Барон Пустошей

Глава 1 — Наследство

Знаете, я тут подумал…, а ведь если бы мне кто-то сказал месяц назад, что я буду сидеть на лавке у дедова дома, пить чай с мятой и вспоминать, как тонул в этой же речке, где в детстве плавать учился — я бы покрутил пальцем у виска и пошел дальше. Потому что в моей жизни вообще не было места всякой чертовщине. Учёба в колледже, подработки по вечерам во «Вкусно и точка» или в простонародье ВкусОчка, вечно пустой кошелек и планы на будущее, которые умещались в одну фразу: «лишь бы выжить и не сдохнуть с голоду». В общем, всё как у людей.

Меня Максимом звать, Макс, если по-простому да для своих. Мне только стукнуло двадцать, и я, можно сказать, только выдохнул после колледжа. Повар-кондитер, мать его. Звучит гордо, да? На деле — диплом почти кармане, а впереди полная неопределённость. Жил в городе-миллионнике, в съёмной однушке на окраине, которую делил с таким же бедолагой Коляном. Учился четыре года, подрабатывал где придётся: то в пиццерии, то в пекарне ночные смены. Деньги считал до копейки. Если бы не дед... Дед, реально выручал. Не то чтобы он присылал толстые пачки, но регулярно, раз в месяц, капало на карту от трёх до пяти. Писал всегда одно и то же: «Внучок, держи на еду, не живи впроголодь. У меня тут своё, с огорода, мне много не надо». Я отнекивался, говорил, что сам справлюсь, но деньги брал, конечно, поскольку обижать и ссориться с ним совершенно не хотелось.

И вот ровно за неделю до того, как я должен был забрать диплом и нормально отметить это дело с ребятами, звонит телефон.

В тот момент я как раз валялся на диване после смены, листал ленту в смартфоне и тупил, отмокая по полной программе после насыщенного дня. День был обычный, серый, за окном моросил дождь. При звонке высветился незнакомый номер, но с кодом области тамошней, где деревня деда, Хохловка называется. Я тогда ещё подумал: «О, дед решил по сотовому позвонить? Обычно же всегда на домашний звонил», а у самого внутри всё равно что-то предательски ёкнуло. Вот бывает такое неприятное чувство, когда ещё не знаешь, что случилось, но уже всё либо понял либо смутно догадываешься.

Я взял трубку.

— Алло?

— Максим? — голос женский, незнакомый, усталый такой, с хрипотцой. — Это из Хохловской участковой больницы беспокоят, здравствуйте.

У меня сердце пропустило удар. Я соскочил с дивана, ох и не к добру это, не к добру...

— Да, это я. Слушаю.

— Максим, вы только не волнуйтесь, — а сама молчит секунду, и в этой паузе я уже всё прочитал. — Вы же внук Смирнова Николая Петровича, правильно?

— Да. — голос сел, пришлось откашляться. — Да, его, а что случилось-то? Он в порядке?

— Максим, держитесь... — она вздохнула, тяжело так, по-бабьи. — Дедушка ваш сегодня утром... скончался. Скорая приехала быстро, но не успели откачать, сердце остановилось раньше, извините. Соболезную вам.

Я молчал, просто молчал и смотрел в стену. В голове — пустота. Ни одной мысли... что ни говори, но родного деда я любил сильно.

— Максим? Вы здесь? — спросила женщина.

— Да... — выдавил я. — Я здесь. Когда... когда можно приехать? За документами? И за ним?

— Приезжайте завтра, сегодня уже поздно. В морг его определили, все бумаги подготовим. Вы только держитесь, ладно?

— Спасибо, — сказал я автоматом и сбросил трубку.

Даже и вспомнить не могу, сколько так просидел. Мир вокруг как будто выключили из розетки. Дед — это всё, что у меня было из семьи. Родители разбились, когда мне пять было, я толком их и не помню, мать, отец — только на фотографиях. Дед меня и поднял. В смысле, официально я жил у тётки со стороны матери, но она вечно пропадала на вахтах, а всё лето и почти все каникулы я торчал в Хохловке. Дед учил меня рыбу ловить, гвозди забивать, картошку сажать. И пирожки с капустой печь, между прочим. Он говорил: «Мужик должен уметь всё, Макс. Даже стряпать. Бабы будут любить, а жрать будет что». Дед вообще был простой, без понтов. Работал всю жизнь трактористом, потом на пенсии хозяйство вёл. И сердце... я знал, что у него побаливало. Таблетки пил, но к врачам идти — ни в какую. «В больнице только хуже станет, залечат», — это его коронное.

Дальше была какая-то муть. Я позвонил Коляну, сказал, что дед умер и мне необходимо уехать. Он пытался что-то сказать, поддержать, но я не слушал. Собрал рюкзак, билеты на электричку, автобус. Всё как в тумане.

Деревня встретила меня тишиной и запахом пыли. Автобус высадил на остановке у въезда, и я пошел пешком. Дорогу знал с закрытыми глазами. Дом деда стоял такой же, как всегда: бревенчатый, с резными наличниками, которые он сам вырезал, с покосившимся забором, который он всё собирался починить. Зашел во двор — и как будто оглох. Раньше тут всегда кто-то был: то куры кудахчут, то дед в сарае возится, то радио в доме играет. А сейчас — ни звука. Тишина, только мухи жужжат.

В доме пахло дедом: табаком, старым деревом, мятой, которую он сушил под потолком. На столе в кухне так и стояла его кружка, недопитый чай. Я постоял, посмотрел на всё это и пошел в сельсовет, потом в больницу за документами. Там всё оформили быстро, бумаги дали, справку о смерти. В морг я не пошел — не смог. Попросил, чтобы уже в гробу привезли, для похорон.

Похороны были недолгие. Деревенские собрались, человек десять стариков и старух, соседи. Гроб закрыли, отпели в маленькой церквушке на въезде, закопали на местном кладбище. Я стоял и смотрел, как гроб опускают в яму, и думал: «Вот и всё, Макс. Остался ты один. Совсем один». Чувство было такое, будто внутри что-то оборвалось и повисло, похоже это и называется опустошением.

После поминок, уже ближе к вечеру, ко мне подошла тётя Зина, соседка деда. Она и поминки организовала, и вообще взяла всё на себя, за что я ей был реально благодарен, потому что в этих ритуалах вообще не шарю. Бабка она шустрая, лет семидесяти, но ещё крепкая, с быстрыми глазами и вечно в цветастом платке.

— Максимка, — позвала она тихонько, тронув за плечо. — Пойдём-ка со мной на минутку, дело есть.

Мы вышли из дома, где сидели поминальные, на крыльцо. Вечер был тёплый, тихий, пахло травой и самоварным дымом.

— Ты это, держись, ладно? — сказала она, глядя на меня с жалостью. — Дед твой хороший мужик был, царствие ему небесное. Мы с ним сколько лет рядом прожили, он всегда помогал, если что. И ты теперь не стесняйся, заходи, если надо.

— Спасибо, тёть Зин, — кивнул я. — Вы и так уже столько всего сделали. Я даже не знаю, как благодарить.

— Да брось ты, — махнула она рукой. — Это ж не чужой человек, соседи всё-таки. Ты вот что... — она оглянулась, будто проверяла, не подслушивает ли кто, и полезла в большую хозяйственную сумку, которую всегда с собой таскала. — Дед тебе наследство оставил, велел передать, если что.

Она протянула мне старую, потрепанную коробку из-под обуви. «Прощай молодость» называлась, смешно, если подумать.

— Вот, Максимка, это тебе дед оставил. Сказал, если что — отдай внуку. Тут бумаги на дом и на землю, и ещё кое-что.

Я взял коробку и открыл. Сверху лежали документы: паспорт на дом, свидетельство на наследство, какие-то старые квитанции, сберкнижка, наверное, с копейками. А под ними, в отдельном пакетике из бархатной тряпочки — кольцо.

Которое сразу же и узнал, ведь дед носил его сколько я себя помню, никогда не снимал. Кольцо было из темного металла, похожего на старое серебро, с мутным камнем. Не драгоценный камень, а какой-то... непонятный. То ли янтарь старый, то ли сердолик, но весь в глубине, с какими-то прожилками, и внутри будто огонёк теплится. Дед говорил, что это семейное, от его деда, и что оно удачу приносит. Я, если честно, никогда в это не верил. Просто старая вещь, и всё. Но когда взял его в руки, оно показалось каким-то... тёплым, что ли. Не от руки, а само по себе.

— Красивое, — сказал я, разглядывая камень.

— Оно старое, — кивнула тётя Зина. — Дед говорил, ещё от прадеда пошло. Всю войну с ним прошли, говорят. Ты носи, милок, дед бы хотел. Он тебя очень любил, всегда говорил: «Максимка у меня единственный наследник, всё ему оставлю».

Я посмотрел на кольцо, потом на тётю Зину.

— А почему он его не носил последнее время? — спросил я. — Я, помню, всегда на руке у него видел, а в этот приезд, когда хоронили, уже не было.

Тётя Зина вздохнула, поправила платок.

— Снял, говорит, недели за две до того. Сказал: «Зина, чтой-то оно жечься стало, палец как огнём обжигает. Дай-ка я его сниму, пока не поздно». Я ещё удивилась, думала, может, аллергия какая. А он посмеялся: «Какая, говорит, аллергия, это кровь, говорит, моя его чует. Пора, говорит, внуку передавать». Я тогда не придала значения, думала, стариковские причуды. А теперь вот... — она развела руками. — Как знал, выходит.

Мурашки у меня по спине побежали. Я посмотрел на кольцо, на тёмный металл, на мутный камень. Чушь какая-то, подумал я. Просто совпадение. Старики всегда чувствуют, когда конец близко.

— Ладно, тёть Зин, спасибо большое, — сказал я, надел кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село как влитое, будто меня и ждало. — Вы правда очень помогли. Я, может, завтра ещё зайду, спрошу, если что?

— Заходи, конечно, — улыбнулась она. — Я всегда дома. И ты это... не кисни. Жизнь продолжается. Дед бы не хотел, чтоб ты тут скис.

— Постараюсь, — пообещал я.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я метался по дому, пытался прибраться, разобрать вещи, но руки не слушались. Просто сидел на крыльце, смотрел на закат, слушал тишину. В городе меня ждала работа, Колян, съемная квартира, но уезжать не хотелось. Да и некуда было, по сути, торопиться. Отпуск у меня был, я просто позвонил в пекарню, сказал, что умер дед, взял две недели за свой счёт. Нормально отнеслись.

Через пару дней я как-то отошёл. Начал потихоньку разбирать вещи, выкидывать хлам, мыть окна. Дом большой, работы много. Тётя Зина заходила пару раз, приносила еду: то суп, то пирожки, то молоко парное. Мы сидели на крыльце, болтали. Она рассказывала про деда, про то, как он молодым был, как за бабкой моей ухаживал, как потом война, работа, жизнь. Я слушал и как будто заново узнавал родного человека.

Лето стояло — зверское. Июль, солнце печёт так, что асфальт плавится, даже в деревне, где вроде трава и тень, дышать нечем. Я сидел в доме, все окна открыты, сквозняк, но духота висит. Вентилятор старый, дедов, гоняет горячий воздух по кругу. И тут я вспомнил про речку.

А речка у нас — ну, ручей, по сути. Но есть одно место, где дед в молодости запруду сделал, и получился омут метра три глубиной. Там и мостки старые, с которых мы с пацанами прыгали. И всё это буквально в пятидесяти метрах от дома, за огородами спуститься. В детстве я там каждое лето пропадал, пока дед не загонял домой. Вода в ней холоднющая, даже в самую жару, потому что ключи бьют со дна. И меня как прорвало.

«А пойду-ка я искупнусь, как в старые добрые», — прокрутил мыслишку в голове.

Затем вновь и детство своё вспомнил, от чего так стало тепло на душе. Решено. Переоделся в шорты, майку снял, пошёл пешком. Тропинка знакомая до мурашек, ноги сами несут.

Речка блестит на солнце, ослепительно прямо. Вода тёмная, но чистая, дна не видно, но она манит этой своей прохладой. Мостки старые, доски местами подгнили, но дед их подновлял каждую весну, так что стоять можно. Я постоял на краю, разбежался и сиганул «солдатиком» вниз.

В полёте успел подумать: «Хорошо-то как...».

А в следующую секунду мир схлопнулся.

Вода ударила по телу, обожгла холодом, хотя вроде бы должна была освежить. Я ушел на глубину, открыл глаза — муть зелёная, пузырьки вокруг. И тут, как обухом по ногам, резкая, дикая боль. Судорога. Сначала свело икроножную на правой ноге, каменным узлом. Я даже дернуться не успел, как следом свело левую. Обе ноги — как деревянные, не шевельнуть, только боль раздирающая. Я попытался грести руками, выплыть, но тело потяжелело, как будто к ногам гири привязали.

Я начал задыхаться. Воды нахлебался сразу, кашель пошел, но выдохнуть не мог, только пузыри. Паника накрыла с головой похуже воды. Я дергался, бил руками по воде, пытался крикнуть — в ответ только бульканье. Сознание работало чётко, до ужаса чётко. Я видел, как от меня уходит свет, видел, как пузыри поднимаются вверх, к солнцу, которое пляшет на поверхности. И понимал: это всё. Сейчас я утону. В дедовой речке, где в детстве плавать учился. Какой-то дикий, нелепый абсурд.

Силы кончились быстро. Руки перестали слушаться, я обмяк и начал медленно погружаться глубже, в темноту. И в этот момент, на грани, когда лёгкие уже горели огнём, а в голове помутилось, я почувствовал жжение на пальце.

Там, где было кольцо.

Оно обожгло кожу, резко, будто раскалённое. И в ту же секунду — вспышка. Не света, а какого-то... понимания. Время будто остановилось. Я висел в толще воды, но вода исчезла. Вокруг была бесконечная чернота, и в этой черноте, прямо передо мной, висело оно. Кольцо. Огромное, светящееся янтарным светом изнутри, как врата в другое измерение. И камень в нём пульсировал, как сердце.

А потом зазвучал голос и не в ушах, а прямо в голове, спокойный, безэмоциональный, но с какими-то странными, тёплыми нотками, которые напомнили мне... деда.

«Кровь рода прерваться не должна. Активация носителя... произошла успешно. Статус: жив. Угроза: критическая. Инициирую экстренный перенос в безопасную точку привязки. Добро пожаловать в Сеть Перепутий, Пользователь Кольца».

И темнота взорвалась.

Открыв глаза я заорал. Заорал дико, хрипло, выплёвывая воду. Я лежал на деревянном полу, лицом вниз, а вокруг была темнота, пахнущая деревом и мятой. Я перевернулся на спину, хватая ртом воздух, и уставился в потолок. В потолок дедова дома. Лампа под потолком тускло горела, за окном было темно.

Я был мокрый с головы до ног. Вода текла с волос, с шорт, на полу растеклась лужа. Вся одежда прилипла к телу, в лёгких хрипело, горло драло, но это значит, что жив. Я был жив и лежал на полу в доме деда, хотя только что тонул в речке. Как?

Резко подскочил и сел, меня вырвало водой. Потом ещё раз. Руки тряслись, зубы стучали крупной дрожью, хотя в доме было тепло. Я поднёс руку к лицу, чтобы вытереть рот, и замер. Кольца на пальце не было. На безымянном пальце осталась только тонкая красная полоска — след от ожога.

А потом я закрыл глаза, чтобы перевести дух, и мир снова перевернулся. Потому что перед глазами, прямо на внутренней стороне век, вспыхнули буквы. Они горели тёплым янтарным светом, складываясь в слова на древний манер, но я почему-то понимал их без труда:

КОЛЬЦО ПЕРЕПУТЬЯ
Род: Смирновы
Статус: Активировано
Носитель: Максим Смирнов
Здоровье: Стабильно (шок, легкая гипотермия)
Точка привязки: Родовое гнездо (деревня Хохловка, родной мир)

Инвентарь: 0.0/10.0 куб. м

Доступные миры:
1. Родной мир (Земля, 2036)
2. Неизвестный мир (экстренное сохранение координат)

Я открыл глаза. Всё исчезло. Только потолок и тусклая лампа. Закрыл — снова эти светящиеся руны. Вновь открыл и закрыл несколько раз, надеясь, что это галлюцинация от утопления. Но буквы были чёткими, ровными, как на мониторе. А в углу зрения, когда смотрел в темноту, пульсировала маленькая иконка — точная копия дедова кольца.

Сидя на полу, мокрый, дрожащий, сжимая голову руками, я пытался понять: сошел ли с ума окончательно от потери родственника или это всё на самом деле?