Баня.

"Ни души, - подумала Нина, бредя к баньке по тропе, чуть намеченной в талом снегу, - и весной не пахнет."

Звук, замедляющий бег электрички, напомнил, что Ярославская дорога недалеко. Но подворье, куда неделю как перебралась Нина, удрученная хроническим бездомьем, стояло очень уж особняком и доброй славой не пользовалось. Жила в нем еще десять лет назад не сказать чтоб дружная, но, казалось, прочная семья. К появлению Нины почти все обитатели дома вымерли — кто по старости, кто от болезни. Дом пустовал год, другой, третий, с неохотой навещаемый владельцами — сестрами, нашедшими себе скромное обиталище в столице. Отчий дом они не любили и все чаще поговаривали о том, чтобы навсегда с ним расстаться.

Нине их сомнения были понятны, но лучшего места, когда требовалось уединение, она себе и представить не могла.

Она вошла в только что затопленную ею баньку и склонилась над вмазанным в печь котлом. И тут у нее за спиной кто-то рванул входную дверь, да так энергично, что вылетел небрежно накинутый Ниной крючок. Она вздрогнула, уронила на печь деревянный кружок, прикрывавший котел.

- Пьяный. - вскрикнула Нина, ни к кому не обращаясь. Ничего страшнее в эту секунду ей и в голову не пришло.

- Хотелось бы. Да ведь не до хорошего, - насмешливо откликнулся юношеский голос.

- Что Вам надо?

- Это уж по ситуации.

- Кто Вы?

- А разве не видно?

- Я гадать не умею, извините.

- О чем гадать? Кому кого надо бояться?

- Я Вас не боюсь.

- А зря. Я из тюрьмы сбежал.

- Убили кого-нибудь? Или...

- Как я понимаю, "или" для Вас менее приемлемо. Нет, и не "или", и не убивал. Я Вас пальцем не трону. Вы учительница?

- Нет, - немного обиженно ответила Нина.

Он понял, что вопрос для нее, мягко говоря, нелестный. Наконец он вытянул из нее, что она художница.

- Мы так и будем здесь стоять? Баня вот-вот остынет. Ей богу, меня, наверное, даже на баньку не хватит. Падаю от усталости.

Сгущались сумерки. На окне горела стеариновая свеча. Печь изредка освещала предбанник грязно-розовым светом. Нина усадила своего уставшего гостя на лавку и пошла добавить в парилку пару. Она пустила пар и уселась, почти теряя сознание, среди шаек и березовых веников. Гость появился, обвязанный по бедрам вафельным полотенцем. У Нины возникла и окрепла мысль, что она где-то его видела. И не один раз. Но тут он поддал такого пару, что ни одной мысли не осталось даже в зародыше. Она пришла в себя, когда он окатил ее холодной водой, но уже не пыталась вмешаться в ход событий. Он мастерски орудовал шайками, вениками. В последний раз Нина только вяло подумала, что осталась, в чем мать родила. Окончательно она открыла глаза только тогда, когда они уже сидели за столом: он - в ее махровом халате, она - в своей байковой, до пят, ночной рубашке с накинутым на плечи хозяйским оренбургским платком. Она вовсе не была уверена, что оделась сама.

- Какую Вам чашку? - спросил он.

- Синюю.

Он налил чай ровно до золотой каемки.

- Как Вас зовут?

- Коля. А Вас?

- Нина.

Они залезли на теплые полати и заснули. Последнее, что запомнила, засыпая, Нина — его руку со свечкой, синие глаза и едва отросшие темные, с завитушками, волосы.

Тревога рлдобралась к ним одновременно. В полутьме они поняли, что оба дрожат какой-то неодолимой дрожью.

В раздражении Коля оттолкнул Нину, заметался по горнице, словно хотел убежать.

- Коля! Николай! - испуганно позвала Нина.

Он вернулся, распахнул на ней едва держащуюся одежонку, взял ее грубо, потом все нежнее и безраздельнее подчинил себе.

- Я вспомнила тебя. - сказала Нина. - Я помню тебя на соревнованиях. Я люблю брусья. Как ты летал! Как летал! Боже мой, какая я старая…

- Перестань, прошу тебя.

- Тебя ищут? Тебя найдут с собаками.

- Теперь я должен без конца тебя успокаивать? - смеясь, сказал Николай.

- Успокой меня, Коля. Ты же видишь…

- Брось ты об этом. Скукота. Не в ту морду кулак попал.

- А может как раз в ту?

- Суд разберется.

- Зачем ты тогда сбежал?

- Решал задачку по легкой атлетике.

Они на некоторое время замолчали. Пока Коля варил кофе, Нина порылась в чемодане и нашла старые джинсы и серо-голубой свитер.

- Тебе как раз в пору. - сказала она. - Что же теперь будет?

Коля рассказал ей про свой побег.

- Нас повели в баню, - начал он. - Девятерых. Я шел последним. У меня даже мысли не было о побеге. Когда поравнялись с невысоким строением-складом, я его оглядел. Увидел прислоненные к нему полные бачки с мусором, пирамиду каких-то ящиков. Крыша была плоская, засыпаная нетронутым слоем снега. Прямо трамплин какой-то. Только дурак не перемохнет...

Главное, что уяснила для себя Нина - это то, что бежать никакого резону для него не было. Как и не было ни малейшего смысла, ни малейшего повода лишать его до суда свободы. И срок, если бы не этот побег, мог его ждать, максимум, условный.

- Я нисколько ни о чем не жалею, - сказал Николай. - Знаешь, Нина, мне кажется, я тебя люблю.

- Я старая и к тому же умалишенная. В конце концов негуманно мне говорить такие вещи. Расскажи, что было дальше.

- В общем, ты поняла: склад, бочки, контейнеры для мусора, ящики. У входа в баню тоже завал. Никто ни на кого не смотрит. Кто-то чинарик клянчит. Конвоир обошел нас, хотя это не положено, вошел в предбанник, буркнул, чтобы хаходили по одному, белье получать. Из-за этого так называемого белья у него, видно, какой-то напряг был. У них между собой своя борьба с воровством. Вместо того, чтобы завести, пересчитать, раздать белье, он оставил нас возле предбанника, пока позовут. Я немного отстал, запрыгнул на контейнер с мусором, потом на крышу. Над ней еще стена с крючками, и на самом видном месте, как бельмо, торчит сигнализационное устройство. Я его на себя рванул, вырубил, а потом при его же помощи без единой царапины перемахнул через рогатки. Как птичка перелетел. Приземлился в сумерках на пустой улочке. Если ты когда-нибудь в тех местах была, то должна знать, что там всегда пустынно, место к многолюдным шествиям не располагает. Я, естественно, не стал ждать, когда меня хватятся. Рванул на станцию. Сел в первый попавшийся товарняк. Сориентировался. Нет, не туда еду. Пересел на другой. Покатался, не помню уже сколько времени. Надоело. Вот я и прикатил к тебе на электричке. Я же знал, что ты без меня жить не можешь. А если без шуток - думал выспаться в когда-нибудь сараюшке, а там видно будет.

Утро принесло Николаю такой сюрприз, какого он не только не ожидал, Но и представить себе не мог.

Он открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Нины, словно она с чем-то прощалась, вроде как отрывала от себя. "Так и есть. Выгонит", - подумал Коля скорее с облегчением. И тут она сказала, что должна его окрестить. Он еле удержал себя, чтобы не рассмеяться, подумал, что ослышался или чего-то не понял. Но видел, что для нее то, что она говорит, очень важно, и она ни под каким видом не отступится от него. Николай с неудовольствием заметил первые признаки той лихорадки, которая изначально толкнула их друг к другу. Но теперь все уже было другое. Надеясь, что средство, которое не подвело однажды, не подведет и теперь, он почти серьезно сказал ей на ухо: "Но, дорогая моя будущая крестная, дозволено ли тогда нам будет заниматься..."

Нина заплакала. Плакала долго. И совсем обессилела. Немыслимо было сидеть с ней в четырех стенах. В лыжной куртке и шапочке Коля выглядел смазливым мальчишкой. Никакого особого внимания они к себе не привлекали. Обычная пара. Даже Нина успокоилась на этот счет.

Они ехали в обнимку в электричке. Потом бродили по Москве. Она куда-то звонила. Он не внивал в смысл ее действий и ни о чем не думал. Было совсем раннее, почти весеннее утро. Николай уже хотел предложить Нине сходить в кино, но она привела его к церкви Ильи Пророка, где начиналась заутреня. Он позавидовал достоинству, с которым она перекрестилась перед входом. Сначала ему мешало раздражение и не хотелось следить за непонятными действиями и слушать монотонное и непонятное пение. Но его увлекло водосвятие и вдруг запомнились слова: "Есть в Иерусалиме у Овечьих ворот источник, называемый Вифезда, где лежало великое множество больных, слепых, хромых, сухих, чающих движения воды".

Когда священник начал кропить прихожан пушистой метелкой, Коля незаметно для себя высунулся из толпы, подставляя голову под капли. Потом толпа поредела, и начались приготовления в другом приделе. Нина объяснила, что будет венчание. Он потянулся туда, но она строго сказала:

- Нам пора.

Они долго шли пешком по заснеженному городу, пока не дошли до дома на набережной, где жил отец Борис.

Река еще была во льду, но, наклонившись вниз, Николай увидел большую черную полынью с рваными краями. Он представил себя в крестильной рубахе входящим в ледяную воду. Коля был уверен, что вода должна быть ледяная: его опустят в нее с головой, пока хватит дыхания.

Его отвлек вид неопрятного подъезда, пахнущего кошками. Они поднялись в облупленной кабине лязгающего лифта, прошли каким-то коридором и позвонили в дверь с тусклой медной табличкой.

Им открыл отец Борис, худой, кареглазый, с тонкими чертами лица, в вязанном, застегнутом на все пуговицы шерстяном жилете. Нина поцеловала ему руку.

Прихожая была тесная, висели какие-то шубы и длинное кожанное пальто, а на запыленном трюмо стоял большой початый флакон французского одеколона.

Прикладываться к руке Коля не стал, да к этому его ничто и не подталкивало. В нем нарастало недовольство собой, он жалел, что дал себя заманить. Его провели в комнато и посадили на диван. Со стены смотрели узкие, писанные грубой кистью портреты. На темной этажерке лежали и стояли иконы и старинные книги. Над диваном помещалась в металлической окантовке фотография священнослужителя с плоским лицом, выступающим из черного фона.

Нина взяла стул и вышла в прихожую. Сквозь незакрытую дверь Коля видел, что она достает из антресолей пластмассовый ядовито-розовый таз с двумя ручками, закапанными свечным салом, выгоревший и потемневший от долгого употребления.

Вышла беременная попадья в несвежем домашнем платье, приподнятом животом. Она кивнула на вопрос отца Бориса о чайнике и тут же внесла его в комнату, шаркая стоптанными шлепанцами. Нина взяла у нее чайник, взяла за ручку таз и опять вышла. Послышался звук воды. Николай понял, что она наполняла таз и одновременно разбавляла кипяток водой из-под крана.

Таз опять был внесен в комнату. Священник прилепил к нему длинные свечи. Нина велела Николаю надеть крестильную рубаху. Он оглянулся по сторонам. Попадья отвела их в ванную и больше уже не показывалась. В ванной на полках лежали раздавленные тюбики, обмылки, в углу - груда грязного белья. Протянутую через всю комнату веревку оттянули бежевые, начесом наружу, кальсоны, с которых капала вода.

Нина помогла Коле натянуть некое подобие больничной нижней рубахи, которая была ему ниже колен. Пока она собирала его одежду, он прошлепал босыми ногами по пыльному коридору, вошел в комнату и уставился на тазик с оплывающими свечами. Он подумал, не вернуться ли ему в ванную и не согрешить ли напоследок с будущей крестной, чьи соблазнительные ягодицы не в состоянии была скрыть даже мешковатая юбка, которую она посчитала приличествующей моменту, взяв, видимо, из гардероба своей квартирной хозяйки.

Священник, облаченный теперь уже в черную церковную одежду с глухим, напоминающим морской китель воротом, с крестом на шее, подошел к нему с радостным, доверчивым лицом. Говорил он тоже что-то ласковое, словно они с Николаем каким-то образом уже породнились. Потом отец Борис долго читал по книге. Заставил Колю повторить за ним Символ Веры. Нина была тут же и тоже повторяла, без единой запинки. Священник спросил, знает ли он "Отче наш".

- Да, знаю, знаю! - радостно сказал Николай, потом немного смутился и покраснел.

Отец Борис и Нина тоже обрадовались. Николай держал в руке свечу и читал с упоением. Когда он закончил читать, священник сказал ему встать в таз с теплой водой, зачерпнул пригоршню и осторожно окропил волосы и лицо. Было еще что-то, очень тронувшее Колю, но очередность действий совершаемого над ним таинства соединилась в одно теплое ощущение благодарности за проявленные к нему любовь и доверие. Когда все закончилось, отец Борис одел на него серебряный крестик на цепочке и перекрестил.

Николай оделся, сел на диван. Отец Борис объяснил ему правила христианской жизни. Правила были нетрудные. Но главное было то, что с этой минуты ему простились все его прошлые грехи. Коля как-то сразу почувствовал себя свободным.

Они снова вышли к реке. Николай посмотрел на прорубь. Ее затягивало тонким ледком.

- Ну что ж, крестная, - серьезно сказал Коля своей спутнице, - пойду сдаваться.