БАРОГРАФ

Подъезд. Фигуры детей проступают из полумрака в неровном свете лампочки на девятом этаже. Углы стен обиты красным бархатом. Не для красоты. Для безопасности. Все здесь очень стерильно. Там, внизу, перед дверью в подъезд, стоит охранник. Обязательные влажные салфетки, гель для рук и маленький уличный краник, замер температуры и сверка медкарты перед входом. Седой дядька, бывший врач, пристально изучает каждого, кто желает пройти на экскурсию.

Почему кто-то решил привести сюда детей? Оля смотрела на толпу учащихся средних классов и не понимала. Более того, Елена Витольдовна — классная руководительница, — в самом деле пугала ее. Была в этой старухе некая оторванность от реальности. Во взгляде этой женщины плескалась такая своеобразная советская блажь. Казалось, она пришла сюда не просто так, а с какой-то особой надеждой. С каким-то странным, почти парадоксальным желанием.

— Хорошо, строимся в шеренгу и ждем Елену Витольдовну, не толкаемся! — Оля хлопнула в ладоши, перелезла через бревенчатую оградку и открыла калитку, за которой стояли ряды обувниц.

В любом случае, это не ее дело. Правила компании «Память» не запрещают приводить на экскурсию несовершеннолетних. Девушка просто должна делать свою работу, как и всегда. Приятный внешний вид, идеально отрепетированная улыбка и милый голос — у нее есть все, что нужно, чтобы совладать с клиентами. Кроме того, Елена Витольдовна уже вошла в подъезд: она услышала тяжелые шаги на лестнице. Дети перестали дурачиться, затихли и встали в ровную линию от стены до двери.

— Иди вперед — лучше страх не берет, а, Ольга Юрррь-на? — Учительница литературы боролась с одышкой, но проигрывала страху. Это было видно по ее лицу. Ученики застыли. От начала к концу ряда вспышками электричества пробежало удивление. Впервые за долгие годы витиеватый узор родного для них лица сложился в новую композицию, в что-то еще не совсем понятное, но... Слабое.

— Нет ничего страшного, — Оля решила признать страх и взять над ним верх, — все эти скучные меры предосторожности нужны лишь для того, чтобы обезопасить квартиру от нас и от всего того, что мы можем занести с улицы.

Ее тон, располагающий, но такой фальшивый, обычно убеждал подростков. Конечно, ей были известны мысли парней. Деловой костюм, подобранный точно по цветотипу волос и кожи. Заманчивая партитура изгибов за тайной пиджака. Но ее больше интересовали мысли девочек. Она ощущала от них что-то совсем другого порядка. Смесь восхищения, желания и страха. Маленький женский секрет.

Учительница первая прошла через калитку и взяла шапочку. Решила начать с того, что обычно надевают последним. Накинула халат и только потом медленно спустилась к одноразовым тапочкам и бахилам. Требовалось надеть и то и другое — такие правила.

Вскоре все были готовы. Она посмотрела на Елену Витольдовну. Напряжение в глазах старухи смешалось со странным предвкушением, будто она ждала увидеть нечто, ломающее все представления о возможном. Оля улыбнулась, зная, что мудрая женщина видит секрет этой улыбки. Затем девушка достала ключ из кармана, вставила его в замочную скважину и провернула.

Раздался протяжный стон, перевернулся в себе и пошел в обратную сторону. Звуковая волна выгнулась и обернулась вокруг собственной оси. Потом пошел гул, низкий и тяжелый. Затрясло стены подъезда. Девочки хватали друг друга и мальчиков за руки, а учительница неуверенно отошла от двери.

— Не беспокойтесь, — Оля сохраняла легкий тон, — он приветствует нас.

— А ему больно? — девичьи глаза за окулярами выдавали какое-то горе, готовность пожалеть любого и отстоять идею. Оле это не понравилось. Девчонка чем-то напомнила ей младшую сестру.

— Нет, это естественная реакция квартиранта, таким образом он встречает всех новых гостей, — она пожалела о том, что олицетворила предмет экскурсии.

— Но что он чувствует? Больно ли ему? — девочка не унималась.

— Нет, Полина, — вмешалась Елена Витольдовна, — ему не больно.

Девочка насупилась и затихла. Оля едва заметно кивнула учительнице. Та кивнула в ответ. Теперь они, кажется, играли сообща?

— Ему и не может быть больно, во время экскурсии я вам об этом расскажу, — она приврала, потому что еще не знала, как ей встроить это в свой рассказ, — А пока пойдемте внутрь.

Дверь отошла так плавно и мягко, словно была сделана из чего-то живого. Без всякого стука ручка соприкоснулась со стеной. Оля отошла в сторону, пропуская детей вперед. Они заходили внутрь с интересом, желая узнать, что же будет дальше. Но стоило всем шагнуть за порог, как что-то в атмосфере неуловимо изменилось. Словно кто-то выкачал весь воздух и залил вместо него тень бетонной плиты. Неосязаемую и невидимую, но оттого не менее тяжелую.

Паркет из темного дерева в коридоре был мягким. Казалось, что бахилы поверх этих одноразовых тапочек просто намазали чем-то скользким, но нет. Ноги чуть ощутимо утопали в планках, словно те нарезали не из древесины, а из какой-то мякоти. Кроме того, паркет был неоднородным, художественным. Планки разных пород выстраивались в цветовую палитру из множества мелких элементов разных оттенков, образуя сложный рисунок, который походил на вазу или, скорее, на стенки пищевода какого-то существа.

Щуплый мальчишка пошел по наитию и подпрыгнул. Раздался звук, как от натяжного потолка, когда задеваешь его тряпкой. Кто-то подпрыгнул тоже, желая убедиться, услышать это самостоятельно. Полина — девочка в очках, — присела и хотела было дотронуться до пола рукой, но ее остановила Оля:

— Руками ничего не трогать, — она зашла после всех и закрыла за собой дверь, — итак, мы начинаем наше знакомство с Петром Наумычевым. Пожалуйста, фотографируйте что угодно, но ничего не трогайте.

Она посмотрела на мальчонку, совсем мелкого на фоне остальных. Тот пытался незаметно, скрывшись за спинами двух других парней, взять с полочки курительную трубку. Под спокойным, но тяжелым взглядом Оли он остановился, виновато и неопределенно покачал головой, как бы прося прощения.

— Петр Наумычев-Платов любил собирать курительные трубки. В молодости он часто бывал за рубежом и всегда привозил их с собой в качестве сувениров. На этой полке есть несколько раритетных экземпляров, по поводу которых с нами связывались люди из музеев. Но мы знаем, что сохранность быта и истории Петра Наумычева — это основа нашего дела.

Оля сделала несколько шагов по мягкому, текущему паркету, и взялась за ручки белой двустворчатой двери, слишком теплые на ощупь. Если не смотреть на что-то конкретное, а просто свести взгляд к переносице, то можно заметить, что все пространство вокруг как бы дышит, шевелится. Стены вокруг щерятся бежевыми обоями с большой багровой крапинкой, похожей на кровоточащие и пульсирующие наросты. Мерзкий, приторно-сладкий запах давит на легкие: в воздухе висит неестественная смесь животного пота и гниющих овощей.

За дверью их ждал ад. Целое множество адских полотен, каждое из которых нарисовано, написано красками с какой-то потусторонней натуры. Картины. Сотни картин срослись со стенами, наползли на них синими и желтыми наростами, вспышками темного красного кирпича. Черепа страждущих у ворот рая выступали тут и там, как маяки, а мимо них проплывали части иных миров, пульсирующие отростки крепостей, плотоядные горы из рук, ног и голов, что соединялись друг с другом в геометрические фигуры и окутывали течением артерий картину в картине, великую совокупную композицию комнаты.

Девочку в очках вырвало на пороге. Ее рвало и рвало, а паркет впитывал влагу, питался, засасывал в себя кусочки мясного рулета. Кто-то присоединился к ней, и все больше детей скручивалось в болезненных спазмах. Лицо Елены Витольдовны совсем побледнело. Казалось даже, что старуха перестала дышать.

Оля продолжила как ни в чем не бывало:

— Петр Наумычев-Платов был художником. Жил бедно. Его выставки сначала запрещали, а потом просто игнорировали. Переехал в Багряноморск в середине 90-х, потому что ему приснился сон. Детали этого сна до конца не ясны, но он лег в основу большинства творений, представленных в этой комнате.

Она обвела рукой расплывающийся ансамбль плоти, тканей и мембран за своей спиной так, словно была экскурсоводом в самом обычном музее.

— Конечно, он был бессребреником. В спальне я покажу вам письма, в которых он превозносит духовную сферу человеческой жизни... — кто-то из детей, крупный и сильный на вид парень, застонал, схватился за ногу Елены Витольдовны и начал громко звать маму, но Оля продолжила, — ...Над успехом, деньгами и прочими благами современности. Им он предпочитал свой личный ад, — она дотронулась до одного из полотен, а то в ответ заурчало утробно, с булькающим свистом.

— Его картины отражают иллюзорность нашего бытового представления о мире, посредством изображения на них сцен из ада он обличает и выводит на первый план парадоксы нашей обыденности... Мы в компании «Память» считаем, что замысел всей жизни наших квартирантов — самое ценное, что мы можем... — часть учеников просто ушла назад, в коридор, и она была вынуждена остановиться.

Повисла тишина. Полина смотрела на то, как утонченный узор паркета под ногами меняет форму, поглощая ее завтрак. Слезы непроизвольно стекали по ее лицу. Теперь эта девчонка еще больше напоминала Оле ее младшую. Ту вечно хнычущую, раздражающую, бесполезную сестру, от которой она сбежала. Ее передернуло.

— Все это... — Елена Витольдовна, до синевы бледная, едва держала себя в руках. Она громко втянула воздух и подавилась. Тон ее стал совсем стальной, с нотками глубокого разочарования.

— …Форменный сатанизм, — их взгляды встретились, — то, что вы показываете все это людям — это преступление против общества и Бога, вы...

Она не смогла подобрать безобидных слов.

— Мы уходим. Я сделаю все, чтобы вернуть свои деньги.

— А чего вы ожидали? Веселой экскурсии? На сайте русским языком написано, что это не сказка для детей, — Оле вдруг стало глубоко обидно, что этот нелепый культурный шок так резко вышел за рамки ее компетенций, — это, черт возьми, болезнь. История больного человека, и все здесь — часть того, с чем ему пришлось столкнуться, а я просто делаю свою работу, и если...

— Черт возьми. Да, очень точно — черт возьми! Он вас уже взял, по самую макушку взял, — учительница вдруг подошла очень близко, взяла Олю за руку, — кто совесть в таком пятнает, тот и горечь мук познает.

И ушла вслед за своим классом, как-то совсем нервно. Закрыла за собой дверь, едва к ней прикоснувшись, потому что омерзение все же пробрало ее целиком. Убило те светлые надежды, что заставили ее привести с собой детей. Оля осталась одна в квартире. В Петре Наумычеве-Платове. Чуть не заплакала сама. Ей было очень скверно на душе, будто протерли об нее ноги, ни за что. Ну, оно так и было. Но пришлось собраться. Рабочий день только начался.

Потом были мексиканцы, трое. Мужчины. С ними всегда легче. Можно почти ничего не говорить, только объяснять ключевые части истории из жизни Петра. Про смерть отца его, поэта-шестидесятника. Про полиграфический техникум, про попытку эмигрировать, при которой он потерял всю семью. Просто так вышло — исчезли люди и не нашлись. А, может быть, он и не искал. С мужчинами есть шанс почувствовать себя профессионалом. Они смотрят долго, протяжными взглядами впитываются в твой голос, в твою фигуру.

Иногда таких простых вещей недостаточно. После мексиканцев пришла смешанная компания студентов из Швеции или Дании, все такие сложные в своем межличностном паноптикуме отношений. Парни смотрели на Олю, Оля смотрели на живую картину, а ехидная студентка-культуролог спрашивала ее о художественных оммажах Петра Наумычева к визуальным решениям Ингмара Бергмана. В такие моменты все, что остается, так это сохранять лицо и радостно, почти не лживо, собирать слова в предложения.

Горевать, конечно, всегда можно. Но платят хорошо, пусть и приходится пробиваться через такие сложности. Вот как объяснить этой студентке, что она не может рассказывать об истории ООО «Память» посторонним людям? Ее работа — история конкретной личности, а не всего этого... Ведь когда-то никто и подумать не мог, что надо будет рассказывать о квартирантах. Сначала, когда вспыхнула эпидемия, в правительстве решили, что эти квартиры будут сжигать.

— Все началось очень просто. Люди спокойно жили в своих домах, а потом пришла болезнь. Кого-то вмуровывало внутрь, кто-то вокруг себя обматывался, как питон, а кого-то в трубы засасывало... — студентка прервала ее и попросила рассказывать медленнее, потому что записывала речь на переводчик, — ...Вот был человек, а вот он уже квартира. Или дом, сарай, комната в хостеле, понимаете?

Шведка кивнула, вопреки отсутствующему взгляду, переступила с ноги на ногу и как-то глупо завалилась, схватилась за стул и тут же гадливо отпрянула, будто прикоснулась к чему-то склизкому и омерзительному. Оля понимала ее ощущения в этом незнакомом, пугающем месте, но не могла разделить их. Ведь знала же, что Петр Наумычев вовсе не такой, каким он им кажется.

— Багряноморск вмиг превратился из респектабельного города в эпицентр инфекции, — девушка вывела студентку из кухни, чтобы та ничего не побила ненароком, — Почти три месяца военные держали полную блокаду, никого не выпускали.

Она не горела желанием раскрывать корпоративную информацию, и ей удалось вернуть тему в русло экскурсии. А потом, когда все ушли, она взяла пластиковый пульверизатор с малиновой и приторно-сладкой жидкостью. Обошла гостиную, коридор, кухню и две жилые комнаты, всматриваясь в каждый изменчивый узор, в самые малые фрагменты текстуры. Некоторые части общей картины ломаются, теряют цвет. Жидкость впитывается в них и придает им прежнюю форму. Хотела бы Оля, чтобы и для нее была такая волшебная увлажнялка. Очень уж она в ней нуждалась.

По правде, она могла бы и дальше работать профессиональным риэлтором. Искать варианты в другом городе. Даже в Москве. Но эта работа задержала ее, поглотила полностью. Даже не сама работа, а то, что здесь происходит. Сам факт наличия этого места во Вселенной очень хорошо ложился на внутреннее мироощущение Оли. Придавал ее жизни смысл. Правда, она сама до конца не понимала, какой именно, но что-то манило ее сюда, как подростков-неформалов манят к себе кладбища.

Закончив обход, она осторожно поставила стулья к мембране кухонного стола — шведка сдвинула их в сторону. Затем еще раз прошла по комнатам и проверила веки светильников, прожилки хрусталиков на люстрах. Все было в порядке. Кроме того, что Оля сочла за уже привычное ей чувство дискомфорта. Она так и не заметила, как картины в гостиной вывернулись наизнанку.

Дойдя до входной двери, Оля не вышла наружу, а достала ключ и заперлась изнутри. Потом она прошла в дальнюю спальню, где стояла панцирная кровать, старинная и плоская. Весь низ ее врос в пол, покрылся черными влажными наростами хитина и тонкими светящимися щупальцами. Матрас был тяжелым и твердым, как змеиная кожа. Оля сняла с себя одежду, положила ее на деревянную табуретку, легла на кровать и потянулась, потерлась, прижалась покрепче к этой слоистой коже. Это был ее маленький секрет. Здесь, в сочленениях между матрасом и панцирем, в перевитых металлических спиралях, покоился Петр Наумычев-Платов.

Ей нравилось ощущать на себе его взгляд. Когда она приходила сюда и оставалась на ночь, матрас нагревался и брал ее форму, прогибался по изгибам тела. Это было похоже на теплые объятия, на что-то очень ласковое и личное, что хотелось держать ближе к сердцу. Она знала, что он может впитать ее внутрь, вобрать в себя, но не боялась этого. Наоборот, она хотела бы соединиться с ним в вечных объятиях, избавиться от необходимостей жизни. Но он не спешил. Их телесное единение, такое близкое и далекое одновременно, придавало ей сил, настраивало на нужный лад. Тишина обволакивающего тепла погрузила ее в сон.

А на следующее утро менеджер прислал ей сообщение. Они справились. Нашли клиента. Того самого, что нуждается в услугах не экскурсовода, но риелтора. Теперь у Оли одна задача: не разочаровать покупателя.

Она села на край кровати, свесила ноги и потерлась пятками об хитиновое уплотнение. Тоска проникла за ее внутренности, больно колола изнутри. Опять она предавала и оставляла, уходила в будущее одна. Так было и в детстве. Мать давила на нее одним своим существованием. Ей казалось, что старая чопорная женщина живет лишь затем, чтобы использовать своих дочерей в качестве удобрения, высасывать из них все соки. По ночам, после всех истерик и споров, после всех «Ты делаешь это неправильно!» и «Зачем я вообще тебя родила?», Оля кралась в спальню родителей. Смотрела, не разгладились ли морщины на лице матери.

Холодная отстраненность отца от проблем их совместного быта. Его вечные командировки, изыскания, лекции. Всегда закрытый для домочадцев кабинет. Липкое, почти телом осязаемое безумие сестры. Ее похождения во сне, параноидальные простукивания стен и разговоры с отсутствующими собеседниками на неизвестных языках. Все это заставило Олю бежать из дома и подделать документы. Работать риэлтором на юге, выдавая себя за совершеннолетнюю.

Всегда ее вело вперед это страшное желание оторваться, отделить свою натуру от мира ближних своих. И теперь она должна была оставить Петра Наумычева — это странное, но одно лишь во всем мире понимавшее ее существо.

Девушка перевернулась, легла на живот и крепко прижалась к бугристым трещинам змеиного полотна. Водила по нему руками, пытаясь зацепиться за что-то, хотя бы ногтями оставить себя внутри. Но живое покрытие безмолвствовало и не проявляло никаких внешних признаков. Горестное и холодное разливалось в утреннем полумраке, наваливалось на очертания ее фигуры. Зябко она приподнялась, обняла себя за плечи. Хотелось плакать. Не смогла. Понимала — горечь расставания еще не совсем жива. Она проберет ее в тот момент, когда Оля сдаст ключи и уйдет за деньгами. Оставит эту часть своей жизни здесь, во власти чужого капитала.

Ожидание разъедало ее изнутри. Пришлось коротать время рутинным обходом. Зайдя в гостиную с пульверизатором в руках, она вдруг оступилась и покосилась в сторону. Совсем как та шведка вчера на кухне, она схватилась за край дивана, обитого черной кожей — какой-то подвижной и пластичной, принимавшей форму пальцев. Что-то тяжелое давило на легкие, выбивало воздух. В глазах потемнело так сильно, словно ее засосало внутрь одного из этих адских полотен. Пытаясь справиться с приступом тяжести она не заметила, как что-то маленькое и тонкое прошло через комнату и вошло в картину, что растекалась густым слоем по дивану напротив.

Кто-то постучал в дверь. Уверенно и требовательно. Она вышла в прихожую. За дверью стоял покупатель. Он уже прошел через калитку и надел бахилы.

— Я пришел, — старик как бы констатировал факт, подразумевая: «Ну и делай с этим что-нибудь».

— Вижу, — совсем без иронии, немного даже глупо отозвалась Оля, — проходите.

То ли узор козлиной бородки, то ли плотоядный, чуть игривый прищур глаз, но что-то в нем насторожило девушку. Вокруг фигуры покупателя разливалась липкая, едва заметная мерзинка.

Оля прошла вглубь прихожей и обернулась от резкого звука. С этим пожилым человеком происходило что-то неладное. Стоило Оле отойти, как он тут же втек за дверь, плавно и как-то механически-мертвенно. Лицо его вдруг забегало, завертелось, бешено осматривая все вокруг, и на контрасте с омертвевшим телом этот желтоватый мякиш с двумя серыми точками походил на бурю жизненной энергии.

— Простите, с вами все хорошо?

— Как же, милочка, со мной-то и плохо? — он ткнул пальцем в самую дальнюю трубку на полке — та вросла в деревянное перекрытие и покрылась мясистой корочкой, — так это и есть человек-квартира?

— Да, но мы называем их квартирантами, — Оля замялась, осознав, что совершенно не чувствует и не понимает намерения своего клиента, — пойдемте, я Вам все покажу.

И повела его в гостиную.

Старик еще десять минут с необычайной для своих лет прытью бегал по комнате, почти что летал. Обнюхивал диван и прыгал, пытаясь дотронуться до перепонок люстры. То обнюхивал, то прыгал, будучи не в силах определиться с каким-нибудь одним делом, поэтому не мог закончить ни то, ни другое. Если у его телодвижений вообще имелась конечная логическая цель.

— Как бы вы это не называли, — он подошел к фарфоровой тарелке в рамочке на полке за диваном и достал из нагрудного кармана пиджака маленькую лупу, — но я вижу, что органика этого существа не обладает полной системностью. Почему?

Оля старалась не выдать мучившее ее чувство дискомфорта от встречи с кем-то, кто выходит за пределы ее представления о людях. Все в этом худощавом старике было как-то неправильно, не совсем совместимо между собой. Казалось, какая-то могучая воля собрала его по частям из разных людей и крепко сшила, да так, что не осталось швов.

— Простите, я не совсем понимаю...

— Я спрашиваю, милочка, что это такое. На сайте вашей компании удручающе мало подробностей, — он убрал лупу обратно в карман и осторожно вынул стеклянную раму, чтобы дотронуться до мясистого сгиба, где фарфор плавно перетекал в подвижную массу, — почему трубка в коридоре и эта тарелка срослись с тканями существа, как и картины или, допустим, паркет, а диваны, например, стоят нетронутые?

— Мы завезли их уже после трансформации Петра Наумычева.

— Ложь, милочка!

Он уткнулся носом в полотно с объемным изображением прямоугольника из обезглавленных женщин. Точнее, это был прямоугольный параллелепипед из двенадцати обычных женщин, подпираемых четырьмя гигантами.

— Тут есть система, которую я пока не могу уловить, — он обнюхал твердую, но текучую краску, — каким-то образом оно само решает, что именно сделать частью себя.

— Мы не знаем, как это работает, — Оля решила быть честной. Любопытство старика задело в ней что-то живое. Проведя здесь больше года, она вполне отдавала себе отчет в том, что никогда бы не осмелилась задавать такие вопросы. Интимная тайна новой жизни должна оставаться таковой.

— И все же, милочка, вы нашли способ сделать из этого выгоду, — покупатель посмотрел в глаза девушки и ухмыльнулся, — вы нашли способ превратить чужое горе в валюту.

— Простите, — она насупилась, — но Вы не понимаете суть нашей деятельности. Наша компания вкладывает огромные средства в реставрацию и содержание квартирантов, чтобы эта трагедия не забылась просто так, чтобы люди могли...

— Поймите, я совсем не осуждаю вас и не пытаюсь вести этический спор, вот, — старик вынул из кармана брюк дорогущий айфон последней модели, открыл какую-то вкладку и показал Оле экран.

Она прищурилась, стараясь разглядеть текст на сияющем белом полотне.

— Семь миллионов подписчиков? Вы блоггер?

Выражение лица покупателя изменилось. Он сурово сдвинул брови и засунул смартфон обратно в карман.

— Я не очень люблю это слово, — он вышел из гостиной и жестом поманил Олю за собой, — скорее, я просто люблю странные и необычные вещи. Мне нравится рассказывать о них.

Они прошли на кухню, где старик вдруг замер, уже совсем ничего не осматривая.

— Это очень плохо, — сказал он уже севшим, немного напряженным голосом.

— Почему? — страх уколол Олю вкусом скорого провала. Она живо представила, как разочарованный покупатель растворяется во тьме лестничной клетки, оставляя ее наедине с раздосадованным начальством. Шестеренки завертелись, пытаясь нащупать выход.

— Гостиная идеальна с точки зрения визуальной составляющей, а эта кухня... — старик выдержал театральную паузу. — Боюсь, ваша компания слишком ответственно подходит к политике своего бюджета.

— Но ведь это та самая кухня, на которой был Петр Наумычев-Платов... — Оля поняла, что теряется. — Он ел здесь, сидел за этим столом, именно за этим и никаким другим. Не могли же мы просто все поменять ради антуража?

— Милочка, всем плевать! — покупатель ожил, его глаза загорелись. — Нет никакого Петра и никогда не было. Для мира он ничто, в каком бы состоянии не находился, — он пнул стул, и тот с глухим чавкающим звуком ударился об паркет.

— Мне придется вложиться поверх покупки в то, чтобы сделать из этой кухни настоящее шоу, — старик развернулся и пошел в сторону спальной комнаты, но остановился посреди коридора, — подозреваю, что нет смысла продолжать осмотр.

Девушка громко сглотнула и поникла. Старик широко улыбнулся, обнажив фарфоровые виниры.

— Поймите, милочка, это контент, — он скинул халат на тумбочку в коридоре и пошел к входной двери, — его мир гораздо суровее и требовательнее вашего.

Оле хотелось остановить его, схватить за руку и сказать хоть что-нибудь, что может заставить этого странного человека остаться и передумать, но она не находила слов. Ей казалось, что он просто безумец, играющий в жизнь по своим непостижимым правилам. Замкнутая система, к которой не подобраться снаружи.

Но старик, уже открыв дверь, вдруг обернулся, посмотрел на Олю и вкрадчиво сказал:

— Знаете, я в Вас верю. Покажите мне что-то такое, о чем знаете только вы, — в его глазах промелькнуло что-то голодное и темное, — ты ведь работаешь здесь не из любви к искусству, милочка.

Стоя в спальне, она указала старику на панцирную кровать. Он сел на самый край, провел ладонью по гладкой и сухой коже матраса, прижался к ней и потерся щекой.

— Здесь...

— Внутри, — покупатель улыбался во всю ширину искусственного рта.

Девушку трясло. Она чувствовала, что ее выворачивает изнутри. Противоречивые сигналы схлестнулись, требуя от нее бежать. Кричать. Увещевать. Продавать. Плакать и просить прощения. В воздухе витали терпкие нотки успешного дела. Ей удалось подобрать верный ключ к покупателю.

— И когда я вскрою этот каркас, — он перевернулся на кровати и раскинул руки, — все узнают подлинную историю, красивую и цельную.

Пол задрожал. Ужасный грохот вонзился в барабанные перепонки, поменял местами пол и потолок. Тело старика подбросило на кровати, и он закричал, но его крик оборвался, словно кто-то поставил кассету на паузу. Перед глазами девушки повисла непроглядная и густая темнота, теплая на ощупь. В кромешном мраке что-то накренилось и Оля почувствовала, как ее за ноги уносит в беззвучную бездну, где нет сторон и ориентиров. Тьма пропустила ее через себя и выплюнула на мягкий паркет.

Темно. Битое стекло хрустит под ногами. Она попыталась приподняться, но голова закружилась так сильно, что девушка упала с четверенек обратно. Резануло осколком. Шелест. Стон половиц. Движение за спиной. Шевелились человеческие пальцы, ощупывали ее голую пятку, больно хватались и дергали из стороны в сторону в невразумительном движении. Позади закашляло, подавилось и жалобно застонало.

Девушка отползла, поднялась и посмотрела в сторону звуков. Зрение еще не привыкло к темноте, но она смогла разглядеть смутные очертания человеческой фигуры и черного дивана. Гостиная.

Вдруг зашелестело, захлопало, загоготало. Все — кругом. Перевернулось. Заморгало вспышками блеклого, высушенного света. Завыли трубы, засвистели батареи. Били тяжелым, стучали изо всех сил. Загрохотала вентиляция в туалете, протяжно заныл слив кухонной раковины. Что-то лезло внутрь.

Миг. Все замерло. Прояснились контуры фигур — невидимый свет проник в комнату и повис холодным сизым омутом на мебели гостиной. Вдоль стен стояли безмолвные люди. Они вросли спинами в узоры на обоях, словно оказались не в силах отлепить свои тела и целиком войти в наш мир. Их глаза сияли в полумраке безграничной, почти потусторонней жаждой. Так волки протяжно и тоскливо смотрят на свою добычу.

Оле хотелось закричать, чтобы сбросить эту картинку перед собой звонким криком, но из горла не выходило ничего, кроме хриплого натужного сипения. Тяжесть в атмосфере квартиры сдавила гортань.

Голос донесся из труб. Из вентиляции. Из слива на кухне. Он опоясывал и обволакивал, втискивался в сознание грубым басом, искаженным грохотом и словно провернутым через толщу земли: «МОЁ». И люди — эти ужасно неправильные люди с лишними конечностями, с плотоядной тьмой вместо лиц, — вторили ему сбивчивым и фальшивым хором. У кого-то из них не было голоса, а у кого-то было несколько голосов. Несколько языков.

Свет становился ярче, разгоняя мрак, и она смогла разглядеть за наростами тьмы их лица. Отталкивающе чужие, гротескные, до дрожи в костях уродливые, но почему-то знакомые. Посетители. Мужчины. женщины. дети. Елена Витольдовна — почти настоящая, только без лица. Оля заплакала и тихо опустилась на пол.

Там ее встретил старик. Это он дергал ее за пятку. На его лице отчетливо читались страх и какое-то ребяческое непонимание. Он хотел было встать и убежать отсюда, но что-то за спиной девушки приковало к себе его взгляд. Его страх передался ей, прошелся острыми коготками по груди и забрал с собой сердце, унося его в пятки. Она очень медленно повернулась и увидела лицо своей сестры. То самое, такое детское и злое, но покрытое полупрозрачной пленкой, с которой стекало на паркет что-то темное и вязкое.

Получеловеческие фигуры подошли ближе и потянули вместе с собой стены, сжали пространство гостиной до размеров маленькой каморки. Заголосили по очереди, вторя чему-то невидимому: «ТЕПЕРЬ МЫ БУДЕМ ВМЕСТО ВАС». Сквозь смыкавшуюся щелку прохода Оля увидела, что входная дверь затянулась слоями черного хитина, как основание панцирной кровати. Секундой позже их закуток вовсе отрезало от остальной квартиры, а люди-тени встали плотным кольцом без зазоров и замерли.

Вперед вышла, загнув кусок стены, Олина сестра. Открыла рот и развернула наружу ряды заостренных челюстей. Клыки и моляры шли вперемешку, то наслаиваясь друг на друга, то вовсе повисая в воздухе. Посреди каждого зуба красовался маленький налитый кровью глаз. Существо неловко и дисгармонично меняло тональности, выдавливая речь: «Я ХОЧУ НАПИСАТЬ НОВУЮ КАРТИНУ».

Девушку скрутило. Она постаралась дышать ровно, но пещерный ужас перестал притворяться тяжестью в гортани и легких. Он обошел ее, подкрался поближе к сердцу и стянул с себя маску. Теперь она могла четко разглядеть истинное лицо этого места. Все это время ей не давало покоя отвращение, которое большинство людей испытывало, едва попав внутрь квартиры. Но сейчас она ощущала чужеродность своей работы.

Вот о чем говорила ей учительница русского языка. Преступление против человечества. Находиться здесь по собственной воле настолько неестественно для человека, что равносильно предательству своего рода. Предательство. Перед глазами застыла чудовищная пародия на лицо сестры. Оно содрогнулось, загоготало и исторгнуло из себя липкое, давящее на разум подобие человеческой речи: «ЛЮБОЙ ДЕЛЬНЫЙ ХУДОЖНИК ПИШЕТ АД».

И вросшие в стены — а, точнее, уже в одну сплошную стену, — существа погрузились в некое подобие веселья. Одни надрывно лаяли хохотом. Другие издавали механическое «ХА». Третьи вовсе беззвучно открывали рты, вываливая наружу сдавленные гортанные вздохи, чем-то напоминавшие предсмертные стоны.

Когда все стихло, старик уже стоял на ногах в центре крохотного помещения. Он смотрел прямо в глазастые зубы черной твари. Оля поняла, что покупателя захватил азарт. В расширенных зрачках набирало оборот тихое, почти неуловимое безумие первооткрывателя.

— Так что тебе нужно? — он оглядел скрюченное кольцо потусторонних фигур и достал из кармана смартфон. Существа не отвечали, но внимательно следили за тем, как старик пристроил прямоугольник по центру журнального столика с мясистыми, закованными в старинные латы ногами-опухолями.

— Я могу начать прямую трансляцию, — старик обнажил забор виниров, но по его лицу стекал пот, — тогда тысячи людей смогут посмотреть на твою новую картину. Выставка.

Глаза на зубах живой тени ее сестры забегали по дисплею, недоверчиво пытаясь выудить смыслы из разрозненных закорючек. Во взгляде промелькнуло понимание. Глазные яблоки закатились внутрь костной ткани. «ТЫ МУСОР».

Латная нога вдруг оторвалась от паркета, подлетела высоко вверх и со всей силы рухнула на журнальный столик. Смартфон разорвало и вдавило в пол, а осколки стекла вонзились в лицо старика. Он закричал и пошатнулся, попытался вынуть крупный осколок из щеки и заметил еще один в ноге, прямо в ахилловом сухожилии. Опустившись на одно колено, израненный с ужасом заметил, как через стену в помещение втекла змеиная кровать. От ее хитинового основания расходились в стороны тонкие артерии-щупальца. Они врастали вниз и вбок, цепляясь за основание квартиры, связывая между собой всю ее экосистему.

Подлетев достаточно близко, панцирная сетка выбросила вперед пружины и пробила насквозь кожистую поверхность матраса. Черные наросты забурлили и поднялись выше, выталкивая что-то наружу. Почти бесформенное, разложившееся и покрытое грибными спорами тело протекло сквозь поверхность. В воздухе повис сладкий запах теплого человеческого мяса, бурлящего в собственном соку. По пружинам и змеиной коже на пол стекал бульон, отдающий застарелым потом и стойким смрадом человеческих выделений.

«СЛАБЫЕ СУЩЕСТВА ВСЕГДА ПЫТАЮТСЯ ОБЫГРАТЬ ЖИЗНЬ ПОКАЗНОЙ ЛОЖЬЮ».

Бас этого существа звучал как набат темной церкви посреди преисподней. От этого звука что-то в ушах болезненно защемило и треснуло. Петр Наумычев-Платов во всей своей красе казался сосредоточением боли. От его бессмертных останков по комнате растекались горячие волны бессилия и злобы, что созрели в нем за годы проклятой не-жизни в заточении.

«НА КАЖДУЮ ЛОЖЬ ЕСТЬ ОТВЕТ, ИБО ЗАБВЕНИЕ — ПОДЛИННОЕ СЕРЕБРО ТВОРЦА».

Чугунный каркас кровати скинул с себя хитин и пошел кругом, объял застывшего в ужасе старика и запер его в кокон с мощами Петра. Послышался сдавленный крик. Все стихло. Осознание своей собственной судьбы дошло до Оли с запозданием, потому что ему пришлось пробираться через голосящую толпу мыслей и образов.

Она вскочила и побежала к сестре, ободрав коленки в подлете к ее ногам. Крепко схватилась за левую ногу двумя руками.

— Пожалуйста, послушай меня, — по ее щекам стекали прозрачные полосы, — пожалуйста, Поля, послушай меня.

«МЫ СЛУШАЕМ, ЛГУНЬЯ».

Теперь неровный хор голосов перекликался с басом Петра Наумычева. Сознание девушки помутилось. Она ухватилась за единственный знакомый образ и почти в самом деле поверила, что перед ней ее сестра.

— Нет, нет, слушай, я никогда не врала тебе, я только хотела как лучше.

«ПОЭТОМУ ТЫ СБЕЖАЛА ИЗ ДОМА, ОСТАВИВ МЕНЯ НАЕДИНЕ С МАТЕРЬЮ».

— Я хотела вытащить тебя, но для этого нужны были деньги, понимаешь? Я работала, чтобы позволить нам собственное жилье, хорошее лечение для тебя, полноценную жизнь...

«ВСЁ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЛА — СПАЛА С БОГАТЫМИ МУЖИКАМИ И ВЛЕЗАЛА В ДОЛГИ. НЕУЖЕЛИ В ТВОИХ ВОСПОМИНАНИЯХ ОБО МНЕ ЕСТЬ ЧТО-ТО, КРОМЕ ПРЕЗРЕНИЯ?».

— Что ты говоришь, откуда ты… — у Оли перехватило дыхание, твердый ком болезненно сдавил горло.

«А ТЕПЕРЬ ТЫ РЕШИЛА ПРОДАТЬ МЕНЯ ПЕРВОМУ ВСТРЕЧНОМУ. ПОСЛЕ ВСЕГО ТЕПЛА, ЧТО Я ТЕБЕ ПОДАРИЛ».

Ее зрачки расширились. Она отпустила ногу того, что притворялось ее сестрой. Хотелось ползти, забиться в щель и исчезнуть, но тело отказалось слушаться. Девушка замерла. Холодный свет потускнел. Исчез. Вновь тьма.

«СКОРО МОИ ДЕТИ ЗАМЕНЯТ СОБОЙ ВСЕХ, КТО КОГДА-ЛИБО ЗНАЛ ТЕБЯ. ПРОЩАЙ, ЛГУНЬЯ».

Что-то склизкое схватило Олю за руки и потащило, кинуло в круговорот теней и острых углов. Садануло под колено. Кровь. Казалось, ее забросили в чулан. Но она знала — здесь нет никаких чуланов. Тесно. Мысль прошила ее лоб холодным потом, и рубашка моментально прилипла к телу. Она поняла. Ее замуровало заживо.

Она поскреблась ногтями, как заложный покойник, жаждущий выбраться из гроба и испить человеческой крови. Только ей была нужна не кровь. Она просто хотела увидеть свет. Самый обычный искусственный свет бетонных прерий, подальше от этой омерзительной квартиры. Что-то в ней надломилось и пошло трещинами. Девушка наконец поняла, что все это время какое-то страшное наваждение удерживало ее здесь, на этой странной и бесперспективной работе. Нечто, что стало единым с этими стенами, внушило ей все эти мысли, все эти чувства.

Сейчас же осталось единственное ощущение. Почти детская надежда на то, что ее сбережет. Что она, несмотря ни на что, сделала все правильно, и теперь тлетворный ужас будет вынужден пройти мимо. Так было всегда. С детства ей казалось, что стань ты ничем, обратись песчинкой, как предмет твоего страха станет бессильным. Иссякнет. Это тайное знание не раз спасало ее от матери. Оля вжалась в угол и постаралась дышать совсем тихо. Прижала ладони к носу, чтобы следить за дыханием. Не шевелилась. Медленно погружалась в пучину отсутствия, воображая, что становится маленькая-маленькая, как мышка, до которой никому нет дела. Так она сидела несколько минут, пытаясь преодолеть барьер чужеродного взгляда. Такого мутного. Застывшего прямо на ней... Не получилось.

Бетонная утроба поджала ее ноги, надавила на затылок. Ужас не успел охватить ее, потому что тяжелое и липкое надавило на ребра с обеих сторон, скрутило легкие спиралью и вбило внутрь себя. Задыхаясь и глотая слезы, она прошептала затухающим голосом: «Я люблю тебя». В последние секунды перед забвением Оля впервые за долгое время почувствовала себя живой.