесконечное одиночество, которое лилось тихой музыкой сквозь струны, стекало в зал, зачаровывало. А потом были цветы от текущих к сцене людей – и среди них я различил человека, от вида которого сердце пропустило удар. Он шел с букетом белых лилий, и девушка подалась ему навстречу, обняла, с нежностью приняла цветы – и потянула за собой куда-то вглубь.

- Мила, - я сжал руку своей спутницы, - ты знаешь, как выходят отсюда артисты?

- Через боковую дверь, - ответила Мила, поднимаясь со скамейки.

- Ключи, - прошипел я.

- Что? – Девушка распахнула огромные глаза, непонимающе уставившись на меня.

- Ключи! От машины! – рявкнул я, с силой сжимая ее руку, - быстро!

- Коровин, что ты задумал, - начала было она, - поедем вместе…

- Нет! – я почти кричал, - Ключи, живо!

На нас стали оглядываться люди, я отпустил руку.

- Да пожалуйста, - с этими словами она буквально швырнула в меня связку ключей и, развернувшись, метнулась совсем в другую сторону, на щеке блеснула слезинка.

«С этим потом разберемся», - подумал я и отчаянно заработал локтями, пытаясь проложить себе дорогу в толпе, стремящейся на выход.

***

Когда я, прорвавшись сквозь людское море, вытекающее из собора, оказался на улице и домчался до неприметной боковой двери, то понял, что опоздал. У служебного входа делились впечатлениями от концерта несколько женщин, до меня донесся обрывок их разговора:

- А Линка-то, - стрекотала одна из них, - даже переодеваться не стала, сбежала со своим кавалером, как Золушка с бала.

- Не завидуй, - со смешком оборвала ее речь другая дама, - был бы у тебя такой ухажер, ты бы тоже бежала к нему, теряя тапки. Букет-то какой принес!

Дальше слушать я не стал – добежал до машины, завел двигатель, и только тогда понял, что не знаю, куда ехать.

Кто знает, куда безумный Воронов повез последнюю жертву, следуя своей одной ему понятной логике? Сначала он убил на пляже в Янтарном, потом – в Светлогорске, то есть по идее, сейчас он должен направляться снова на побережье, только вот прибрежная полоса тянется вдоль всей Калининградской области. Что он выберет на этот раз? Пионерский? Филинскую бухту? Донское?

Зря только орал на Милу, требуя ключи, все равно не знаю, куда рулить.

Внезапно в голове всплыла наша встреча в Янтарном, обед в «Алатыре» - и голос Милы: «Вайдело́ты не поклонялись Хиби́жису, как богу, а просто пытались задобрить, принося дары на особые места силы — участки побережья с обнажениями реликтового леса».

Я вдавил педаль газа, машина с визгом выскочила на Октябрьскую улицу, чудом вписалась в поворот, я снизил скорость, слился с движением, молясь только об одном – чтобы не было поздно.

Если место силы – это реликтовый лес, то и последняя жертва, которая, по логике Воронова, приведет Хиби́жиса обратно в наш мир, должна быть принесена именно там.

А реликтовый лес, точнее то, что от него осталось, был только в одном месте – на побережье в Зеленоградске. На самом деле, лес - громко сказано. По факту это обыкновенные пни, останки деревьев, который выросли на месте существовавшего здесь тысячу лет назад судоходного пролива. Потом пролив частично занесло песком, он обмелел и на этом месте появился заболоченный лес, впоследствии уничтоженный морем. Но во время сильных штормов волны размывают наносный слой песка, и, когда случаются отливы, пни и старые корни, сохранившиеся в морской соленой воде, выступают на поверхность.

Когда я добрался до побережья, погода испортилась, ветер усилился, с неба сыпалась противная морось. Машину я был вынужден бросить наверху – нормального съезда на набережную я не знал, так что остаток пути пришлось проделать пешком, загребая кроссовками промокший от дождя песок.

Место, где находились остатки реликтового леса, я нашел легко, и меня удивило, как сильно отступило от берега море.

Огромный участок дна, обнаженный отливом, лежал передо мной, уходя в темноту, из темного, жирного песка торчали остатки деревьев. Шторм размыл берег, и древние растения вышли на поверхность - одни из них были довольно крупными, другие же торчали острыми пнями. Их кора давно окаменела, превратившись в черный, блестящий от влаги обсидиан, в слабом свете, который долетал сюда от фонарей, стоявших вдоль набережной, они казались не деревьями, а уродливыми скульптурами — перекрученные, изломанные, с корнями, похожими на скрюченные пальцы, впившиеся в землю; на некоторых висели клочья водорослей, колышущиеся на ветру, будто лохмотья. Воздух здесь был тяжелым, пах гнилью, йодом и чем-то сладковатым.

И тут я увидел девушку – ее концертная туника сияла белым пятном. Она стояла на коленях, низко опустив голову, словно пытаясь разглядеть что-то в крупном камне, лежащем на песке, руки ее безвольно висели вдоль тела.

- Лина, - крикнул я и бросился к ней.

- Ты все-таки пришел, - раздался откуда-то сбоку приятный мужской голос, и в ту же минуту что-то опрокинуло меня, опустило на колени, придавило. – Я знал, что придешь, ты из тех, кто не умеет останавливаться.

Я попытался подняться, но, в ту же минуту, понял, что не могу пошевелиться.

Передо мной стоял Воронов, а в его руках был зажат длинный янтарный клинок, направленный мне в грудь. От него словно шла парализующая сила, которая не давала мне встать, сковывала.

- Не мешай, - тихо сказал Алексей, и, не отводя направленного на меня кинжала, устремил взгляд на девушку. – Ты все равно опоздал, ритуал почти завершен.

Нечто длинное, темное, извивающееся, вытянулось из камня у ног Лины, и опутало ее шею. Она инстинктивно схватилась за него руками, запрокинула голову, я увидел, как закатываются глаза. Изо рта вырвался хрип, похожий на бульканье, и сразу же вслед за этим полилась густая жидкость, оседая на белом платье темными пятнами – и тело начало ломаться, словно изнутри перекручивали каждый сустав. Позвоночник выгнулся под немыслимым углом, под кожей что-то вспучилось, от живота к конечностям побежали волны, а потом живот несчастной лопнул, образовав воронку, из которой начала сочиться золотистая слизь, заливая тело. Меня замутило, воздух наполнился запахом разложения.

- Вот и все, - сказал Воронов, глядя, как на песок опускается закованная в золотистую пленку девушка, а темное щупальце снова втягивается в камень.

-Что ты творишь, - хотел крикнуть я, но голос отчего-то пропал, так что вместо крика вырвалось тихое шипение. - Зачем ты это делаешь? Три невинные жизни...

- Спасаю этот мир, - ответил Воронов и посмотрел вдаль, туда, где бились о пни древнего леса волны. - Невинные?

Он вскинул бровь, и на его губах появилась усмешка.

- Как же вы, люди, любите это слово. Ты думаешь, я убийца? Маньяк, который наслаждается чужой болью?

- Ты псих, - я сделал попытку встать, но не смог.

Меж тем, Воронов продолжал:

-Этот мир прогнил, - тихо сказал он, - мы, люди, расползлись по планете, как плесень по гниющему хлебу. Строили города – и сами же рушили их, писали законы, которые нужны только для того, чтобы их нарушать, клялись в верности – и тут же предавали тех, кому клялись. Наш мир – просто огромная вонючая свалка, ему требуется обновление.

Он сделал шаг, и в его глазах я увидел огонь фанатика, верящего в свою правоту.

- Я спасаю этот мир, даю ему шанс. А эти трое – вовсе не невинные жертвы, они — избранные, которые станут частью великого творения.

С этими словами Воронов взмахнул кинжалом, меня распластало на сыром песке, руки и ноги словно держали невидимые путы.

Я рванулся вперед – безрезультатно.

- На твоем месте я бы не тратил силы непонятно на что, а внимательно запоминал, - с издевкой сказал Алексей, - тебе выпал шанс стать свидетелем рождения нового мира.

- Что это за хня! – заорал я, глядя на янтарный нож.

- Небольшая старая вещица, что чудом дожила до наших дней, - Мой прапрадед, Адольф Фридрих Ворон, был одним из основателей «Общества янтарного дракона» - не того дурацкого оккультного кружка, о котором писали в девяностых в желтых газетенках, а настоящего исследовательского института под патронажем Гиммлера. Они были учеными, которые изучали древних духов, научно, методично, с немецкой педантичностью. Конечно, после войны большая часть архива была утеряна, но кое-что сохранилось. Например, этот клинок, который некогда принадлежал верховному жрецу пруссов кри́вису кирва́йтису, и который до сих пор позволяет своему владельцу одним движением руки перерезать чье-то горло или же просто обездвижить противника. Тебе повезло, причем уже дважды. Первый раз я не убил тебя, потому что нужно было заняться коридорным камнем, а сегодня мне просто не хочется портить вечер и марать руки в крови, тем более что все уже закончено.

Воронов наклонился над темным камнем, у которого распласталось покрытое янтарем тело несчастной Лины, с нежностью провел рукой по его поверхности, очищая от песка и крови. В глубине камня что-то мерцало - будто далекая звезда пульсировала в темной бездне.

- Коридорный камень, - с любовью почти пропел Алексей, - очень редкий, невероятно ценный. Этот нашел старатель - водометчик, глупый, он даже примерно не представлял, что попало ему в руки. Это не просто камень – это портал, через него Хиби́жис, или Балтийская Тень, как еще его называли, смотрит на мир, через него забирает души тех, кто готов стать его частью. Как хорошо, что люди алчны – на жадности я и сыграл, знал, что рано или поздно найдется тот, кто отыщет и принесет его, так что щедро платил всем желающим нелегально продать камни с необычными включениями, и о моей щедрости в старательской среде ходили легенды. Нужно же было вам в тот вечер выбрать именно того несчастного парнишку для своих игр в полицейских…

В голосе Воронова послышалась досада.

-Зачем ты убил Сашку? – вопрос сам сорвался с языка.

- Когда вы полезли с головой в дело о скупке янтаря, твой напарник, - Воронов встал и растянул тонкие губы в подобии улыбки, - просто подобрался слишком близко. Он вышел на моих людей, на тех, кто помогал мне искать. А ваша глупая засада, увенчайся она успехом, лишила бы меня коридорного камня, и кто знает, когда нашелся бы еще один, и есть ли он вообще, слишком много лет прошло со времен жрецов-вайдело́тов. Я просто защищался, и, по своему, мне даже жаль парня.

Я почувствовал, как меня затапливает ярость.

- Ты за это заплатишь, - прошипел я.

Внезапно я ощутил легкую дрожь – песок, на котором я лежал, словно начал вибрировать.

— В бумагах, которые остались мне от деда, было многое - протоколы экспериментов, подробные описания мест силы, карты магнитных аномалий Я потратил двадцать лет, чтобы проверить эти данные, - игнорируя меня, продолжал Воронов. - Объездил все побережье, перерыл архивы, нашел те самые места силы, которые описывали прусские жрецы и нацистские ученые. И везде — везде, Коровин! — приборы фиксировали одно и то же. Аномалии. Всплески. Ты понимаешь, что это значит? Это не миф, а факт - существо, живущее здесь дольше, чем человечество, которое видело, как рождалось Балтийское море, существует.

Слушая Воронова, я невольно отмечал, как вибрация песка подо мной усиливается. Постепенно к ней прибавился гул – пока еще тихий, почти незаметный, но монотонный и раздражающий.

- А потом я понял, - голос Алексея стал тише, но напряженнее, - почему он ушел. Он устал – и разочаровался. Он творил в этом мире миллионы лет, а потом пришли люди - и все испортили. Мы заполонили землю своими городами, войнами, своей пошлой, никчемной цивилизацией, и забыли, что такое настоящее творчество. Мы штампуем аляповатые картины, пишем глупую музыку, рожаем тупых детей, которые вырастают в бездарных взрослых и умирают, не оставив после себя ничего, кроме мусора. Я смотрел на людей и видел гниль. Пустоту. Люди не живут — они существуют, не любят - а совокупляются, и главное - они не творят, а лишь копируют. Мир прогнил, Коровин, протух до самого основания. И я решил: если нельзя вылечить, то нужно уничтожить - и создать заново.

— И ты решил стать богом? — я постарался вложить в свой голос как можно больше презрения.

— Нет, — Воронов покачал головой. — Я решил стать акушером и помочь родиться новому миру. А для этого нужно было разбудить того, кто способен этот мир создать.

Воронов отвернулся к морю, и его голос зазвучал приглушенно, словно он говорил сам с собой.

— Ему нужны были проводники, три ключа. Я искал их долго. Перебирал сотни людей, пока не понял, что нужны не просто талантливые, а те, в ком есть надлом, тоска по чему-то большему. Анна… Ты ведь был в мастерской, видел ее работы? Это не просто картины, это крик, молитва, если угодно. Ей нужен был кто-то, кто поймет, и я стал таким человеком. Я говорил с ней о вечности, о творчестве, о том, что настоящий художник должен умереть, чтобы возродиться, и она поверила. Она шла за мной добровольно, с улыбкой. Потом был историк - он изучал прошлое этого места, копался в архивах, искал корни, и тоже был одинок и чувствовал себя чужим. Я показал ему некоторые документы и сказал, он может стать не просто исследователем прошлого, но частью будущего, и он согласился без колебаний. Лина, – он кивнул на тело девушки, - талантливый скрипач и композитор, ее музыка проникала в самую душу. Я слушал ее - и плакал, впервые за много лет. Она играла так, будто разговаривала с Богом, и я понял: вот он, голос, который сможет петь для Тени, сумеет передать ей музыку мира, так долго жившего без нее. Лина тоже была одинока и искала того, кто ее поймет, а я пообещал ей, что она станет голосом вечности и ее музыка никогда не умрет.

— Ты психопат, — выдохнул я, - придурок с манией величия.

— Нет, — спокойно ответил Воронов, — Я пророк, и разницу ты скоро поймешь.

Гул нарастал, игнорировать его было уже невозможно, земля дрожала, обезумевшее море с шумом набрасывалось на ни в чем неповинные останки древних деревьев.

- Посмотри, - почти прокричал в сторону моря Воронов,- вот ради чего все это!

В то же время я почувствовал, как сдерживающие меня невидимые путы ослабли, хоть и с трудом, но мне удалось сесть.

— Ты проиграл,— Воронов повернулся ко мне, и в его глазах плескались торжество и безумие. — Теперь остается только смотреть, или присоединяться, выбор за тобой.

Волны словно изменили свой ритм, стали тяжелыми, будто вода смешалась с приторной вязкой патокой. Пена на гребнях больше не белела, а мерцала маслянисто-золотистым светом, сладковатый, тошнотворный йодистый запах усилился, а затем море начала вздыматься, только это были уже не волны, а медленное, неправильное выпячивание самой толщи воды, откуда проступало нечто огромное и темное, и море стекало с него не брызгами, а густыми, тягучими потоками.

Сначала я увидел только силуэт – пульсирующий, гадкий, а потом рассмотрел детали – изогнутый хребет на длинном теле, усеянный толстыми наростами, щупальца, на которые тварь опиралась, словно на гигантские перекрученные лапы, голову-комок, слепленную из раздутых, воспаленных глаз. Как будто самый уродливый, горячечный сон обрел плоть, мокрую, живущую чужой, нечеловеческой жизнью. Вода стекала с его тела потоками, смешанными с золотистой слизью, и там, где эти потоки касались песка, он стекленел, превращаясь в гладкую корку.

Но самым невероятным было то, что тварь пела – это была именно песня, без слов, одним мотивом, низким, давящим, монотонным.

- Он идет, - шептал Воронов, и в его голосе слышался благоговейный трепет, - он готов творить!

Внезапно он протянул мне руку:

— Стань частью нового мира. Твоя боль,ярость, ненависть — все это будет топливом для великого творения. Только скажи «да».

Голова гудела, резонируя со странной песней, я смотрел на приближающуюся тварь, на берег, усеянный костями древнего леса – и не верил своим глазам.

— Ты пришел, — Воронов рухнул на колени, голос его сорвался на хрип, но в нем слышалось такое счастье и упоение, что мне стало страшнее, чем при виде мрази, которая приближалась к нам. — Значит, я был прав! Ты пришел, чтобы начать сначала…

Тварь остановилась.

Она возвышалась над Вороновым, заслоняя небо. Ее шарообразные глаза — каждый размером с человеческую голову — смотрели в разные стороны, на море, на берег, на окаменевшие деревья, на темное, завешанное тучами небо, но ни один из них не был обращен на стоящего перед ним на коленях человека.

— Я тот, кто разбудил тебя! — Воронов пополз вперед, пытаясь ухватиться за щупальце, свисающее до земли. — Я принес тебе дары! Три души! Три ключа! Это я! Я!

Щупальце, которого он коснулся, дернулось, сбрасывая руку Воронова, как отмахиваются от надоедливой мухи, Алексей покачнулся и упал лицом в песок.

— Возьми меня! Я хочу стать частью! Видеть новый мир! Я заслужил!

Тварь замолчала и медленно повернула свою голову — если это можно было назвать головой. Шарообразные глаза двигались, перетекая, меняя положение, и на мгновение один из них, самый крупный, остановился на Воронове - и замер.

Его лицо осветилось надеждой.

— Да... — прошептал Воронов.

Глаз твари смотрел на него ровно три секунды, а потом — отвернулся. Она не нашла в Воронове ничего интересного - ни искры, ни дара. У него не было ничего, кроме фанатичной преданности, а это, как видно, тварь не интересовала.

Воронов понял это - и его лицо исказилось, надежда сменилась недоумением и ужасом, а после — отчаянием.

— Нет... — закричал он. — Нет, ты не можешь! Я ждал всю жизнь!

Щупальце, свисавшее рядом, дернулось снова, обвилось вокруг тела Воронова.

Нежно, почти ласково, как обвиваются корни вокруг упавшего дерева.

Воронов замер. Его глаза расширились, в них снова вспыхнула надежда.

— Да... — выдохнул он.

Щупальце сжалось.

Наверное, так сжимается рука, выжимая воду из губки. Я услышал хруст, и что-то шумно лопнуло, как переспелый плод. Изо рта Воронова хлынула кровь, глаза выкатились из орбит, в них застыло недоумение, смешанное с наивной, словно детской, обидой.

Раздавленное тело упало на песок.

Тварь повернулась, и, перебирая песок щупальцами, двинулась ко мне.

Глаза ее, все сразу, смотрели на меня с тем жутким, оценивающим любопытством, с каким ребенок рассматривает пойманного жука, решая, оторвать ли ему крылья или просто понаблюдать, как он ползает в банке.

Я попятился, чувствуя, как предательски подгибаются колени, холодеет спина, а мир сужается до одной точки — приближающейся твари, несущей в себе древнюю, бездонную пустоту.

Бежать было некуда – море отрезало путь с одной стороны, обрыв — с другой.

Мысли метались, как загнанные звери.

Тварь раздавила Воронова, словно пустую банку, потому что ей плевать на того, кто ее призвал, ее интересуют только творцы, души с даром, которые она поглощает. А у меня - что? Ненависть? Ярость? Горе? Она пройдет сквозь меня, как сквозь пустое место, и пойдет дальше, в город, к людям, и будет жрать всех, кто покажется ей хоть сколько-то интересным. Тварь не была создателем в том смысле, в каком мы привыкли использовать это слово - скорее, древней нежитью, от которой жрецы откупались неизбежными жертвами, и приносили их не из почитания, а чтобы выжить, чтобы тварь не пришла сама и не забрала всех, желая утолить голод. Она потеряла интерес к людям вовсе не оттого, что разочаровалась в этом мире, видно, просто стала старая и уснула или же отыскала другой путь к своему пропитанию. Но безумец-Воронов нашел способ привести ее обратно, и теперь она будет жрать тех, кто обладает хоть каким-то даром - и мимоходом убивать остальных.

И тут моя нога наткнулась на что-то твердое. Я скосил глаза – в песке лежал кинжал, тот самый, из темного, полированного янтаря, наверное, Воронов обронил нож, когда щупальце сминало его тело.

И я вдруг вспомнил — Саша, заброшенная турбаза, миг, когда напарник рухнул на пол, а на животе расплывалось кровавое пятно.

«Ну уж нет, еще повоюем», - пронеслось в моей голове. Я нагнулся и схватил рукоять.

Янтарь был обжигающе – холодным.

И в тот же миг мой взгляд упал на коридорный камень.

Он валялся в нескольких метрах от меня и пульсировал ровным, мертвенным светом. От него тянулись к твари тонкие, едва заметные нити, дрожащие в воздухе, как марево над горячим асфальтом.

Вот оно!

Как там говорил Воронов? Портал?

А что будет, если его разбить?

Выбора не было, я рванулся вперед — но не к твари, а к камню, летел, не чувствуя ног, не слыша собственного крика, вырвавшегося из груди.

Монстр за спиной издал звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение перед землетрясением. Щупальце метнулось ко мне, обжигая спину, и в этот момент я обрушил кинжал на камень со всей силой, на которую был способен. В этот удар я вложил все – боль от потери Сашки, ужас перед лицом нечеловеческой твари, злость на Воронова, страх от того, что я, кажется, опять опоздал, и последнюю, отчаянную надежду.

Раздался хруст, а потом его заглушил крик, которого не должно было существовать в природе. Голоса всех, кого тварь поглотила за миллионы лет, от древних существ и жертвенных подношений жрецов до Анны, Арсения и Лины, — вырвались наружу и смолкли навсегда.

Коридорный камень распался, превратившись в облако мельчайшей пыли, которая на миг ослепила меня, обожгла лицо, осела на губах сладким, приторным пеплом.

А потом наступила тишина.

Я обернулся.

Тварь застыла. Ее тело, еще секунду назад полное жуткой, пульсирующей жизни, вдруг потеряло форму, помутнело, пошло рябью, как вода в луже, в которую бросили камень. Щупальца обвисли, безвольно упав на песок, и растекались лужами черной, вонючей смолы. Глаза — все эти жуткие шарообразные сферы — погасли один за другим, превращаясь в муть. Тварь попятилась к морю, и с каждым шагом ее тело теряло плотность, распадаясь на куски, стекая в песок дымящимися ручьями. Это было отступление существа, которое утратило связь с миром, ослепло, оглохло, потеряло память, и оказалось в чужом, враждебном пространстве без ориентиров и якорей.

Издаваемый ею звук становился все тише, все жалобнее, пока не превратился в тонкий, почти детский писк, а потом и вовсе стих. Море сомкнулось, волны набегали на берег, слизывая остатки смолы, унося их в глубину.

Я стоял посреди опустевшего берега и смотрел, как последние следы чудовища исчезают в темной воде.

Только тишина.

И едва слышный, тихий шепот волн, накатывающихся на берег, где некогда стоял реликтовый лес.

***

Три следующих дня после того, что случилось на берегу, слились в один сплошной, тягучий кошмар - допросы, объяснения, протоколы. Тело Воронова нашли утром — выброшенное волнами, изуродованное до неузнаваемости, с лицом, застывшим в выражении, которое Сергей Петрович окрестил «не поддающимся описанию». Тело Лины не нашли — то море забрало его, или же оно вместе с коридорным камнем рассыпалось пеплом, который до сих пор скрипел на моих зубах, я не знал.

Официальная версия звучала гладко - секта.

Воронов — пророк-одиночка, убивший троих и впоследствии покончивший с собой, так что дело закрыли быстро. Я, как мог, помогал полиции – рассказывал, что меня наняли расследовать смерть Анны, что в ее дневнике я наткнулся на записи о Воронове, начал следить за ним, но – опоздал, так что о случившемся на берегу ничего не знаю.

В сумасшедший дом мне не хотелось, так что говорить о твари, которая вышла из моря, я не собирался.

Дневниковые записи Анны пришлось отдать следствию, и версию с сектой они подтверждали, как ничто лучше – экзальтированная девушка, разговоры о неведомых существах, все ясно как божий день. А почему трупы в янтаре – а кто знает этого сумасшедшего сектанта, что он с ними делал и как убивал, у психов порой странные фантазии и совершенно дикие методы.

Сам же Воронов уже ничего и никому не расскажет.

Мила, которой я позвонил через пару дней, сначала обижалась и сбрасывала мои звонки, но потом, как видно, извечно женское любопытство пересилило, и мы встретились в старой части города, в уютном современном кафе со странным названием «Булочки пташки».

Я отдал ей ключи от машины, и, неожиданно для себя самого, рассказал все, что случилось той ночью - мне просто необходимо было хоть с кем-то поделиться, иначе впору съехать с катушек, так что нужен был слушатель, который не покрутит пальцем у виска и не вызовет санитаров.

- Что ты думаешь делать теперь? – спросила девушка, когда я окончил свой рассказ.

- Не знаю, - честно ответил я, - и прости за сцену в соборе. Я не хотел делать тебе больно.

-Коровин, - Мила невесело усмехнулась, - больнее, чем при нашем расставании, ты мне уже не сделаешь, так что не переживай. И – может, встретимся через пару дней, закажем пиццу?

Я поймал взгляд, полный надежды - и опустил глаза.

-Не надо, Мил, - тихо ответил я. – Не надо.

Она ушла, а я еще долго сидел, бездумно глядя на остывающей в стакане кофе.

Следующую неделю я бесцельно бродил по городу, кружил по набережной Прего́ли, сворачивал на старые улочки, смотрел на лица людей вокруг – и не видел их. Мир стал плоским, картонным, а настоящим было только то, что осталось там, на берегу, в луже черной смолы среди древних окаменевших деревьев.

Я не знал, зачем пришел в собор.

Ноги принесли сами - я стоял на мосту, смотрел на красную кирпичную громаду, возвышающуюся над островом Канта, и вдруг понял, что иду туда. Просто там было спокойно, пахло не смолой и смертью, а старым камнем, пылью и временем.

Высокие своды уходили в темноту, теряясь где-то под самой крышей. Солнце, пробивавшееся сквозь витражи, раскрашивало пол разноцветными пятнами — красными, синими, золотыми.

Я сел на скамью в самом конце - сидел и смотрел вперед, на орган, на пустоту под сводами. Вокруг бродили туристы, щелкали фотоаппараты, шелестели карты, звучала иностранная речь. Кто-то громко разговаривал у входа, экскурсовод что-то вещала в микрофон, но я их не слышал – в ушах звенел крик тысячи душ, вырвавшихся на свободу, тихий, умирающий писк твари, стекающей в море, хруст тела Воронова, сжимаемого щупальцем…

— Вы впервые у нас? – мужской голос вывел меня из забытья.

Он прозвучал неожиданно мягко, без назойливости, и я поднял глаза. Рядом стоял пожилой мужчина в простой темной одежде.

— Да, — зачем-то соврал я. Голос сел, пришлось откашляться. — Впервые.

— Как вам?

— Тихо, — я помолчал.

Он кивнул, будто понимая что-то, что я не сказал вслух.

— Здесь всегда тихо, даже когда туристы шумят. Стены держат тишину, которая копилась тут веками.

Он постоял еще немного, потом развернулся и ушел, оставив меня одного.

Во что я теперь верю?

Я не знаю. В бога я никогда не верил, даже в детстве, когда бабушка водила меня в церковь, в людей — тем более, в справедливость — после Сашкиной смерти умерла и эта вера.

В себя после того, как не успел спасти Лину, я тоже больше не верил. Но здесь, в тишине, под сводами, мне вдруг показалось, что вера — это не обязательно в кого-то.

Может, вера — просто способ остаться человеком, когда весь мир вокруг превращается в ад?

Я просидел в соборе до самого закрытия, когда смотрители начали гасить свет и выпроваживать последних посетителей, потом вышел на паперть, вдохнул холодный вечерний воздух и посмотрел на темнеющее небо.

Там, за горизонтом, было море, в глубине которого, лежало то, что осталось от твари.

А здесь, на острове, был собор, переживший войны, бомбежки, смену власти и веры, и он будет стоять и дальше

Я спустился к воде и долго смотрел на огни города, отражающиеся в Преголе.

В голове крутилась мысль, простая и страшная:

«Я не могу жить как раньше, мир, в котором я жил, закончился. А в этом новом мире мне нужно за что-то держаться, только вот - за что?».

Я еще не знал, что завтра снова приду сюда и буду просить принять меня на работу в собор кем угодно, хоть дворником, только чтобы каждый день приходить в эти стены. И что надо мной сначала посмеются, а потом предложат должность музейного смотрителя, который отвечает за безопасность и температурный режим, у них как раз недавно вышел на пенсию какой-то древний дедок. И я соглашусь, потому что мне очень нужно место, где тихо, где пустота внутри будет заполняться не криками погибших, а этим старым, каменным, нерушимым покоем. Я хочу быть рядом с чем-то, что выстояло - и продолжает стоять, несмотря ни на что.

Может быть, рядом с этим я и сам научусь жить заново.

Но это будет завтра.

А пока я просто стою на берегу Преголи, смотрю на темную воду и пытаюсь услышать, как далеко за горизонтом плещется море.

Эпилог. Год спустя

В кармане моей куртки лежал небольшой сверток, завернутый в черную бархатную ткань. Я не разворачивал его с того самого дня - но и не расставался с ним, носил с собой.

В руку скользнул янтарный кинжал.

Он был последним напоминанием о Саше, о Воронове, о твари, о трех загубленных душах, куском той реальности, которую я так хотел забыть, но не мог.

Снова была осень, такая же, что и год назад, когда я впервые взял в руки фотографию Анны Коваль. Только теперь небо было чистым, без дождей, и солнце золотило шпиль собора, делая его похожим на огромную свечу, зажженную над городом.

Преголя текла медленно, величественно, неся в себе историю города — прусскую, тевтонскую, немецкую, советскую, российскую.

Она видела все - примет и это.

Я швырнул клинок в реку.

Он мелькнул в воздухе, поймал солнечный луч на мгновение, будто прощаясь со светом, и без всплеска ушел в глубину. Только круги разбежались по воде и тут же исчезли, поглощенные течением.

Глядя на то, как расходятся круги, я чувствовал, как вместе с ними гаснет что-то внутри меня. Тяжесть, жившая в груди, вдруг стала легче, не ушла — но перестала давить, превратилась в память.

В шрам, который больше не кровоточит.

Я развернулся и пошел через мост, к собору, готовиться к новому дню и к новым туристам, ставшими отныне моей жизнью.