Барак

Я родился в бараке. Мрачное место. Оно давило своим существованием — стены пропитаны апатией, безнадежностью, отчаянием. Барак разделен на большие комнаты — кто-то жил семьями, кто-то — в компании одиночек, деля пространство, но не тепло. Перегородки тонкие — слышно всё. Уединиться невозможно.

Одна кухня на всех. Там постоянно что-то жарили на прогорклом масле — запах въедался в кожу, в одежду, в мысли. Одна душевая — неуютная, казенная, склизкая. В бараке грязь и мрачные тени царили везде — внутри и снаружи. Было страшно оставаться одному. Легко можно встретиться с огромными крысами, которые там обитали. Их топот под потолком всегда напоминал, где ты находишься.

Снаружи — пустырь, серый, выжженный, без единого деревца. Бесконечная вереница таких же бараков тянется вдаль — одинаковых, безликих, словно их выдавил один штамп. Ветер гоняет песок и одинокий мусор, и этот шорох не умолкает никогда.

Днем мужчины и женщины уходили на работу — туда же, куда и все, — в серость и обреченность. Вечером возвращались, смотрели телевизор, пили. Играли в дружбу и семью. А потом тайком проникали в чужие комнаты. Мужчины спали с чужими женами, женщины — с чужими мужьями. Это было даже не нормой — этим гордились. Мужчины — количеством побед. Женщины видели в этом яркую жизнь, наполненную страстью и свободой.

Я не вписывался в этот праздник жизни. Меня тянуло к уединению. В бараке его трудно найти. Единственное место, где можно было побыть одному, — прогулка вдоль забора. Он тянулся вдоль всей вереницы бараков, огораживая его обитателей от того, что было снаружи. Я ходил вдоль него, снова и снова, и забор всегда был со мной.

Я не видел ничего другого. Не знал другой жизни. Поэтому не подвергал сомнению устои барака. Я всего лишь хотел, чтобы меня приняли. Стать частью жизни. А жизнь и была этим бараком.

Девушки у меня не было. У моих сверстниц уже было по нескольку партнеров — они меняли их легко, играючи, как будто просто примеряя другую кофточку. Для них я был не привлекателен: слишком задумчив, слишком скромен для того образа жизни, который они копировали со взрослых.

Но однажды она у меня появилась. Потом у нее появились другие парни, у меня — другие девушки. Меня втянуло в этот конвейер. И сам, своими руками, разбазарил ту интимность, что могла бы быть между людьми. Стер в пыль ту сакральность любовной близости, о которой даже не знал, но чувствовал.

Затем я сам стал ходить на какую-то работу. Не важно, нравится она или нет. Важен сам факт, что ты занят. Это ценится. Начал жарить на прогорклом масле еду, отравляющую не столько тело, сколько саму душу, зато прекрасно подходящую под алкоголь.

Я перестал бояться крыс. Начал разговаривать с телевизором. Периодически переезжал из комнаты в комнату. Не знаю зачем — ведь везде было примерно одинаково. Но создавалось впечатление перемен и новых знакомств.

Ну, вот. Вроде я вписался в жизнь барака. Но однажды вечером, лежа на кровати с провисшими пружинами, среди привычного шуршания целлофанового пакета, гоняемого ветром и топотом крысиных лап, промелькнула мысль: неужели это и есть жизнь?

Однажды я гулял вдоль забора и впервые за все время решил заглянуть в небольшое отверстие в нем. Я не был готов к тому, что увижу.

За забором было чисто. Не как в бараке — по-другому. Чистота была не вымытая, а естественная, как дыхание. Много деревьев, цветы, уютные аллейки. Воздух — другой. Свет — другой.

На качелях из двух толстых веревок, привязанных к тенистой вишне вверху и широкой доске внизу, сидела девушка и легко покачивалась. Юная, светлая, с открытым лицом. Она улыбалась — не той улыбкой, которую я привык видеть в бараке, где за ней всегда скрывались лицемерие, похоть и наивная неосознаваемая бестолковость. Она просто улыбалась. Искренне. По-доброму. В ее облике, в том, как она держалась, было что-то, чему в барачной среде не было названия. Я понял это позже: непорочность, целомудрие, невинность.

К ней подошел юноша. Уверенный, безмятежный. Они были давно знакомы — это чувствовалось по тому, как он подошел, как она ему улыбнулась.

Я не слышал всего разговора. До меня долетали только обрывки. Но понял точно: они любят друг друга. У них никого не было до этого. И они хотят быть только друг с другом. У парня есть смелые планы на жизнь. А девушка смотрела на него так, будто готова идти за ним на край земли. Они ждали подходящего момента, чтобы пожениться и отправиться навстречу своим мечтам.

Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Они были такие красивые, сильные, чистые.

После увиденного мир как будто остановился. Огромный ранее нетронутый пласт чувств внутри меня пришел в движение. Все перемешалось. Боль, стыд, тоска, смятение — от прожитого в бараке. Потрясение, ликование, радость — от увиденного за забором.

Еще недавно я чуть ли не гордился, что вписался в жизнь барака. А теперь увидел мир, который был полной противоположностью. И знание о существовании этого мира разрывало меня изнутри.

Не с кем было даже разделить эти переполняющие меня эмоции. Я понял, что можно даже не пытаться рассказывать о том, что увидел. Мне никто не поверит. Скажут, что всё выдумал. Все настолько отравлено этим бараком, что казалось из него даже нет выхода. Я замолчал.

Я потерял аппетит, желание с кем-то разговаривать, выпивать, смотреть телевизор. Всё, что раньше меня заполняло, стало пустым, ненужным, бессмысленным. Сам воздух барака вызывал у меня омерзение. Любое прикосновение — брезгливость. Мысли о будущем в этом месте — тошноту. Отвращение пришло сначала к тем, кто жил вокруг, а потом — по отношению к себе самому.

Но в этой тоске проступило и другое. Сначала робко, потом всё увереннее. Я хочу жить иначе. После этой мысли я понял, что нет пути назад. Но пока я не знал, как пойти вперед.

Я закрыл глаза и попробовал представить: чистота. Не та, которую в надрыве натирают до скрипа, чтобы кого-то впечатлить. А та, естественная, свободная, которая не требует чьих-то страданий. Пространство, где можно дышать, не вдыхая чужую грязь неискренних мыслей. Где не испачкаешься от налета лицемерия и тщеславия.

Я хочу заниматься тем, что сам выберу. Не тем, что нужно для выживания, а тем, от чего внутри загорается свет — и у меня и у других. Я даже не знал, что это может быть. Но чувствовал: это есть.

Я хочу любить одну. Чтобы она любила только меня. Не меняться, не играть, не делить. Просто быть. Я не знал, возможно ли это. Но в этот момент мне казалось: если такое бывает — это там, за забором. На мгновение мне показалось, что я это придумал. Но нет! Я помню. Я был там. Это было по настоящему.

Я хочу открыться миру. Путешествовать. Не вдоль забора, а туда, где нет бараков. Где горизонт не упирается в бетонную прослойку, отделяющую чистый воздух от зараженного безумием.

Эти желания пугали. Они были слишком большими для человека, который всю жизнь умещался между тонкими перегородками. Но все мое существо уже было заражено этим вирусом свободы и счастья. Достаточно было той искры, которая распалила мое иссохшееся в безверии сердце.

Но я настолько пропитался этим бараком, что казалось, он въелся в мою кожу, в мои мысли, в самые глубины, куда я боялся заглянуть. Я чувствовал себя грязным. Не той грязью, которую смывают водой, — той, что остается внутри, даже когда снаружи всё чисто. Это экзистенциальная всепожирающая грязь. И она была везде.

Если я пойду в новый мир, я только сделаю его хуже. Я принесу туда запах прогорклого масла, привычку притворяться, глупо улыбаться, не замечать крысиного помета, умение делать вид, что всё нормально, когда внутри пустота. Я сделаю из того мира новый барак. Отравлю всю чистоту.

Я не имею права идти туда таким. Но и оставаться здесь я больше не мог. Мои мысли были заняты теперь только одним, как выбраться из этого барака и начать новую жизнь. Тогда я решил: я очищусь и уйду. Из уважения к себе и к новому миру. Не за один день — шаг за шагом.

Я начал с тела. Перестал есть то, что отравляло меня. Перестал пить, чтобы не заливать страхи. Каждое утро я выходил во двор и дышал — медленно, глубоко, словно выдыхая из себя барачную пыль и суету.

Потом я взялся за мысли. Я перестал смотреть телевизор — этот ящик, который годами вливал в меня чужие желания, чужие страхи, чужую жизнь. Я перестал разговаривать с теми, кто не хотел слышать. Я слушал тишину. В ней было страшно. Но в ней же проступало что-то настоящее.

Я разрывал связи — одну за другой. Сжигал все порочные. Не с ненавистью, а с пониманием: они тянут меня назад в разрушение, а мне нужно вперед — в жизнь.

Ушел с работы, на которую ходил механически как робот. Я перестал бояться. Худшее уже со мной случилось — я вписался в жизнь барака. Бояться жизни не стоит. Опаснее умереть в бараке, так и не выйдя за его пределы.

Каждый день я чувствовал, как с меня спадают слои. Как кожа становится чище. Как мысли — легче. Душа — светлее.

В один день я почувствовал: меня больше ничто не держит. Я буквально оторвал с плотью каждый крючок, за который он меня держал. Барак стал чужим. Каждый новый день в нём делал мою жизнь бессмысленной.

Я стоял посреди двора. Вокруг — всё то же: запах, грязь, равнодушие. Но внутри — тишина. Такая, какая бывает перед шагом в неизвестность. С ароматом предвкушения чего-то самого заветного. Я знал: если я сейчас не уйду — не уйду никогда.

Я пошел к забору. Не оглядываясь. Не потому, что было страшно увидеть прошлое. Я его не боялся. Я его принял. А потому, что оно больше не имело значения и власти надо мной.

Я перепрыгнул. И уже в полете понял: позади остался не барак. Позади остался я — тот, кто сгнивал заживо, так и не увидев настоящую жизнь. А впереди была не просто новая жизнь. Впереди был я — тот, кем я всегда мог стать.