Бархатные лапки (страшная сказка)

Бархатные лапки

Дом встретил их тишиной. Тяжелой, плотной, словно воздух внутри застоялся и загустел, как старый мёд. Над массивным крыльцом на цепях раскачивалась потемневшая от времени деревянная доска с выжженной надписью: «Берлога».

— Ну что, с заселением! — Олег с натугой провернул ключ в ржавой замочной скважине. — Поверить не могу, что мы урвали этот сруб на 31-е число, да еще и без наценки.

— Ага, на «Авито» фотки были хуже. В живую он прям... мощный, — ответил Макс, вваливаясь в прихожую с двумя пакетами, в которых весело звякнуло стекло.

Лена зашла следом, поеживаясь. Снаружи мороз уже начал крепчать, покусывая щеки, и тепло дома казалось спасением, хотя отопление ещё предстояло раскочегарить. Дом был хорош: грубые, потемневшие от времени бревна, огромный каменный камин в центре гостиной, шкуры на полу — потертые, но мягкие. Всё это выглядело как декорация к фильму про охотников, только вот окна казались слишком маленькими, словно дом щурился, наблюдая за лесом.

Пока парни возились с камином — Олег чертыхался, пытаясь разжечь отсыревшие дрова, а Макс давал бесполезные советы, — девушки занялись созданием уюта.

— Елка! — крикнула Катя из кладовки под лестницей. — Ребят, тут елка есть! И коробка с игрушками!

Она вытащила находку в центр гостиной. Елка была искусственной, старой, советского образца, с жесткой, колючей хвоей, которая сыпалась от каждого прикосновения. Но когда её расправили, она заняла достойное место у окна.

— А теперь — магия, — Катя торжественно водрузила на стол картонную коробку. Она была перевязана бечевкой, без надписей. Картон на ощупь был рыхлым, влажным.

Лена подошла ближе, потирая замерзшие руки.
— Надеюсь, там не битое стекло. А то знаем мы этих арендодателей.

Катя дернула бечевку. Картонные створки раскрылись без скрипа. Внутри не было блеска мишуры или глянцевых боков стеклянных шаров. Коробка была доверху набита чем-то мягким.

Лена сунула руку внутрь и тут же одернула её. Ощущение было странным — теплым и ворсистым. Она вытащила первый предмет.
В гостиной на секунду повисла тишина. Даже Олег перестал греметь кочергой.

На ладони Лены лежала кошачья лапка. Не настоящая — слава богу, нет — но сшитая с пугающей анатомической точностью. Белый бархат, плотно набитый чем-то хрустящим, вроде опилок. Розовые подушечки были вышиты шелковыми нитками, а коготочки сделаны из крошечных кусочков кости или перламутра.

— Это что за расчлененка? — нервно хохотнул Макс, подходя ближе.

Катя перевернула коробку. На шкуру у камина высыпались десятки таких лапок. Рыжие, черные, пятнистые, серые. Одни были согнуты, другие выпрямлены, третьи — с выпущенными когтями. Ни шаров, ни сосулек. Только сотни мягких, бархатных ампутаций.

— Кринж какой-то, — протянула Катя, поднимая черную лапку. — Это типа «на удачу»? Кроличья лапка, только кошачья?

— Ага, от трехсот разных котов, — пробормотал Олег. — Дизайнер был маньяком.

Они посмеялись, но смех вышел немного натянутым. Лена взяла одну из игрушек — рыжую, пухлую. Она была тяжелее, чем казалась. Бархат приятно щекотал кожу, но мозг упорно достраивал картинку того, кому эта лапа могла бы принадлежать.

— Ну, своих игрушек мы не взяли, — сказала Лена, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Будем считать, что это концептуальный арт-хаус. Давайте вешать.

Они наряжали елку молча, что было им несвойственно. Обычно этот процесс сопровождался спорами и музыкой. Но здесь каждый раз, когда кто-то вешал мягкую лапку на колючую ветку, казалось, что елка обрастает чужой плотью. Ветки прогибались под тяжестью набивки.

Когда коробка опустела, на дне остался последний предмет. Верхушка.
Это не была звезда. Это была плюшевая голова кота. Размером с боксерскую перчатку. Серая, с белой манишкой. Глаза кота были плотно закрыты — просто два вышитых полумесяца, словно он спал или… был мертв. Усы из лески топорщились в разные стороны.

— Ну и кто это у нас? — Олег повертел голову в руках. — Кот Бегемот? Или Гарфилд на пенсии?
— Давай уже, водружай, — поторопила Катя. Ей вдруг захотелось поскорее закончить с этим и открыть вино.

Олег насадил кошачью голову на макушку елки. Та слегка накренилась. Теперь, в полумраке комнаты, освещаемой только разгорающимся камином, елка выглядела жутковато: темный силуэт, увешанный конечностями, а сверху — слепая, спящая голова, которая, казалось, слушала их дыхание.

— Красота, — выдохнул Макс, но в его голосе прозвучало сомнение. — Ладно, народ. До полуночи ещё три часа. В доме душно, камин чадит. Может, проветримся? Фейерверки, поле, все дела?

— Идём, — быстро согласилась Лена. Ей очень захотелось выйти на свежий воздух, подальше от этой бархатной коллекции.

Снаружи зима показала зубы. Стоило тяжелой двери захлопнуться за спиной, отрезая полоску желтого света, как на ребят навалилась тьма. Это была не та городская ночь, разбавленная фонарями и окнами многоэтажек. Здесь тьма была физически плотной, густой, пахнущей морозной свежестью и прелой корой.

— Ну и дубак, — поежилась Катя, поглубже закутываясь в шарф. — Градусов двадцать, не меньше.

Макс включил мощный диодный фонарь. Луч прорезал темноту, выхватив из мрака ближайшие деревья.
Лес вокруг дома выглядел больным. Сосны не тянулись вверх, как положено строевому лесу. Они были сгорблены, перекручены, словно страдали от радикулита. Ветви — черные, узловатые — переплетались под неестественными углами, напоминая скрюченные артритом пальцы стариков. Казалось, деревья застыли в момент мучительной судороги.

— Жутковато тут, — заметил Олег, поправляя лямку рюкзака с фейерверками. — Давайте отойдем на поляну, чтобы хату не спалить, и там бахнем. Тропинка вроде туда вела.

Они двинулись по просеке. Снег под ногами скрипел оглушительно громко — хрусть, хрусть, хрусть — будто они шли по рассыпанному битому стеклу.

Минут десять они брели молча, освещая путь. Лес давил. Тишина стояла абсолютная: ни ветра в верхушках, ни лая собак из далекой деревни.

Внезапно луч фонаря Макса уперся в препятствие.
— Приплыли, — сказал он. — Тупик.

Перед ними выросла ржавая, покосившаяся ограда. За ней, среди сугробов, торчали кресты — деревянные, сгнившие, и каменные, покрытые лишайником.
— Кладбище? — удивилась Лена. — В описании дома про кладбище ничего не было.
— Старый погост, — Олег подошел к ограде. — Видимо, деревенские тут хоронили лет пятьдесят назад. Заброшено всё.

Место было неприятным. Между могил клубился странный, низкий туман, хотя ветра не было.
— Ладно, не будем тревожить усопших, — нервно хохотнул Макс. — Разворачиваемся. Пойдем через овраг, я там видел просвет.

Они развернулись на 180 градусов. Пошли бодрее, стараясь не оглядываться на покосившиеся кресты. Ушли вправо, спускаясь в небольшой овражек, перебрались через замерзший ручей и поднялись по склону, рассчитывая выйти к дороге.

Шли минут пятнадцать. Лес становился всё гуще, корявые ветки цепляли куртки.
— Слушай, мы точно правильно идем? — спросила Катя. — Дом должен быть уже...

Она не договорила. Тропинка вильнула между двумя огромными елями и снова выплюнула их на открытое место.
Макс резко затормозил.
Прямо перед ними снова стояла та же самая ржавая ограда. Тот же самый каменный крест с отбитым краем.

— Че за бред? — Макс посветил фонарем влево, потом вправо. — Мы же ушли отсюда. Мы шли от кладбища.
— Может, оно большое? Обошли по кругу? — предположил Олег, но голос его звучал неуверенно.
— Нет, — тихо сказала Лена. — Смотри.

Она указала на снег у ограды. Там были свежие следы четырех пар ботинок. Их собственные следы, которые подходили к ограде и разворачивались.

— Глюк какой-то, — пробормотал Макс. Он достал смартфон. — Ща гляну карту.
Экран телефона ярко вспыхнул, освещая его растерянное лицо.
— Нет сети. И GPS не ловит. Вообще по нулям.

Олег задрал голову вверх. Небо было чистым, черным, как чернила.
— Ребят... — позвал он. — Я, конечно, не астроном, но Большая Медведица должна быть там. А её нет. Звезды какие-то... чужие. Смещенные.

В этот момент Катя вскрикнула и схватила Лену за рукав:
— Там! Смотрите!

Они посмотрели за ограду. В глубине кладбища, между могил, начали загораться огоньки.
Сначала один, потом еще два. Тускло-синие, мертвенно-бледные. Они не были похожи на светлячков или фонари. Это были сгустки блуждающего света, размером с кулак. Они плавно покачивались над сугробами, то вспыхивая, то затухая, словно кто-то невидимый носил свечи.

Один огонек отделился от группы и поплыл ближе к ограде.
— Валим, — скомандовал Олег. — Быстро. Просто идем строго прямо по моим следам назад.

Они развернулись и почти побежали. Деревья мелькали в свете фонаря безумным калейдоскопом. Они бежали минут пять, сбивая дыхание, пока легкие не начало жечь холодом.

И выбежали прямо к ржавым воротам кладбища.
Прямо к синим огонькам, которых стало уже больше десятка. Теперь они словно выстроились в ряд, встречая гостей.

— Да что происходит?! — истерично выкрикнула Катя. Эхо её голоса не ушло в лес, а словно упало в вату, заглохло в двух шагах.

И тут температура рухнула.
Это произошло мгновенно, как будто кто-то рывком открыл дверь гигантской морозильной камеры. Ещё секунду назад мороз просто щипал, а теперь воздух превратился в ледяное стекло. При каждом вдохе лёгкие обжигало так, что хотелось кашлять, но горло спазмировало. Влажная от бега одежда моментально встала колом, затвердела, превращаясь в ледяной панцирь.

Макс посветил на Олега. У того на ресницах и бровях за пару секунд выросли густые белые кристаллы инея.
— Холодно... — просипел Олег. Зубы у него выбивали дробь. — Нереально холодно.

Синие огоньки за кладбищенской оградой вдруг пришли в движение. Они больше не плавали лениво. Они заметались, закружились хаотичным роем, словно стая испуганных птиц. Они сбивались в кучу у самой ограды, гудя, как высоковольтные провода под напряжением.

— Тихо! — вдруг шикнула Лена. — Слышите?

Из глубины леса, со стороны, откуда они только что прибежали, донесся звук.
ХР-Р-РУСТЬ.
Тяжелый, влажный звук ломающегося дерева.
Затем пауза. И снова.
ХР-Р-РУСТЬ.

Это были шаги. Но шаги чего-то настолько тяжелого, что земля дрожала под ногами ребят.

— Медведь? — прошептала Катя, вжимаясь спиной в ржавые прутья ограды.
— Медведи спят зимой, — побелевшими губами ответил Макс. — И медведи не валят сосны.

Он направил луч фонаря в чащу. Свет выхватил танцующие снежинки, стволы корявых берёз... и что-то ещё.
Там, метрах в пятидесяти, тьма сгустилась. Она была чернее ночи. Огромный, бесформенный силуэт, возвышающийся над макушками молодых елей.
Деревья перед этим силуэтом не просто гнулись — они расступались. Стволы с треском лопались, ветки отлетали в стороны, словно невидимая рука расчищала путь.

Существо шло медленно. С каждым его шагом по лесу прокатывалась волна ледяного ветра, от которой даже фонарь в руке Макса начал мигать.

— Оно загоняет нас, — вдруг поняла Лена. Её голос звенел от ужасающей догадки. — Вы не поняли? Тропинки! Лес! Он специально не пускал нас никуда, кроме этого места. Мы не заблудились. Нас привели. Как овец в загон.

Тень сделала ещё шаг. Теперь можно было разглядеть очертания. Это напоминало человека, закутанного в рваные, развевающиеся на ветру лохмотья из метели и мрака, но ростом оно было метра три. Там, где должно быть лицо, горели два тусклых белых огня — холодные, как мертвые звезды.

— На кладбище! — заорал Олег, хватая Катю за шиворот. — Быстро! За ограду!

— Ты с ума сошел? Там эти... огни! — уперлась Катя.
— Они нас не трогают! А ЭТО идет за нами! Живее!

Олег толкнул калитку. Петли визгнули, но поддались. Ребята ввалились на территорию погоста, спотыкаясь о скрытые под снегом корни.
Как только последний из них пересёк линию ограды, шаги в лесу стихли.

Огромная тень подошла к самому краю леса, к тому месту, где только что стояли ребята. Деревья вокруг неё мгновенно покрылись толстой коркой льда. Существо замерло.
Оно стояло в пяти метрах от ограды, но дальше не шло. Словно ржавый заборчик был для него бетонной стеной.

— Не может войти... — выдохнул Макс, опуская фонарь. Руки у него тряслись так, что луч плясал по снегу. — Почему оно не может войти?

Лена обернулась. Синие огоньки больше не метались. Они окружили ребят плотным кольцом, но не нападали. Наоборот, от них исходило едва уловимое тепло.
— Потому что здесь занято, — прошептала Лена. — Огоньки... Это не враги. Они прячут нас.

Она посмотрела на существо за оградой — Ледяного Пастыря, Морока. Тот поднял гигантскую руку-ветвь и положил её на столб ограды. Металл зашипел, покрываясь инеем, но существо не переступило черту. Оно просто стояло и смотрело, и от его взгляда кровь стыла в жилах. Оно ждало, когда они замерзнут или выйдут сами.

— Мы в ловушке, — констатировал Олег. — Снаружи эта тварь. А здесь... мы просто замерзнем насмерть.

Холод просачивался сквозь пуховики, как вода сквозь губку. Макс уже перестал дрожать — плохой знак, первая стадия глубокого переохлаждения. Он просто осел в сугроб, прижимая к себе пустую бутылку из-под шампанского, которую так и не выпустил из рук.

Лена чувствовала, как немеют пальцы ног. Она подняла глаза на синие огоньки. Один из них подплыл совсем близко, к ее лицу. И в этом дрожащем, призрачном свете она вдруг увидела контуры.
Это был не шар. У сгустка света были уши. И хвост. Длинный, полупрозрачный хвост, который дергался из стороны в сторону.
Огонек коснулся её колена и... замурлыкал. Звук был тихим, похожим на шелест сухой листвы, но отчетливым.

— Кошки... — прошептала Лена, и облачко пара вырвалось изо рта. — Ребята, это кошки.

Она огляделась. Десятки огоньков вокруг них принимали формы. Сидящие, крадущиеся, играющие. Призрачные звери. Души.
Лена перевела взгляд в центр кладбища, туда, где росло старое, узловатое дерево, похожее на чёрную молнию, ударившую из земли. Под деревом был не крест и не плита.
Там лежал огромный валун. Снег намел на него шапку, но очертания были слишком узнаваемыми. Скругленная спина. Поджатые лапы. Опущенная голова.
Это был памятник Коту. Или... спящий каменный зверь.

В голове Лены словно щёлкнул переключатель.
«Берлога». Странный запах трав. Шкуры. Игрушки.
— Лапки... — выдохнула она, хватая Олега за замерзшую руку. — Олег, вспомни елку! Мы повесили только лапы. А голова? Где была голова?
— На верхушке... — простучал зубами Олег. — Ну и что?
— Это не просто декор! — закричала Лена, стараясь перекричать свист ветра, который поднимал Морок за оградой. — Это тотемы! Подношения! Мы украсили дом, но это не дом людей. Это... будка! Дом Хранителя!

Она указала на каменное изваяние.
— Хозяин здесь! Он спит под камнем. Мы отдали почести пустой будке, а его забыли! Поэтому защита не сработала до конца!

За оградой Морок взревел. Звук был похож на скрежет металла по стеклу. Гигантская тень ударила кулаком по невидимому куполу над кладбищем. Сверху посыпалась ледяная крошка. Он чувствовал, что добыча что-то задумала.

— Катя! — Лена развернулась к подруге. — У тебя остались игрушки? Ты же сунула горсть в карман, когда мы уходили! Я видела!
Катя, заторможенная от холода, непонимающе моргнула. Потом, словно во сне, полезла в глубокий карман парки.
— Да... я думала... сувенир...

Она вытащила три бархатные лапки. Белую, рыжую и черную. На фоне мертвецкой синевы кладбища и снега бархат казался единственной живой, теплой вещью в мире.

— Нужно украсить его дерево! — Лена выхватила игрушки. — Быстрее! Пока мы не превратились в ледышки!

Они рванули к центру. Снег был глубоким, по пояс. Каждый шаг давался с боем. Морок за оградой бесновался — деревья вокруг кладбища падали с пушечным грохотом, ледяной ветер пытался сбить их с ног, прорываясь сквозь прутья.

Лена первая добралась до сухого дерева, растущего из «могилы» Кота. Дерево было мертвым, каменным на ощупь.
Руки не слушались. Пальцы были как деревянные чурбачки. Она пыталась зацепить петельку игрушечной лапки за сухой сучок.
— Давай же... — плакала она от бессилия.

Лена упала на колени перед каменным изваянием. Ноги больше не держали. Она чувствовала, как жизнь по капле вытекает из тела, оставляя вместо себя звенящую, ватную пустоту. Она плакала, но слезы не текли по щекам — они мгновенно замерзали в уголках глаз, царапая кожу острыми льдинками.

— Пожалуйста... — шептала она, пытаясь расцепить скрюченные, побелевшие пальцы, в которых была зажата рыжая бархатная лапка. — Ну пожалуйста...

Пальцы не слушались. Они были твердыми и чужими, как деревяшки. Игрушка выскользнула и упала в глубокий снег. Лена всхлипнула — звук вышел жалким, скулящим, как у побитой собаки. Она начала рыть снег онемевшими руками, панически боясь потерять этот кусочек бархата.

Олег рухнул рядом. Он уже не мог говорить, губы посинели и не смыкались. Он просто дышал — тяжело, со свистом, выталкивая из легких последние облачка тепла. Он перехватил руку Лены, пытаясь помочь ей, но их движения были неуклюжими, замедленными, словно они находились под водой.

Катя, шатаясь, подошла к дереву. Она поднесла белую лапку к лицу, прижалась к ней щекой, ища хоть каплю тепла в искусственном мехе.
— Мамочка... — тихо позвала она, глядя невидящим взглядом в черноту ствола. — Я домой хочу.

Это было нелепо и страшно: три умирающих человека посреди проклятого леса пытаются нарядить сухую ветку детскими игрушками.
Лена, наконец, нащупала упавшую игрушку. Зубами стянула варежку с правой руки — кожа мгновенно обожглась о ледяной воздух. Голыми, красными, негнущимися пальцами она подцепила петельку. Ей казалось, что кожа сейчас треснет и слезет, как перчатка.

С невероятным усилием, скуля от боли, она надела петлю на сучок.
Рядом Катя повесила свою. Криво, косо, но повесила.
Макс, лежащий в сугробе, просто подбросил черную лапку к подножию камня. У него уже не было сил встать.

— Прости нас, — прошептала Лена, прижимаясь лбом к ледяному камню «головы» кота. — Мы дураки. Мы просто хотели праздника. Прости, что мы пришли без приглашения.

Последняя надежда угасла. Бархатные лапки сиротливо висели на мертвом дереве, раскачиваемые ветром. Ничего не происходило.
За оградой Морок торжествующе завыл. Ледяной холод рванулся к ним с новой силой, пробивая невидимую защиту кладбища.

И тут Лена почувствовала это.
Не звук. Вибрацию.
Она шла изнутри камня, к которому она прижималась лбом. Глубокая, утробная дрожь, от которой завибрировали зубы и кости черепа.
Камень под её лбом... стал теплым.

ВЖУХ.

Звук был похож на то, как вспыхивает сухая ель, облитая бензином. Только это был не огонь. Это был Свет.
Игрушечные лапки на дереве вспыхнули ярким, янтарным сиянием. Они больше не были бархатными — они стали сгустками чистой энергии.

Синева кладбища исчезла, смытая волной золотого света. Снег вокруг валуна зашипел и начал таять, превращаясь в пар.
Каменная корка на валуне треснула. Трещины побежали по «спине», по «голове», и из них ударили лучи, теплые и густые, как летнее солнце.

С грохотом, похожим на камнепад, каменная оболочка осыпалась.
Из-под неё, потягиваясь, вставал ОН.
Кот Баюн.
Он был огромен — в холке выше лося. Его шерсть была соткана из золотого тумана и искорок, глаза горели, как два прожектора с вертикальными зрачками.

Он открыл пасть, полную сияющих зубов, и зевнул.
— МР-Р-Р-Р-Р... — этот звук накрыл кладбище куполом. Это было не просто мурлыканье, это был звук работающего ядерного реактора, только бесконечно доброго.

От этого звука холод мгновенно отступил. Лена почувствовала, как тепло пробивает пуховик, как размораживается кровь, как возвращается чувствительность к пальцам.

Кот Баюн лениво повернул огромную голову в сторону леса. Туда, где за оградой застыл Морок. Ледяной великан казался растерянным. Его тьма начала сереть рядом с этим золотым сиянием.

Баюн мягко ступил лапой на землю — снег под ним мгновенно исчез, и пробилась зеленая трава. Он подошел к ограде.
Игрушечные лапки на дереве вспыхнули еще ярче, расширились, превращаясь в круглые порталы. Из них, как десант, начали выпрыгивать сотни призрачных котов поменьше — рыжие, белые, полосатые духи. Они шипели, выгибали спины и роем устремлялись к ограде.

Баюн сел перед воротами, обвив лапы хвостом, и посмотрел на Морока. В его взгляде была древняя, насмешливая мудрость.
Он поднял одну переднюю лапу. Выпустил когти — длинные, как сабли, сотканные из света.
И просто сделал «кусь» воздуху в сторону Ледяного Пастыря. Мягкий, ленивый взмах.

Ударная волна золотого света смела ограду, не повредив её, и врезалась в Морока.
Чудовище из тьмы и льда беззвучно рассыпалось. Как снеговик, в которого попали пушечным ядром. Черные лохмотья превратились в обычный снег, белые глаза погасли. Буря мгновенно стихла. Деревья, скрюченные страхом, с треском распрямлялись, становясь обычными соснами.

Баюн обернулся к ребятам.
Теперь он не казался страшным. Он наклонил гигантскую голову. Лена, все еще стоящая на коленях, оказалась лицом к лицу с его носом. Нос теплым.
Он ткнулся ей в грудь, чуть не повалив на землю.
— Спасибо... — прошептала Лена, зарываясь лицом в призрачную, теплую шерсть.

Кот замурчал громче, и этот звук окончательно выгнал страх и холод из их тел. Он прошел между ними, задевая боком Макса и Олега, и каждый, кого он касался, чувствовал себя так, словно выпил кружку горячего чая с медом.

А потом он начал таять.
Золотой свет распадался на миллионы искорок, похожих на праздничный салют. Искорки поднимались в черное небо, где снова, одна за другой, зажигались правильные, знакомые звезды. Большая Медведица вернулась на место.

БИМ-БОМ.
Далекий, но отчетливый звук курантов.

Ребята огляделись.
Кладбища не было. Не было ограды, не было крестов.
Они стояли на небольшой полянке, заваленной снегом. А прямо перед ними, метрах в двадцати, светились теплые, желтые окна «Берлоги».
Из трубы шел уютный дым.

Они были дома.

Эпилог

Они влетели в дом, как ошпаренные. Олег захлопнул тяжелую дубовую дверь и на всякий случай дважды провернул ключ, хотя все понимали: от того, что было в лесу, замки не спасают. Но этот щелчок металла был нужен им как психологическая точка.

Внутри было божественно тепло. Камин, который они оставили тлеющим, не погас — наоборот, угли разгорелись ярким, ровным жаром, словно кто-то невидимый подкинул дров к их приходу. Запах хвои и мандаринов теперь казался самым родным запахом на свете.

— Успели... — выдохнул Макс, глядя на часы на стене. Стрелки сходились на двенадцати.

Он дрожащими руками сорвал фольгу с бутылки шампанского.
БА-БАХ!
Пробка вылетела в потолок, пенная струя ударила в пол. Но никто не расстроился. Они хохотали — нервно, истерично, сбрасывая с себя остатки пережитого ужаса. Они пили прямо из горла, передавая бутылку по кругу, чувствуя, как колючие пузырьки возвращают их к жизни.

— С Новым годом! — крикнула Катя, обнимая Лену. — С новым, блин, счастьем! Мы живы!

Когда первый приступ эйфории прошел, в комнате повисла уютная тишина. И тут все четверо невольно посмотрели в угол. На елку.
Она стояла там же, где и была. Странные бархатные лапки — сотни мягких обрубков — по-прежнему висели на ветках. Но теперь они не казались жуткими. В свете камина бархат переливался мягким, успокаивающим блеском.

— Смотрите, — тихо сказал Олег, указывая на макушку.

Плюшевая голова кота, заменявшая звезду.
Раньше она спала. Глаза-полумесяцы были плотно закрыты.
Теперь же голова смотрела на них. Глаза были открыты широко. Это были два ярко-зеленых, хитрых изумруда, в которых плясали отсветы огня. Плюшевая морда больше не выглядела мертвой — она улыбалась, лукаво и довольно, словно кот только что съел всю сметану в доме.

— Мяу!
Звук раздался снизу, из-под нижних веток.
Ребята вздрогнули, но страха уже не было.

Лена опустилась на колени и заглянула под елку. Там, на мохнатой шкуре, где раньше была пустота, сидел маленький комок.
Рыжий. Пушистый. С белыми носочками на лапах и огромными ушами.
Настоящий, живой котенок. Он сидел с таким видом, будто жил здесь всегда, и недовольно щурился от яркого света.

Лена осторожно протянула руку. Котенок понюхал палец, чихнул и уверенно забрался ей на ладонь, тут же включив свой маленький внутренний моторчик. Он был теплым, как печка.

— Откуда он? — шепотом спросил Макс, хотя ответ знали все.
— Из леса, — улыбнулась Лена, прижимая рыжего к щеке. — Хозяин не мог уйти, не оставив присмотр.

Она подняла котенка повыше, показывая друзьям:
— Ну что, знакомьтесь. Кажется, Хранитель оставил нам заместителя. С Новым годом, малыш!

Котенок зевнул, показав крохотные зубки, и громко, требовательно сказал:
— Мяу!

Лена подошла к окну. Стекло уже начало затягивать морозными узорами, но сквозь проталину было видно лес.
Деревья стояли смирно, как почетный караул. А в глубине чащи, там, где раньше клубилась злая тьма, теперь мерцали теплые золотистые огоньки. Они не блуждали, не пугали. Они стояли цепью вокруг дома, охраняя покой его гостей от любой беды, что может прийти из зимней ночи.

«Берлога» спала. И сон её теперь был под надежной защитой.

Конец.