Барахло

На сорок шестом году жизни Саша Кедрин впервые столкнулся со сверхъестественным.

Был августовский вечер, душный, как запахнутый махровый халат, под который сунули включенный фен. Насупившееся к концу дня небо не уронило и слезинки на запёкшийся в асфальтовой корке город. Воздух загустел и горячим киселём стекал, минуя лёгкие, в желудок. Саша возвращался с цемзавода пешком, не желая задыхаться в старых, как музейные экспонаты, и набитых до отказа «пазиках». Унылая промзона с исковерканными, припорошенными пылью деревьями и ломкой белесой травой незаметно перетекала в чуть менее удручающую улицу Ленина – главную улицу Ильинска. В тот день о стыке двух топонимов возвещала, словно верстовой столб, паскудная композиция: дохлая ворона, примотанная проволокой к фонарному столбу. Крылья птицы были распялены, перья встопорщены, голова свесилась набок, острый язык вывалился, будто в издёвке. На застывшем смоляной каплей глазу потирала лапки брюхатая муха. Морщась, Саша отвернулся. Первая неделя его командировки подходила к концу. Он страстно желал, чтобы оставшееся время пролетело как можно скорее.

В одиночестве Саша прошагал улицу Ленина и свернул на Советскую с одноимённой гостиницей. Здесь он и стал свидетелем необъяснимого.

Сперва из-за трёхэтажки на другом конце улицы вырулила машина. Янтарный свет фар, широко расставленных и похожих на глаза филина, осветил изъязвленную латками дорогу. Высокий лоб кабины грозил боднуть протянутые между домами гирлянды, оставшиеся с зимы – не факт, что с последней. Машина – грузовая – неспешно катила навстречу под полной луной, студенистым бельмом проступающей сквозь облака. Саша осознал, что он здесь совершенно один. Присутствие грузовика только подчёркивало одиночество.

Затем ноздрей коснулся гнилостно-едкий запах, клейкий, как гриппозный пот. Воображение, обычно дремлющее на чердаке Сашиного сознания, пробудилось, кубарем скатилось по лестнице и накидало образов. Перепрелый лук. Стухшие потроха. Стариковские подгузники. Машина оказалась мусоровозом.

Ещё воображение дорисовало картину: в кабину набилась четвёрка мультяшек из группы «Gorillaz», а за рулём – самый жуткий из них, острозубый тип с зеленоватой кожей. Саша почти услышал: «I ain’t happy, I feeling glad…» и, несмотря на духоту, почувствовал себя как под кондиционером заводского офиса – старым, дребезжащим, дышащим пластмассой.

Мусоровоз подползал. Миновал гостиницу, игнорировав переполненный мусорный бак в проулке. Расстояние между машиной и Сашей уменьшалось: двести метров, сто пятьдесят… Саша подумал, не надо ли ему срочно купить чего-нибудь в аптеке по соседству. «Пенталгина», аскорбинок, свечей от геморроя – чего угодно. В этот момент мусоровоз остановился подле пятиэтажки, покрытой, точно коростой, водянисто-розовой шелушащейся штукатуркой. В летней духоте рокотал двигатель. Вонь стала крепче.

Мусоровоз коротко и требовательно бибикнул. «Бяп!»

Саша замер.

Бýхнула железная дверь пятиэтажки. Жилец юркой тенью подбежал к кабине, прижимая к груди нечто, напоминающее клетку, в какой перевозят домашних питомцев, и скрылся за бортом мусоровоза. Во тьме за лобовым стеклом мелькнуло белое, тощее, мосластое. Саша невольно представил гигантского богомола после линьки – воображение сегодня разыгралось не на шутку. Дверь мусоровоза лязгнула. Секундой позже над бортом возникла долговязая, точно пугало, фигура, и клетка с грохотом полетела в кузов. Послышалось мяуканье. Саша предпочёл не поверить ушам.

По-обезьяньи перебирая лапами, мусорщик вполз в кабину. Жилец потоптался и поспешил к дому, пригнув голову и рассматривая что-то в своих ладонях.

Мусоровоз возобновил движение – вкрадчивое, неумолимое. Словно гигантская жужелица волокла по опавшей листве бронированное тулово. Шины с хрустом пережёвывали крошащийся асфальт. Саша почувствовал, как немеют ноги. Его воображение оказалось бессильно предсказать, что случится, когда мусоровоз приблизится. Да Саша и знать не хотел.

Но ничего не случилось. Многотонная громадина проползла мимо него, обдав зловонием. За лобовым стеклом смутно угадывались трое – хоть не квартет «Gorillaz», и то хорошо. Вдоль борта цвета плесени змеилась аэрография, которая изображала недужно-жёлтую извивающуюся кишку с множеством скрюченных человеческих пальцев на конце. Кроме этого горячечного рисунка, ничего пугающего в автомобиле не было. Мусоровоз как мусоровоз – с боковой ручной загрузкой и заниженным задним бортом. И почему же Саше так жутко?

Он продолжил путь, желая быстрее оставить смрадное чудище позади, и лишь разминувшись, заметил, что давно сдерживает дыхание. Отпыхтевшись, заторопился к гостинице.

Тут за спиной Саши заскрипели тормоза, и знакомое «Бяп!» всколыхнуло сливовые сумерки. Он оглянулся. По его вискам и шее стекал пот.

Из ущелья между домами к мусоровозу торопился упитанный мальчик лет тринадцати – ровесник Альки, машинально отметил Саша. Мальчишка тянул за поводок хаски. Пёс упирался, цеплялся в подскоке передними лапами за поводок и крутил мордой, словно отрицая предстоящее. На тротуаре хаски встал на дыбы и взвизгнул. Мальчишка отвернулся. На его постной физиономии читалось: «Нам было здорово, но всё проходит, и это пройдёт, поэтому давай закончим поскорее».

Дверь со стороны водителя распахнулась. Суровое «Эй!» замерло у Саши в горле. Из мусоровоза выпрыгнул амбал в комбинезонных штанах с подтяжками и жёлтых резиновых сапогах. Другой одежды на нём не было. Он казался почти квадратным. Щетинистая головёнка торчала из расщелины между выпуклыми, как валуны, плечищами. В напоминающих экскаваторные ковши лапах Амбал сжимал палку с петлёй на конце. Хаски оскалился, поджав хвост. Под задними лапами собаки растеклась лужа.

Отработанным движением Амбал накинул петлю на собачью шею. С видимым облегчением мальчишка отпустил поводок и отскочил в сторону. Саша наконец обрёл голос:

– Вы что творите?!

Крик вышел слабым и жалким. Происходило что-то чертовски неправильное. Даже если здешние мусорщики занимаются отловом животных – разве так можно? разве нормально? Саша заставил себя двинуться к машине. Шёл он медленно. Он не знал, что станет делать, когда дойдёт.

Ни мальчиш-плохиш, ни Амбал не обратили на него внимания. Пока Саша боролся с непослушными ногами, мусорщик легко, как закидывающий удочку рыбак, взмахнул своим живодёрским жезлом. Хаски, хрипя, взмыл в воздух и, точно висельник в петле, завис над кузовом. Амбал тряхнул палкой, ловко освобождая петлю, и несчастный пёс кулём свалился за борт.

– Стойте! – воскликнул Саша окрепшим голосом. – Я заберу его!

Из кузова раздался визг… и что-то ещё. Точно выдохнула и заворочалась разом вся огромная и смердящая лавина мусора. Саша припустил, но трусливые ноги подкосились, и он со всей дури сверзился на колени. Прострелившая до затылка боль заставила вспомнить детство, когда он падал, расшибался, набивал ссадины и шишки. Запотевшие очки съехали на кончик носа.

Визг оборвался. Амбал извлёк из глубокого кармана на пузе хрустящий кулёк и протянул мальчишке, словно плату за предательство. Мальчиш-плохиш вырвал кулёк, разорвал и выгреб сдобной лапкой горсть разноцветного драже. Пытающийся вернуть равновесие Саша изумлённо наблюдал, как мелкий засранец суёт за щеку горсть конфет, мычит в блаженстве, а потом вприпрыжку чешет обратно во двор. Амбал же швырнул палку в кабину и втиснулся за ней следом. Дверь хлопнула. Мусоровоз отчалил. Поднявшийся, наконец, Саша вспомнил про смартфон.

– Я сообщу в полицию! – пригрозил он, ныряя в наплечную сумку. Гаджет выскальзывал из потной ладони, точно речная рыба. Еле поймав строптивца, Саша нацелился на удаляющийся мусоровоз и включил запись видео. Мобильник отрубился через пару секунд. Саша, который зарядил его полностью перед уходом с завода, ошарашенно уставился в мертвенную черноту экрана.

А мусоровоз затормозил в конце улицы, где Советская встречала Ленина, и гуднул в третий раз.

Из дома на углу вышли двое. Впереди шёл старик в растянутой безрукавке и вельветовых портках, сутулый, усатый и вислоносый. Сзади шествовал мужик средних лет, осанистый, безусый и тоже вислоносый. Он мог приходиться – скорее всего, и приходился – старику сыном. Оба зашаркали к мусоровозу. Старик плаксиво бубнил. Из-за шума двигателя и расстояния Саша не был уверен, что расслышал правильно: слишком абсурдными казались слова старика. Даже после случившегося с хаски.

– Да, я понимаю, я старый, я старый, но Фима, разве это обязательно, я ещё сгожусь, с Юляшкой сидеть, ещё в лес хочу, в поле хочу, надышаться, эхе-хе, обуза я, обуза, жил-поживал, а ныне барахло…

На этот раз кабина распахнулась с обеих сторон. Уже знакомые Пугало и Амбал выпрыгнули шустро, словно клоуны из циркового автомобиля. Вислоносый Фима подтолкнул старика к кузову и поспешил посторониться. Саша почувствовал, как давление раздувает голову – ещё немного, и та лопнет, разбрызгивая кровь и вcкипевшие мозги. Разбитые колени превратились в осиные гнёзда, но он едва замечал боль. Он не мог ни бежать, ни пошевелиться, ни, кажется, дышать.

Мусорщики подхватили продолжавшего причитать старика за руки за ноги. Короткая раскачка – и старик, взмыв на высоту человеческого роста, завершил короткий полёт в кузове. Тут Саше примерещилось – потому что это не могло быть правдой, – что над бортом взвилась и сжала вокруг старика пальцы огромная, как дерево, и гибкая, точно бескостная, ручища. Она исчезла вместе с добычей так же стремительно, как и появилась, – обман зрения, фокусы шокированного разума. Причитания старика растворились в тяжком мусорном вздохе, который опять прокатился над дорогой.

Оставшийся в кабине член экипажа выпростал из окна руку, чтобы вручить Фиме подарок. Какой именно, Саша не разобрал. Коробку зефира? Стеклянный шар с предсказаниями? Игральные кости, всегда падающие шестёрками вверх? Прижимая награду к груди, Фима потопал домой. Пугало и Амбал вскарабкались в салон. Мусоровоз фыркнул, пришёл в движение и скрылся за углом. Тянущееся за ним зловоние забивало каждую пору кожи. Скисшее пиво. Чесночная отрыжка. Кишечные газы. Прощальный бздёх закрутил над тротуаром водоворот листовок, похожих на оборванные крылья гигантской моли.

– Полиция! – пискнул опустевшей улице Саша. – Помогите!

***

– Похищение? – переспросил администратор гостиницы, вытерпев Сашин сумбурный рассказ. – Вы не путаете?

– Да! – Саша упёрся руками в стойку. Руки тряслись. – Да-да-да! То есть, нет. Не путаю, в смысле. Позвоните копам! У меня телефон разряжен!

Администратор, парень с наливными щёчками и опилочными кудряшками, недоверчиво склонил голову к плечу:

– Вам не привиделось? Жара и всё такое?

– Вот! – Саша выхватил из сумки пачку листовок и припечатал их к крышке стойки ладонью. Листовки были жирными и чуть клейкими на ощупь, будто просроченные липучки для мух. – Улики! Эти раскидали! И наружные камеры тоже могли что-то заснять!

– О как. – Не меняя наклона головы, администратор с ленивым любопытством покосился на листовки. – Улики. Вы уверены?

– Уверен, не уверен – какая разница?! – Саша окончательно вышел из себя, что случалось с ним нечасто. Краем глаза он заметил, как напрягся топтавшийся поодаль охранник. Но Сашу было не удержать. – Вызовите полицию, а остальное вас касаться не должно!

– Ну, откровенно говоря, касается, – возразил администратор. На его бейджике значилось имя: «Андрей». «Андрей – хер забей!» – в сердцах подумал Саша. – Нам за ложный вызов отвечать.

– Да какой ложный?! Я буду отвечать! Я!

Охранник подшагнул ближе и многозначительно кашлянул. Четверо китайцев, кучкующихся у кофейного автомата, с интересом наблюдали за развитием скандала.

– История-то сомнительная.

– Не вызовете?

Администратор пустился в разглагольствования о каких-то проблемах, с которыми гостиница уже сталкивалась из-за ложных вызовов. Саша затолкал листовки в сумку и, не дожидаясь лифта, рванул к лестнице.

– Впустую вы это всё… – то ли укорил, то ли предостерёг администратор.

Отдуваясь и отирая пот со лба, Саша ввалился в свой номер на пятом, самом верхнем, этаже. Не разуваясь, воткнул зарядку смартфона в сеть и заметался от окна к двери в ожидании, когда оживший гаджет тренькнет. Дождавшись, вызвал полицию.

Она ехала бесконечно долго – мобильник успел зарядиться до половины. За это время измаявшийся Саша прочёл-таки одну из листовок. Текст гласил:

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

ВНИМАНИЕ! ATTENTION! AUFMERKSAMKEIT!

ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ? ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ?

ХОТИТЕ ПОЛУЧИТЬ ВЗАМЕН УНИКАЛЬНЫЕ ПОДАРКИ???

ЗВОНИТЕ! ЗВОНИТЕ!! ЗВОНИТЕ!!!

НЕ МЕДЛИТЕ!

ОПЫТНАЯ БРИГАДА СПЕЦИАЛИСТОВ ЗАБЕРЁТ ВАШЕ БАРАХЛО!!!

ТЕПЕРЬ И В ВАШЕМ ГОРОДЕ!

ЖЕРТВУЙТЕ БЕЗЫМЯННОМУ ЮБУ! КОРМИТЕ ДНО!

КАХ! МА-ЛАХ!

Ниже был указан телефон. Тринадцатизначный.

Саша сфоткал листовку, чтобы при случае показать Лоре. Давняя зрительница РЕН ТВ (хотя она не выносила, если ей об этом напоминали), жена разбиралась во всяких мистических штуках так же хорошо, как Саша – в устройстве дробилок или системах аспирации. Не в силах выносить ожидание, он вернулся в холл, где ничего не изменилось, разве что ушли китайцы. Завидев Сашу, администратор спрятался за монитором. Саша хотел отпустить какую-нибудь колкость, но за стеклом дверей завозилось грузное и свинцовое, повернулась ручка, и в вестибюль впёрлись копы.

Саша поведал им свой рассказ – нет, дал показания, рассказы превращаются в показания, когда имеешь дело с полицией. Насупленный сероликий опер, шмыгая носом, записал – отразил в заявлении. Саша расписался. Насупленный сероликий опер забрал – приобщил к материалам – листовки. Саша расписался снова, сильно не вчитываясь, и посоветовал загрузить видео с уличных камер. Насупленный сероликий опер, в свою очередь, посоветовал ему не вмешиваться в процессуальные действия. Саша, стремительно подхвативший казённый язык, выразил готовность предоставить запись со смартфона. Насупленный сероликий опер пообещал, что с заявителем свяжутся по месту жительства и истребуют всё необходимое. После этого Саша прекратил несанкционированные советы – в переводе на человеческий язык, заткнулся.

Приём заявления, как показалось, отнял меньше времени, чем ожидание наряда. Расставшись с насупленным сероликим опером и его командой, Саша вернулся в номер. Облегчение от чувства выполненного гражданского долга не наступило. Беспокойство угнетало, как повисший на шее карлик.

Тревогу не уняли ни душ, ни картонно-жёсткие простыни. Крутясь в кроватной вмятине, Саша снова и снова прокручивал в голове видение многопалой лапы, утаскивающей за борт мусоровоза несчастного старика. Воспоминание невольно наслаивалось на другое: как Ярик, их сын, отстранённо запускает пятерню в тарелку с манной кашей и возюкает, пока кто-то из родителей не одёрнет.

Саша осадил себя. Думать одновременно о сыне и произошедшей чертовщине казалось кощунством. Словно это могло навлечь беду и на Ярика, и на всю семью. Саша потянулся было к прикроватной тумбочке, даже успел включить мобильник, но с содроганием отбросил его обратно. Телефон застыл в пятачке уранового света, сильнее сгущая мрак за его пределами. Тени на потолке бескостно корчились – точь-в-точь как чудовищная длань над бортом мусоровоза. Саша не мог оторвать взор от их пульсирующего танца.

Экран мобильника потух. Под надтреснутый гул кондиционера четверг передавал эстафету пятнице. На смыке дат Саша провалился в сон и увидел ворону, распятую на столбе. Птица дёргала головой и щёлкала клювом, точно ржавыми ножницами. Над ней кружила вспугнутая тучная муха.

Пятница пролетела без происшествий. На выходные Саша вернулся в Студёновск. Историю о не поддающемся пониманию событии, свидетелем которого он стал, приберёг до дома.

Из полиции Саше так и не позвонили.

***

По дороге с автовокзала он купил букет, который с порога вручил Лоре. Жена отложила благоухающие тюльпаны на стойку для обуви, едва удостоив взглядом. Двадцать лет служения Мельпомене в Студёновском драмтеатре сделали Лору привычной к красоте любых цветов, на которые не скупились её поклонники. Саша прикинулся, что не заметил равнодушия:

– Как вы тут справляетесь, мои хорошие?

Он потянулся приобнять жену.

– Спасибо, что спросил. – Лора отстранилась. Выходит, дело табак. – Как, Шурик, по-твоему? Кручусь, как кобель в мешке. Одна с двумя детьми, машину никак не починят, хоть дед Ярика к логопеду свозил – аж два раза, и на том спасибо. А дочь твоя…

Лора многозначительно повела смуглым плечом, всколыхнув сбегающий к пояснице шёлк каштановых волос. Её по-азиатски раскосые глаза смотрели мимо Саши на входную дверь. В свои тридцать девять супруга не утратила пронзительной красоты, и Саша некстати ощутил укол ревности ко всем, кто дарил Лоре цветы.

– Твоя дочь! – повторила Лора. «Наша», – мог бы поправить он, но смолчал – привык. Стоило Альке войти в «трудный возраст» и начать выкидывать фокусы, она сама собой из «нашей» превратилась в «твою». Будто дочь – мячик, который один родитель перебрасывает другому.

– Что стряслось? – нахмурился Саша.

Прежде, чем Лора ответила, в глубине квартиры раздался топот маленьких ножек. Ярик влетел в прихожую и, уткнувшись лбом в бедро Саши, обхватил отца за ноги.

– А вот и наш кэп! – Саша нагнулся и чмокнул сына в макушку. – Ты оставался за старшего, поэтому докладывай: как тут без меня?

– Делали. С. Бабушкой. Леной. Гренки, – промычал Ярик в Сашины джинсы. – Играл. С. Лёшей. И. Потерял. Зверобота. Алька. Обозвала. Я. Дебил.

Саша ошеломлённо взглянул на Лору. Та скривилась, будто пропустила удар под дых.

– Чего же ты мне не сказала?

Она закатила глаза:

– Ты разве спрашивал?

– Ну я же звонил.

– У тебя свои дела, Шурик. Работа, агрегат, – сказала она, а Саша мысленно добавил: «Похитители стариков». – Что ещё в командировках делают? Ходят в баню?

– Из бани не вылезал, – отшутился он, ероша тёмные, как у мамы, волосы Ярика. В три года у сына заподозрили лёгкую степень умственной отсталости. К счастью, страхи не подтвердились, но – и это уже к несчастью – ай-кью Ярика оказался близок к черте, отделяющей обычных людей от людей особенных. Людей, которых такие, как Алька, именуют грубо и жестоко.

– Сказала. Меня. Надо. Сдать. В. Интернат, – вздохнул, а может, всхлипнул Ярик. Дыхание сына обжигало сквозь деним.

– Вот ведь жопа! – вырвалось у Саши.

– Выдала, такая, мол, мы это всё, – Лора красноречиво указала на сына, – ради материнского капитала! Как с цепи сорвалась в последнее время!

Саша понадеялся, что Ярик не понял хотя бы про маткапитал.

– А чего она?

– Спроси! С Лизой таких проблем не было. Золото, а не ребёнок.

Их старшая, золото-а-не-ребёнок Лиза, поступила в Питере на дизайнера. Лето было в разгаре, но приехать погостить в родные стены она не рвалась. Саша догадывался, почему.

– Я. Хотел. Поглядеть. На. Гвен. ­– Ярик наконец оторвался от Сашиных ног и поднял глаза. – А. Алька. Сказала. Я. Тебе. Не. Сын.

Брови Саши поползли вверх. На Лару он смотреть не решался. Что если его взгляд отскочит от её непроницаемого лица, как воланчик от бетонной стены?

– Вот вруха! Вот ведь!.. – Он прижал сына крепче. – Где она? У себя? Всыплю ей – сидеть не сможет!

Ярик, захихикав, вывернулся из объятий. Лора хмыкнула: слова, слова!

– Приехал… – бормотал Саша, переобуваясь в тапочки и направляясь к комнате дочери. – Прям с дороги… Тепло родного дома, блин!..

Он бесцеремонно распахнул дверь, на которой красовался лист бумаги с надписью: «БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ».

Алька, поджав ноги, сидела на кровати в окружении звёзд кей-попа, сверкающих с постеров модельными улыбками. На тумбочке в плексигласовом террариуме пряталась под корягой Гвен, яблоко раздора, – если уместно назвать яблоком самку паука-птицееда. Саша вошёл и осторожно закрыл за собой дверь. На чужой территории подросткового ангста его решимость подулетучилась.

– Потревожу ваш микроклимат, – неуклюже сострил он.

Алька вынула из уха эйрпод. Сейчас она один-в-один напоминала мать, разве что волосы коротко острижены и выкрашены в розовый. Учителя в сентябре будут недовольны.

– Выкладывай, что хотел, и покончим с этим скорей! – заявила дочь. Саша отбросил вступление:

– Ты повела себя жестоко с Яриком. Бездушно. Я хочу понять. Ты росла отзывчивым ребёнком. Добрым. Откуда в тебе взялось… это?!

Глаза дочери сузились и превратились в щёлочки. Из выражения «выкладывай и катись» на её лице осталось одно «катись». Однако Саша продолжил:

– У Ярика брадилалия. Так сложилось. Особенный или нет, он всё равно твой младший брат. И ему нужна поддержка старшей сестры. Старшей и вроде как умной. Как до тебя достучаться? У тебя совсем нет сочувствия? Аля?

Её губы дрогнули.

– Я тебя пальцем не трогал, но если ты и дальше будешь говорить брату то, что говорила, бог свидетель… – Он осекся, понимая, что разговор завело не в ту степь. Вырулил: – Ты сейчас пойдёшь и извинишься перед Яриком. Я требую.

Дочь разомкнула побелевшие губы и выпалила:

– Хрена с два я буду извиняться!

И что прикажете с этим делать? Бить девочек нельзя, это Саша впитал с молоком матери. Оставалось скрипеть зубами.

– Будешь.

– А то что? Выгонишь меня? Дашь ремня?!

– А поможет? – Он считал, что нет. Его родители не били. Бить непедагогично. У Кедрина-старшего был другой способ воспитания: долго и нудно втолковывать провинившемуся сыну, что он никто и звать его никак.

– Ты делаешь больно мне и маме, – произнёс Саша устало. – Подобные вещи не проходят без следа, дочь. Однажды о них придётся пожалеть.

– Маме! – фыркнула Алька, пряча глаза. Улыбки настенных красавчиков сделались издевательскими. – Вот уж кто спец делать больно!

– К чему это ты?

Он присел на краешек стула подальше от террариума. Рядом со здоровущим птицеедом Саше становилось неуютно, пусть их и разделял плексигласовый барьер. Дочь пропустила вопрос мимо ушей.

– Ярик влез без меня, – звенящим голосом завела она. – К Гвен. Хотел её достать, а она хрупкая, она пугливая и может тяпнуть. И она моя!

– Паук тебе дороже родного брата?

– При чём тут?.. Гвен моя! Может здесь быть хоть что-то моё?!

– Ты сказала… – через силу начал Саша. Внутренний голос запоздало предостерёг: «Не надо!». – Ты сказала, Ярик не мой сын. Какое ты имела право?

Подбородок Альки задрожал, но глаза остались сухими и злыми.

– Маму нашу спроси! Мамочку! Нашу гранд-кокет! «Я на репетицию, я на спектакль!» Вся в искусстве! «Красота актрисы так обманчива…»

– Что это значит? – Тяжёлый жар разгорался у Саши в желудке. Голова, казалось, наполнилась гелием. Неожиданно на затуманившемся экране его сознания всплыли строки из листовки: «ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ? ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ?» Он был бессилен заставить слова исчезнуть, как бессилен был достучаться до дочери. Казалось, они вплавились в память, как тавро в бычью шкуру. Въелись, как кислота.

– Песня такая, старая, – ответила Алька.

– Я не про песню. Что за мерзость ты мелешь про мать?

Алька скрестила руки на груди и зыркнула исподлобья. «Я и так сболтнула слишком много».

– Иди извиняйся, – сдался Саша.

Алька набычилась сильнее. Из отложенного наушника жужжала бодренькая песенка. У южных корейцев всё было ништяк.

– Ты хорошо подумала?

Молчание.

– Ты бы предпочла, чтобы брата не было?

Молчание.

– Ладно. – Саша тяжело поднялся. Его редеющие волосы слиплись от пота. Из и без того душной комнаты, казалось, выкачали весь воздух. Пахло носками. – Как ты относишься к людям, так и они относятся к тебе, запомни. И я запомню. Я учту.

Алька заткнула ухо эйрподом. Саша досадливо подумал, что не сможет даже лишить её карманных денег – дочь наловчилась подрабатывать, решая задачи троечникам.

– Поразмысли над своими словами, – сказал он и вышел, спугнув ошивавшегося под дверью Ярика.

– Вот! – выкрикнула Алька в спину отцу. – Этот опять лезет подслушивать! Отвратительно!

«ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ?..»

«Заткнись!» – подумал Саша, но по тому, как Ярик на него вытаращился, понял, что произнёс это вслух.

***

Поужинав в неполном составе и дождавшись, когда Ярик выйдет, Саша, наконец, выложил Лоре приключившуюся с ним жуткую историю. Слова подкрепил листовкой, которую распечатал с мобильника ещё в Ильинске.

Лора пробежала глазами по крикливым, как конферансье, строкам. На её лице отразилась лёгкая брезгливость – и только. Она отложил распечатку на подоконник и как ни в чём не бывало продолжила пить мате.

– Ну, – спросил Саша осторожно, – есть соображения?

– Розыгрыш, – ответила Лора. Профессионально поставленный голос срезонировал в поднесённой к губам чашке.

– Никакой не розыгрыш. Я думал, ты мне объяснишь как-то, раз любишь подобные штуки.

– Какие? Из жизни мусорщиков?

– Мистические.

– Да нет тут ничего мистического. – Лора отставила чашку, сцепила пальцы и взглянула на Сашу нарочито сдержанно. Так Алька смотрела на брата, когда тот, как она говорила, «тупил». – Это не НЛО, не снежный человек, не полтергейст. Если это не розыгрыш, то преступление. Заявил – молодец, ну и забудь. Пусть разбираются копы. Их работа.

«Как пробить эту стену?!» – в отчаянии подумал Саша. С рождения Ярика стена становилась толще и толще, выше и выше. Непрошеные, возникли в памяти слова Альки: «Красота актрисы так обманчива». На них наложилось Яриково: «Сказала. Я. Тебе. Не. Сын».

Стоило подумать – а вот и он, Ярик, мнётся в дверях кухни. Саша похлопал по колену, и сын послушно подбежал к папке.

– Кто там топчется? – Саша щёлкнул Ярика по кончику носа. – Кто ухи греет? А?

Ярик засмеялся. В отличие от речи, его смех был нормальным – обычный смех обычного ребёнка, лучший звук на свете.

«Хоть ты мне рад…» – вздохнул Саша про себя.

– Рванём завтра в Липецк, кэп? В зоопарк, а? Поедем вместе, и мама, и Алька, если извиниться соизволит.

Ярик закивал – усерднее, чем обычный ребёнок, но Саша не прерывал. Всё, как надо. Всё хорошо.

– Я пас. – Лора вытерла рот салфеткой. – Завтра репетируем.

– В воскресенье?

Она выдержала его взгляд:

– Открытие сезона на носу. Я и так всю неделю дома безвылазно.

– А? Там? Что? – спросил Ярик из-под отцовой подмышки, указывая на подоконник.

Саша притянул сына к себе, инстинктивно заслоняя от подоконника и лежащей на нём распечатки.

– Так, ерунда… Барахло. На выброс.

Но листовку он не выбросил и вообще умудрился забыть о ней. В воскресенье они с Яриком поехали на машине тестя в соседний Липецк, где в зоопарке кормили верблюдов и тайком от мамы объелись мороженым. Ярик накричался до хрипоты – от усердия или от пломбира. Паузы между его словами стали почти незаметны. Потом были хлопотные сборы в командировку, вечерний автобус… О листовке Саша вспомнил только ранним утром, когда его, не выспавшегося, высадили на пустой платформе Ильинского автовокзала. Ветер с запахом пыли, беляшного жира и окурков раскачивал дребезжащую урну, трепал надорванную вывеску парикмахерской поодаль. Солнце здесь как будто не заходило, воздух был уже лихорадочно горяч, от нагретого асфальта поднималось марево. Проходя мимо потрёпанного каштана, Саша заметил в его дупле комок выцветшей шерсти. Гнилостный запах царапнул пересохшие ноздри. Всмотревшись, Саша узнал в комке шерсти трупик белки. Бок зверька вздувался и опадал, точно мёртвое дыхание – под облезлой шубкой копошились паразиты. Саша прибавил ходу. Ему предстояло оттрубить вторую и, к счастью, последнюю неделю в этом забытом богом и чёртом, затерявшемся во времени, слепооком, рыхлоликом захолустье.

День прошёл в работе. Вечер – в томлении.

Ночью, липкой, точно ушная сера, Саша не выдержал и набрал прицепившийся, как всё запретное, тринадцатизначный номер.

***

В Студёновске загадочное происшествие казалось мороком, наваждением. В Ильинске воспоминания оживали и обретали плоть. Оставался лишь один способ убедиться в реальности случившегося. Выстукивая на мобильнике цифры, Саша чувствовал себя игроком в русскую рулетку, который подносит к виску револьвер. Когда палец ткнул в последнюю цифру, кирпичного цвета шторы колыхнулись, хотя за окном царило затхлое безветрие. Саша ожидал услышать: «Набранный вами номер не существует». Ожидал услышать рёв адского пламени, вопли грешников и хохот бесов. Но ему ответил самый обычный женский голос самым обычным тоном, отчего Саша едва не сбросил связь.

– Добрый вечер, вывоз барахла, – прощебетала девица. – Меня зовут Камилла, готова вам помочь. Как могу к вам обращаться?

– А… – Саша подавился словами, а его мозг – мыслями. Он не знал, чем ему может помочь Камилла или служба, которую она представляет. – Вы вывозите мусор?

– Да, мы вывозим барахло! – Для Камиллы, похоже, не существовало глупых вопросов. – Откуда вы? Территориально мы ограничены, но сферу деятельности постоянно расширяем.

– Я бы хотел… – Саша почувствовал себя как в детстве, когда они с друзьями, обмирая от страха и гнусненькой дерзости, звонили на незнакомые номера, вываливали на слушателя гадости и швыряли трубку. Не та страница биографии, которой он гордился, но никуда от неё не денешься. Всем известно, какими засранцами бывают дети. – Хотел бы узнать подробнее о вашей деятельности.

Камилла отчеканила без запинки:

– Вы оставляете заявку – мы выезжаем по мере их накопления. Обычно это раз в пару недель. Работаем в вечернее время. Забираем барахло, вывозим, всё быстро. Клиенты получают на память ценные подарки, а самое главное – огромное облегчение. Когда избавляешься от ненужного, это всегда огромное облегчение. Это как три дня не ходить по-большому, а затем хорошенечко просраться. Чтоб аж жопа затрещала. Сами знаете.

Вот и сфальшивила, вот и прокол! Вот здесь и попрано вульгарщиной правдоподобие. Саша открыл рот, чтобы уличить Камиллу, но та упредила:

– Это не пранк, если вам показалось. У нас служба солидная, с репутацией, можно сказать, древняя. Желаете убедиться?

– Как вы это провернули? Я видел… Собака, старик… Как?

Камилла поняла вопрос по-своему:

– Не волнуйтесь, с законом проблем нет и не было. Всё урегулировано. И к лицензии не подкопаешься.

У её речи, походя отметил Саша, имелся изъян: лёгкая шепелявость, на которую он прежде, нервничая, не обратил внимания.

– Но вы же похищаете людей! – Несмотря на бредовость беседы, она казалась естественной. Словно Саша болтал с Чеширским Котом: в Стране чудес ненормальным быть нормально.

Камилла искренне удивилась:

– Какое же похищение, если вывоз барахла заказывает сам клиент? Он же не распоряжается кем-то с улицы. Исключительно своим. Надоевший домашний питомец, доставший всю родню старик, гадкий ребёнок. Всё это своё.

– С каких пор другая личность – чья-то собственность? – возразил Саша. – У нас не крепостное право.

– Есть законы людские, а есть законы неписаные. Они глубже. На них зиждутся миры. Между людьми есть связующие цепи, нравится нам это или нет. Мать и дитя. Закадычные друзья. Возлюбленные. Следите за мыслью?

– А не проще… в дом престарелых сдать, там, в детдом?

– Можно. Но так совесть станет глодать, бремя давить – и никакого катарсиса. От всего этого мы освобождаем. Кроме того, я упоминала, что клиент получает эксклюзивные подарки. В детдоме вам таких не дадут! – хихикнула Камилла. Её шепелявость усилилась, и теперь в голову Саши настырно лезли мысли о Ярике и его приятелях, которые занимались у детского логопеда.

– Есть ограничение, – добавила Камилла голосом человека, чьё горло забито ватой. – У нас действует правило: один клиент – один заказ. Второй раз заказать нельзя, потому заказывайте с умом!

– Так… – Саша провёл ладонью по лбу, стирая непрошеные ассоциации. – Что происходит с теми, кого вы… которые, э-э…

– С барахлом! – выпалила Камилла задорно. – Всё отправляется на Дно! К Безымянному Юбу! Что дальше – коммерческая тайна!

«Безымянный Юб». Саша не был бы уверен, что расслышал правильно, не попадись ему в листовке этот оксюморон. Речь Камиллы делалась хуже и хуже. Будто с каждым словом говорящая теряла по зубу.

– Кто он? Или что?

– Коммерческая тайна, – повторила Камилла. «Комешешая шайна». – Итак, клиент, пожелавший остаться безымянным, – («как Юб!»), – если вопросов больше нет, готовы ли вы сделать заказ? Потребуется ваш адрес, скромное подношение Дну, ну и информация, кто станет барахлом, конечно. Кто это? Впадающий в деменцию родитель? Давний друг, трахающий вашу жену, или жена, трахающаяся с вашим другом? Может, ребёнок, который таскает двойки, покуривает и называет вас тупорылым говноедом? У детей сейчас никакого почтения к родителям! Или тёща? Как в анекдотах? Неужели банально тёща?

Теперь Камилла шепелявила даже на гласных. Не речь – сплошной белый шум, в котором лишь изредка прорывались отдельные буквы. Слушать её стало нестерпимо, точно Саше запихивали в ухо острые камушки.

– Я никого не заказываю! – Он отдёрнул мобильник. – Нет, нет, никого!

– Подумайте, – прожужжала трубка. «Ожуаде». К своему ужасу, Саша продолжал понимать сказанное. Будто Камилла посылала мысли прямо ему в голову. – Мы не торопим. И знайте, в этом бизнесе мы лучшие! Можно сказать, собаку съели. Да не одну! Хи-хи. И-хих.

– К чёрту вас! – выпалил Саша, обрывая сигнал, – если вообще был сигнал и вся беседа ему не приснилась. Он вперился в экран мобильника, тяжело и с посвистом дыша. Сердце колотилось о рёбра сорвавшимся стенобитным шаром: бум! бум! бум! Удары отдавали в пальцы, когда Саша вносил невозможный номер в чёрный список и стирал из видеотеки файл с мусоровозом – свидетельство жуткого чуда. Если бы с воспоминанием о случившемся можно было обойтись так же просто!

Измотанный, Саша плюхнулся на простыни, шершавые, точно наждак. По потолку леопардами крались тени. Саша глядел на них, уверенный, что уже не заснёт. И, почти засыпая, подскочил в кровати с новой мыслью. Сцапал с тумбочки телефон и отослал Лоре «ватсапку», как они называли послания в мессенджере в те славные времена, когда шутки давались легко:

Листовку, которую я оставил на подоконнике, выкини её.

Серая галочка возле сообщения превратилась в двойную серую галочку.

В двойную синюю галочку.

Ответа не последовало.

Саша счёл, что молчание – тоже ответ.

***

Сборка агрегата шла с опережением. Саша завершил шефнадзор к четвергу – на день раньше плана, – но отверг приглашение заводчан отметить запуск. Уж слишком те любили травить анекдоты, начинающиеся с фразы: «Возвращается муж из командировки…» Дожидаться пятницы не имело смысла. Всю неделю из дома долетали сплошь дурные вести. Лора забрала «ниссан» из ремонта, но вернула обратно: расплавилась проводка фары. Гвен сбежала из террариума, и Алька отыгралась на брате, виня его в причастности.

– Она. Меня. Толкнула, – жаловался Ярик отцу, шмыгая в трубку после каждого слова. Саша пообещал покарать распоясавшуюся, втайне молясь, чтобы птицеед сдох где-то за шкафом и не разгуливал ночами по квартире.

Была и другая причина не задерживаться. Чужой город душил заскорузлыми фасадами сгрудившихся домов, въедался в кожу известью. Саша боялся, что не сможет её оттереть, как лишай, что Ильинск навеки оставил на нём свою мету. Боялся лишний раз выйти на улицу или выглянуть в окно и увидеть поджидающее смрадное чудище – мусоровоз.

Поэтому, не пообедав, он укатил из рязанского захолустья в родное, липецкое. Две пересадки, пять часов дороги, и – здравствуй, Студёновск. Выходя из автобуса, Саша впервые заметил, до чего похожи вокзалы обоих городов. Те же полупустые пыльные перроны, окружённые изломанным кустарником, те же чугунные решётки оград и парковочные полосы за ними. На миг показалось, что автобус привёз его обратно в Ильинск, и Сашу потянуло заглянуть в дупло ближайшей берёзы проверить, нет ли внутри сгнившей белки. Поборов желание, он направился к остановке, где на скамье уже расселись шерстяными совами старухи – спиной к дороге, лицом к стенке покосившегося павильона. Саша решил идти пешком.

По пути домой он заскочил в магазин и купил сыну пластмассового Железного Человека. С рюкзаком за плечами, с игрушкой в портфеле, взмокший, Саша шёл сквозь сгущающиеся, как необъяснимая тревога, сумерки. У сквера ему встретился дистрофичный пацан, ненамного старше Ярика, который увлечённо ковырял доской в решётке ливнёвки. Саша всмотрелся, и его передёрнуло от отвращения. Через прореху в ржавых прутьях пацан проталкивал в слив дохлую кошку. Доска с липким хрустом втыкалась в измочаленное тельце. Кошачья голова таращила в небо бельма, скалила игольчатые клыки. Вдруг стало очевидно: Ильинск никуда не делся, Саша всё же притащил его с собой, точно экзотическую заразу из далёкой страны. Жирное, густое варево пагубного присутствия Ильинска разливалось по улице с каждым «Тюк! Тюк! Тюк!» деревяшки. От усердия пацан закусил кончик высунутого языка. Тушка зверька протискивался в канализацию. Казалось, тротуар пожирал… подношение?

«Всё отправляется на Дно!»

Пацан показался Саше знакомым. Точно, он его видел! Но где?

«КОРМИТЕ ДНО!»

Тельце провалилось в решётку. Раздался вязкий шлепок. В потревоженном воздухе растеклось зловоние. Пацан поднял на Сашу глаза. Они были пусты, как у

(скормленной Дну)

несчастной кошки.

Саша ускорил шаг. Почти бежал. Пред ним нехотя расступались дома – щербатые, серые, кариозные. И как Саша не замечал этого упадка раньше? В боку одной из хрущёвок зияла проплешина, оставшаяся от обвалившейся штукатурки. В скол были вмяты трупики голубей.

Вот тогда Саша действительно побежал.

Не помня себя, он ворвался в знакомый подъезд, взлетел без лифта на шестой этаж и только там остановился. Рюкзак прилип к пропотелой рубашке. Подкатывала тошнота. Саша вытер очки сопревшим в кармане платком и принялся ждать, когда уляжется дрожь. Дверь распахнулась сама.

– Шурик, тебе особое приглашение надо?! – накинулась с порога Лора. – Где тебя носит?

– Стою, считаю минуты. И тоже рад встрече.

– Ой! – Лора закатила глаза. ­– Привет, бонжур, хэллоу. Ужин на столе.

– А ты куда на ночь глядя?

– Я тебя умоляю, семь часов!

– Вечерняя репетиция? – спросил Саша кисло.

– Я к Оксане. – Лора посторонилась. – Поддержать. Её мужчина бросил.

– Который по счёту?

– Опять сцены. Шурик, опять сцены!

– Меня неделю дома не было. По-твоему, это нормально?

– Это не дом! – заявила Лора, надевая босоножки. От неё пахло парфюмом. «Без духов к подруге никак», – съязвил Саша про себя. – Это сумасшедший дом! Твоя дочь охамела вконец! Дерзит и дерзит!

– Может, есть причины?

– Вот у неё и узнай! – отрезала Лора и выпорхнула на лестничную клетку. Запах духов сделался крепче и смешался со слабым помойным душком, тянущимся через этажи. Голова Саши закружилась. – Шур, я недолго. Часика через полтора вернусь. Целую. – Но не поцеловала.

– Где дети? – бросил он цокающей к лифту жене. На ней был новый фисташковый сарафан. Она накрасилась наспех, и это почему-то не понравилось Саше больше всего.

– По норам.

Он хотел объявить, – возвысив голос, – что Лора остаётся дома, что подруга справится сама, что в обязанности супруги входит… Но тут из прихожей грянуло ликующее:

– Папка!

Саша развернулся и подхватил Ярика. Поднял, прижал, как щит, спасающий от всех невзгод. Шепнул:

– Соскучился?

Ярик закивал.

– Я тебе принёс подарочек.

За спиной завыл лифт. С сыном на руках Саша вошёл в квартиру и захлопнул дверь. Его сердце беспокойно билось. Если сын почувствует – пусть думает, что от радости. Отчасти так и есть.

Он выслушал односложные ответы Ярика на свои хлопотливые вопросы (как дела, хорошо ли себя вёл, покушал ли) и отпустил играть с Железным Человеком. Предстояло совсем угробить вечер, и Саша решил не затягивать. На двери Алькиной комнаты к листку «БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ» добавилось «УВАЖАЙТЕ ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО!» Саша занёс руку, чтобы постучать, передумал, помялся – вошёл.

Он ожидал, что дочь слушает музыку или уткнулась в планшет – или и то, и другое сразу. К его удивлению, Алька просто сидела на кровати, опустив плечи и вперившись взглядом в стену.

«Нет. Не просто».

В глазах дочери стояли слёзы. Когда Саша прикрыл за собой дверь, Алька сердито смахнула их тыльной стороной ладони, но лишь сделала явственнее, размазав тушь.

Он присел рядом и обнял дочь за плечи. Она не отстранилась, и Саша возблагодарил небеса.

– Рассказывай, Маленькая разбойница. – Он не называл её так после рождения Ярика. – Или ты уже Большая разбойница? Атаманша?

Она слабо улыбнулась, отчего новая слезинка скатилась по щеке. Упала, оставив пятнышко на футболке с Фрирен.

– Я не хотела… пихать Ярика, – выдавила Алька. – И говорить… всякое… Он-то не виноват… Хотя он выпустил Гвен. Я!.. – Её голос стал похож на щенячий скулёж. – Иначе я!..

Она отвернулась и принялась исступлённо расчёсывать комариные укусы на лодыжке.

– Не находишь слов?

– Не могу! – Она замотала головой. Ещё одна слезинка сорвалась с ресниц и попала Саше на запястье. Он неуклюже сгрёб дочь в охапку и прижал к себе. Почувствовал, как Алька напряглась… и обмякла, продолжая плакать. Теперь его рубашка сделалась мокрой не только от пота.

– Тогда не говори, – прошептал он, думая о Лоре. О её ставшем чужим лице. О внеурочных репетициях, парфюме и новом сарафане. О подруге Оксане, походах в бассейн, на окрашивание и чёрт его знает куда. Чёрт знает куда.

«Мой сын! Мой! Как бы ни…»

«Как бы ни» что?

– Ты можешь извиниться перед Яриком, – предложил Саша. – Он твой брат. – «В любом случае». – Согласна?

Алька нехотя кивнула. Промычала:

– Не сейчас только. Потом. После, ну, когда…

– Всё правильно. Всё хорошо. Это проще, чем кажется. Ты у меня молодец, и я тебя люблю.

– И я тя, па.

Саша проглотил подступивший к горлу шерстяной комок. Ещё чего не хватало – разреветься на пáру, как герои мелодрамы.

– Успокоишься, и поищем твою пауканшу. Небось, обустроилась под плинтусом. А пока, чтобы не нарушать твоё личное пространство… – заговорил он и осёкся, потому что с улицы донёсся приглушённый, но безошибочно узнаваемый звук – рёв клаксона. Саша сжал Алькино плечо. Она в изумлении взглянула на отца:

– Чего ты?

Рёв клаксона повторился. Резкий. Требовательный. Голодный.

Сашины мысли сорвались в галоп.

«Просто грузовик! Просто грузовик, мало ли грузовиков, кто-то перегородил проезд, КАМАЗ, или фура, или…»

Или мусоровоз.

– Пап?!

Изумление в глазах дочери сменилось испугом. Саша изобразил улыбку на вдруг одеревеневшем лице:

– Устал. Дорога, жара, мухи. Вонь…

«Вонь?»

Теперь он её чувствовал – лёгкую, но, несомненно, реальную. Грязные памперсы. Прогорклый суп. Гноящиеся раны. Вонь щекотала ноздри, как заползший в нос таракан. Саша сморщился, чтобы не чихнуть. Переносица отозвалась тупой болью.

– Пойду ужинать! – по-клоунски бодрым голосом воскликнул он, вскакивая с кровати. – Спокойной ночи!

Тревога во взгляде Альки усилилась.

– Вообще-т восьми нет.

– Тогда поиграй в компьютер, – извернулся Саша, добавив про себя: «Главное, оставайся в комнате».

Он вышел, плотно закрыв дверь, и поспешил в кухню, где на столе ждала тарелка с остывшим бефстрогановом и пюре. Сливовые сумерки сгущались за окном, и чтобы разглядеть двор, пришлось выключить свет. Окружённый вертлявыми тенями, Саша прижался лбом к стеклу.

Не самосвал, не «буханка», не скорая – внизу ждал мусоровоз. Его кузов сливался с сумерками, но Саша и без того знал: тот самый. Лучи фар рассекали асфальт на треугольные ломти. Из горла Саши вырвался сдавленный писк. Внутренности превратились в ком колючей проволоки, смазанной ядом. Взор скакнул на подоконник, где в прошлую субботу Лора оставила распечатку листовки. Подоконник был пуст.

«Выбросила. Или…»

– Пап? – Сзади.

Саша едва не закричал. Резко обернулся – едва очки не слетели. На пороге мялся Ярик.

– Чего подкрадываешься, как индеец Джо? Живо спать! Сегодня разрешаю не чистить зубы.

Под окном с лязганьем распахнулась дверь кабины. В вечернем воздухе звук был зычен и отчётлив, как зубная боль.

– Я. Хотел…

– Живо-живо-живо! – Саша одним прыжком перемахнул кухню, подхватил Ярика и вбежал с ним в детскую. – Шаттл входит в атмосферу! Приземление! – Усадил сына на кровать. – Полёт окончен, команда «Отбой»!

Когда Саша вернулся в кухню и прильнул к окну, команда мусоровоза уже выбралась наружу в полном составе и стояла на тротуаре, отбрасывая острые ýгольные тени. Три деловитых примата. Не сговариваясь, они двинули к Сашиному подъезду, оставив мусоровоз с включённым двигателем. Идущий посередине нёс на плече свёрток или мешок, достаточно большой для того, чтобы вместить человека. Саша сжался, ожидая домофонного звонка. Вместо этого внизу бýхнула входная дверь. Из звуков остались только урчание мотора – да стук Сашиного перепуганного сердца.

«Девять этажей. Тридцать шесть квартир на подъезд. Они же не обязательно сюда!»

Вот только он знал: сюда. За ним.

Значит, Лора всё же поверила. Набрала тринадцатизначный номер, выслушала шепелявое нечто, прикидывающееся секретаршей, и решилась. Но почему?! Мать твою, почему?!

«Алька. Сказала. Я. Тебе. Не. Сын», – в который раз издевательски напомнила память. И мазнула под носом ароматом духов Лоры, спешащей к подруге. Якобы к подруге.

Такой вот развод – без тяжб, пошлин и делёжки имущества. Вместо мужа – обещанный листовкой «уникальный подарок».

Громыхнул за стеной пробудившийся лифт. Мысли Саши пустились в галоп. Сумка с мобильником осталась в прихожей. Вероятно, удастся дозвониться копам – но не дождаться. А ещё возникла стойкая уверенность, что торопиться они не станут и что металлическая дверь не сдержит жутких визитёров надолго.

Оставалось одно.

Саша вытянул из подставки для ножей самый большой из них, разделочный – подарок Лоры на хрустальную свадьбу. Стиснув рукоятку во вспотевшем кулаке, озираясь, бесшумно юркнул в прихожую. Приник к дверному глазку. Взору предстала лестничная клетка, скрученная искажением в залитую светом трубу, – будто Саша заглянул в сон сумасшедшего. Стараясь не греметь, Саша отпер замок и выскользнул за порог, где гул лифта делался громче. С лифтом, казалось, поднималось и зловоние. Оно обволакивало, как плёнка жира в холодной воде.

Давясь собственным дыханием, Саша запер дверь, отрезая себя от безопасного, ничего не подозревающего мирка квартиры. Ключ протолкнул под крышку металлического короба для картошки. Если мусорщики решат вломиться, им, по крайней мере, придётся попотеть.

Впрочем, это ни к чему, когда добыча сама выходит навстречу. «Явились за мной – так возьмите. Попробуйте», – подумал Саша, отводя руку с ножом за спину. Предплечье онемело, в отличие от ног. Те ходили ходуном, точно под током. В последний раз Саша дрался в школе, если можно считать дракой тумаки от старшеклассника, каждый из которых достиг цели.

Но тогда Саша не был вооружён.

Он успел подумать: «Только бы дети не видели», прежде чем лифт остановился. Кабина не проехала мимо, как Саша надеялся и во что не верил. С кашлем разошлись створки. Вонь тухлой блевотиной выплеснулась на площадку. И, спотыкаясь о собственные горбатые тени, следом вывалились они.

Саша вытаращил глаза до ломоты в глазницах. На миг изумление вытеснило страх.

А мусорщики уставились на него.

Их лица были точно сляпаны наспех из скисшего творога. Их рты напоминали чёрные зубастые полумесяцы. Их тягуче облизывающиеся языки походили на ломти сырой печени. Их руки по-обезьяньи свисали до колен. И их всё же оказалось четверо, а не трое – у вышагивающего впереди было две головы. Вторая, поменьше первой, вырастала из общих плеч ноздреватым древесным грибом. В Сашином помутившемся сознании вновь возникло сравнение с квартетом «Gorillaz» – промелькнуло и кануло в вихре паники и рвущегося наружу безумного веселья.

Не сговариваясь, мусорщики затопали к квартире Кедриных.

От лифта до неё – три шага, но незваные гости всё шли, и шли, и шли, словно по резиново растянувшемуся тоннелю. Шаркали, раскачивались, загребали ногами в одинаковых жёлтых сапожищах. Сплетающиеся тени падали на стены, и отслаивалась, как перхоть, краска, и из-под чешуек её вырывались, одержимо мельтеша, белесые нитяные усики, порскали розовые, с ноготь, твари, похожие на мокриц. Бесцветно-белый свет лампы на площадке налился зелёным. Сгустившаяся темень выстилала углы, как застывшая лава. Двери соседских квартир, точно безъязыкие рты, надрывались в едином немом вопле. Только Саша его слышал. Он набухал и ширился в Сашиной голове.

«Не смогу, – пришло осознание. – Школьная драка – это одно, но ножом я вообще никогда и никого не бил».

– Забирайте… – прошептал Саша, когда мусорщики, наконец, доковыляли до цели. Лишь бы дети не открыли дверь! – Я пойду сам. Забирайте. Не надо…

Возглавлявший процессию старый знакомец – долговязый Пугало – не удостоил Сашу и взглядом. Мусорщик простёр паучью лапу к звонку и вдавил кнопку. «Динь-динь!» Перелив, казалось, доносился из-под земли. У Пугала была стариковская клочковатая борода, и Саша разглядел в её прокуренно-жёлтых волосах жирных вшей.

Внезапно он понял.

– Нет… – Алька, что же ты наделала?! – Нет!

Пугало отнял палец от кнопки. Длинная, кажущаяся многосуставчатой клешня мусорщика ещё опускалась, когда Саша вогнал нож в основание его шеи. По рукоять.

Раздался тихий хлопок высвободившегося затхлого воздуха, словно кто-то пукнул. Над рукоятью взвилось облачко пыли. Крови – или что там у этих созданий вместо крови? – не было. Пугало даже не обернулся. Прежде чем Саша успел пырнуть снова, медвежьи лапищи обхватили его и оторвали от пола. Амбал прижал сзади Сашу к груди. От запаха аммиака, шибанувшего в нос, выступили слёзы, потекли сопли. Саша забился, пытаясь вырваться. С тем же успехом он мог разогнуть обвившуюся вокруг него рельсу. Сквозь шум в ушах, как в ночном кошмаре, он услышал щелчок замка.

Дверь отворилась. Зелёный свет площадки смешался с уютным цитрусовым. На пороге, задумчиво теребя воротник футболки, стоял Ярик. Саша вспомнил, как они с Лорой втолковывали ему, чтобы не открывал незнакомцам. Оказывается, тщетно.

– Беги! – просипел Саша, суча ногами. Двинул пяткой в колено Амбала – точно валун лягнул.

Ярик отступил на шаг. Пугало вошёл в квартиру. Нагнулся к Ярику – к их сыну, к его, Саши, сыну! Грудь ломило, но Саша сумел закричать. Дробящийся вопль камнепадом покатился по лестнице.

Пугало подхватил Ярика, приподнял… и отставил в сторону.

Ярик хихикнул.

И тотчас по барабанным перепонкам Саши ударил визг. Разорвал их и вошёл в мозг раскалённым сверлом.

Алька!

За Пугалом в квартиру ввалился Двухголовый. Из всей компашки у него единственного на голове, той, что покрупнее, красовалась драная соломенная шляпа. С бычьей шеи свисало на шнурке укулеле, словно подчёркивая творящееся безумие.

На ходу он разворачивал прорезиненный мешок.

– Пожалуйста, – поперхнулся хрипом Саша. – Не её. Возьмите меня. Заберите меня, сволочи, уроды, блядь, блядь, БЛЯДЬ!

Визг дочери прервался, возобновился, опять смолк, опять взвился, но стал глуше. Вернулся Двухголовый с дрыгающимся мешком на плече – точно обдолбанный Дед Мороз, который не дарит подарки, а крадёт хозяев.

– Дочка! – заорал Саша, срывая голос. Горло наполнилось вкусом меди.

– Папа! – провыло из мешка. Вопль сменился рыданием. Прорезиненная оболочка вздувалась там, где скрывалась Алькина голова.

В глубине лестничной площадки скрежетнула дверь соседской квартиры.

– Полицию!.. – выперхал Саша высунувшейся старухе.

– Что за крик вы учинили в позднее время? – недовольно каркнула та. – По какому праву вы мешаете людям отдыхать? Почему мешаете людям выполнять свою работу? Я доложу старшей по дому. Я позову милицию.

– Да! – Саша забился пуще. – Зови полицию! Зови, карга!

– И позову! – триумфально возвестила старуха. – Это оскорбление! Статья пять точка шестьдесят один КоАП!

Она хлопнула дверью. Лифт распахнулся, впуская Двухголового. Крик дочери забился о стены кабины, будто в гробу. За напарником, хрустя суставами, проследовал Пугало. Манерой двигаться он как никогда напоминал гигантское насекомое.

Исхитрившийся вывернуть шею Саша упёрся носом в сплюснутый, как раздавленная картофелина, шнопак Амбала.

– Пожалуйста… – выдохнул Саша. Его очки съехали на нижнюю губу. Он заплакал, беззвучно и оттого ещё горше. – Пожалуйста…

Амбал распахнул пасть. Она ширилась, как у удава, как чёрная дыра, грозя проглотить пленника, квартиру, дом, двор и весь мир, всю Вселенную. Вонь изверглась на Сашу липким, осязаемым кожей потоком – всё самое мерзкое, что можно и чего нельзя вообразить, смешалось в ней. Паховый пот. Поцелуи прокажённого. Моча мертвеца. Объятия Амбала стали бережными, почти любовными, и за мгновение до того, как сознание погасло перегоревшей лампочкой, Саша увидел подлинный облик создания, скрывающегося под измождённо-бледной, точно использованный презерватив, кожей.

Картон и клей. Проволока и дерево. Пустота и горстка праха. Только и всего.

Безудержным локомотивом Сашу настигла и сшибла тьма.

***

Кажется, потом он бегал по обезлюдевшему двору и звал дочь. Звал и смеялся. Кажется, потом он вернулся домой, и звонил в полицию, и снова смеялся в трубку, а трубка смеялась в ответ. Кажется, он пришёл в комнату Ярика, и уже не смеялся, а лишь спросил:

– Как же так, сынок? Зачем?

Ярик сидел на полу в окружении скучающих игрушек. Железный Человек валялся в углу. В руках Ярик вертел новенький калейдоскоп. Обычно бесстрастное лицо сына сияло восторгом. Саша без сил опустился рядом.

– Зачем?

Не говоря ни слова, сын протянул ему калейдоскоп. Саша машинально взял потешку, не понимая, что делать с этой пёстрой карнавальной штуковиной. Калейдоскоп был чуть липким на ощупь. Саша принюхался. Игрушка пахла…

(гнилой рыбой, дыханьем бомжей, мозгами ведьмы)

…свежей краской, крахмалом и нагретым янтарём.

– Гля, – подначил Ярик.

– Ты понимаешь, что наделал?

Ярик подсел ближе и мягко, но настойчиво толкнул отца ладонями в бок.

– Гля.

Что ещё оставалось? Саша приставил калейдоскоп к глазу и глянул.

Ромбы, треугольники, звёзды всех цветов закружили перед его взором в захватывающем дух пируэте. Одни узоры сменяли другие, ещё сложнее, ещё замысловатее: кристальная радуга, хрустальный дворец, горсть самоцветов. И всё становилось ясно, ясно, ясно.

Вот Алька гнобит Ярика, полезшего в террариум за пауком…

Взмывает к небу башня из леденцов!

Вот сын, подслушав родителей, тырит с подоконника листовку…

В сапфировых облаках величественно парит рубиновый дракон!

Вот Ярик смывает птицееда в унитаз, принося дар Дну, – вроде пустяк, но даже дьяволу достаточно капли крови, чтобы скрепить сделку…

Распускается под малахитовой горой каменный цветок!

Вот тощий пацан пропихивает дохлую кошку в ливнёвку, пацан с дефектами речи, который, вспоминает Саша, ходит к одному с Яриком логопеду…

Витражный рыцарь гарцует на коне пред дамой сердца, в латной перчатке – стеклянный букет!

– Правда? Калейдоскоп? Бомбический? – Голос Ярика вернул Сашу в постылую реальность. – Ни. У. Кого. Такого нет. А у меня есть. У меня одного такой подарок, такой бомбический, такой особенный. Всегда мы будем в него смотреть всегда будем с ним играть играть и больше больше никто никто не нужен нужен Алька не нужна нужна дура дура так ей и надо надо не о чем жалеть жалеть…

Алька? Саша через силу оторвался от созерцания Изумрудного города, чтобы вспомнить. Да, Алька. Есть такая. Или была. Была, да сплыла. Это неважно. Хоровод разноцветных осколков – это важно. Такой законченный, такой объясняющий всё.

«Возвращается муж из командировки…»

Лора. Вот кому действительно на всех плевать, давно и с высокой колокольни. Кроме театра и поклонников.

Поклонников.

«Красота актрисы так обманчива…»

Ха! Посмотрим, кто кого обманет!

– …и всем друзьям друзьям рассказал рассказал и они такие офигенско офигенско надо попробовать попробовать…

– Кэп, – Саша нехотя вернул калейдоскоп Ярику, – а листовка, которую я привёз из командировки, ну, ты знаешь, какая… Она ещё у тебя?

Ярик охотно кивнул.

– Поделишься?

Ярик показал большой палец и припал к окуляру чудо-игрушки.

Саша пригладил непослушные вихры сына и рассмеялся заливисто и чисто. От души.