Барадур собрался в отпуск

Барадур давно решил, что настоящий король заслуживает горячих источников. Южных, с серным запахом и видом на горы. Яйрив давно решил, что лучше бы никуда не ехали, но промолчал — он хорошо знал, что значит спорить с упрямым гномом.

Дорога шла через лес, потом через поле, потом снова через лес, и именно там, где лес был погуще и потемнее, с высокой сосны раздался свист.

Такой, что листья задрожали.

Потом ещё.

Потом с трёх сторон вышли воробьи в платочках. Мелкие, серьёзные, с выражением лиц людей, занятых важным делом.

— Кошелёк или жизнь, — сказал один из них без особого выражения.

Яйрива отобрали первым — просто отодвинули в сторону. Деньги нашлись быстро. А потом воробьи занялись Барадуром по-настоящему, с деловитостью и без злобы, как занимаются чем-то неприятным, но необходимым. Хлестали его, клевали, топтали, но упрямый гном крепко-накрепко вцепился в лютню. Яйрив даже заревновал - его-то он отдал без боя!

Гном терпел. Потом терпел ещё. Потом не выдержал и воскликнул, утирая нос:

— За что же вы меня бьёте? Разве я не вовремя пришёл, или мало принёс?!

Воробьи переглянулись.

С сосны слетел соловей. Настоящий — рыжегрудый, с умными глазами и маленькими острыми когтями, один из которых был золотой. Он сел на пенёк напротив и долго смотрел на Барадура.

Потом расхохотался. Долго, в полный голос, так что воробьи тоже заулыбались, хотя и не поняли шутки.

— Ты юморист? — спросил соловей наконец.

— Менестрель, — с достоинством ответил Барадур, поправляя набекрень съехавшую шляпу. — По призванию. А по профессии — король Северного леса. В отставке.

— Король, — повторил соловей.

— В отставке, — уточнил Барадур.

— Хммм, менестрель значит, — прощебетал соловей.

Соловей ещё помолчал. Потом, не говоря ни слова, запел.

Это было нечто. Не в хорошем смысле. Он старался изо всех сил — это чувствовалось. Голос был громкий, смелый и совершенно безжалостный к окружающим. С ближайшей ели снялись три сойки и молча улетели. На дальней ветке появилась сова, хотя был полдень. Из кустов осторожно выглянул заяц — посмотреть, кто это.

Когда соловей закончил, вокруг стояла неловкая тишина.

— Твоя очередь, — сказал он.

Яйрив тихо закрыл глаза. Губы его беззвучно шевельнулись: «Боже. Только бы он чего не удумал».

Барадур встал. Отряхнулся. Достал из-за спины лютню — каким-то чудом воробьи её не отобрали, — откашлялся и тронул струны.

У старых лесных троп в обычный ясный день,

Под слишком жарким солнцем, пьянящем будто змей,

Не граф и не барон — бродячий менестрель

На лютне тронул струны душ собравшихся зверей.

Был прост и прекрасен весёлый мотив,

И в гомоне праздной толпы

Я мог бы поклясться, что слышал грозу

И шорох осенней листвы.

Меж корявых ветвей древнего древа

Гнёзда висят целый день —

Из такого однажды выпал птенец,

Потому так обижен наш соловей.

И мама забыла, и папа остыл,

Остался один наш малыш.

Теперь докучает честному люду —

Разбойник дороги, всего лишь дурныш.

Не полюбит никто, проси не проси,

Упал из гнезда прям на клюв.

Набок ушёл — шепелявишь слегка,

Да и песня режет слух.

Воробьи смотрели на соловья.

Соловей смотрел на Барадура.

Сова, которая прилетела посмотреть на источник странного шума, теперь смотрела в землю с видом существа, пережившего слишком много за один день.

Потом соловей моргнул, раз и другой. Что-то дрогнуло в его умных глазах. Клюв приоткрылся. Закрылся. Одно перо на хохолке медленно встало дыбом.

Он медленно поднял крыло, как будто хотел что-то сказать.

Потом опустил.

Потом поднял снова.

Потом развернулся и улетел — прочь, над полем, над лесом, куда-то в сторону горизонта, не оглядываясь.

Старший воробей снял платочек. Долго смотрел на него. Надел обратно.

— Расходимся, — сказал он наконец.

— А деньги? — спросил кто-то сзади.

— Расходимся, — повторил он.

Яйрив всё это время стоял с закрытыми глазами, губы сжаты, всем телом излучая человека, который морально готовится к худшему. Когда стало тихо, он осторожно разлепил один глаз.

Поляна была пуста. Кошелёк лежал на земле. Барадур стоял с лютней и выражением полного удовлетворения.

Яйрив открыл второй глаз.

Огляделся ещё раз — на всякий случай.

— Живые? — спросил он.

— Живые, — подтвердил Барадур.

— Оба?

— Оба.

— Видишь, — сказал Барадур удовлетворённо, подбирая кошелёк. — Музыка смягчает даже самые жестокие сердца.

Яйрив посмотрел на направление, в котором улетел соловей.

— Она их просто пугает, — сказал он тихо.

Яйрив медленно выдохнул. Потом так же медленно вдохнул. Потом посмотрел на хозяина с выражением существа, которое любит его всем сердцем и именно поэтому страдает больше всех.

— Ты знаешь, — сказал он наконец, — что я думал, пока ты пел?

— Что я прекрасен?

— Что надо было остаться дома.

— В путь, — сказал Барадур, подбирая кошелёк и закидывая лютню за спину. — Источники сами себя не найдут.

Яйрив пополз следом и твёрдо решил, что в следующий отпуск заболеет заранее.