Барыня-старьевщица. Усадьба с памятью

Осознав, что постепенно просыпаюсь, я повернулась на бок и попыталась забросить ногу на одеяло. Не найдя его край, прекратила попытки и потянулась.

Вчера до самой ночи планировала программу экскурсии по новой выставке в музее. Помню, голова очень сильно болела, но выставка… уже сегодня! Сколько сейчас времени?!

Я испуганно распахнула глаза и начала шарить руками вокруг подушки в поисках телефона. Найти его никак не удавалось, а яркий свет из окна слепил глаза. Значит, точно проспала.

Да где эта мерзкая железка? Когда не надо вечно звенит, а когда надо – не найти. Я же точно заряжала его вчера вечером, почему будильник не сработал?

Когда свет наконец перестал мешать и я увидела кровать, замерла и отдернула руки. Постельное точно было не моим: никогда в жизни не купила бы себе белое – слишком напоминает больничную палату.

Да и большая подушка с кружевами тоже не моя. Я на ортопедической уже лет пять спала: иногда это помогало просыпаться без боли в висках и шее. Но эта… я протянула руку и пощупала, чтобы подтвердить подозрения. Точно, перьевая. И ткань белья плотная, наощупь на натуральную похожа. Хлопок? Перкаль? Бязь? Да черт ее знает, но точно не привычная мне синтетика с бежевыми асимметричными ромбиками.

Я точно не дома. Может, все-таки в больнице? Недаром ведь простыни белые.

Собравшись с силами, подняла глаза и осмотрелась. Комната, будто сошедшая с иллюстрации в учебнике по истории России, поплыла перед глазами, и я рухнула обратно на подушку. Уже с нее продолжала осматривать помещение.

Сначала взгляд зацепился за камин – в юности я всегда мечтала, что в моем доме обязательно будет камин, но в городской квартире настоящий обустроить невозможно, а заменять пошлыми электрическими аналогами не хотелось. Потом – за потрепанные кресла с зеленой обивкой, царапинами и облезлым лаком на изящной резьбе дерева. Не менее потрепанный жизнью комод с зеркалом на нем и композицией из картин вокруг, которые из-за головокружения и тошноты я толком не разглядела.

Стены покрывали светло-зеленые обои в темную полоску. Хотя нет, не обои: рядом с кроватью висел оторванный клок, и на бумагу он не походил. С трудом приподнявшись на локте, я коснулась стены над кроватью. Точно: ткань.

Я что, уснула прямо в музее? У нас конечно есть экспозиция, которая так и называется – “барская опочивальня” – но она выглядит совершенно иначе. Хотя похоже, конечно. Но разумеется мне бы даже в пьяном бреду в голову не пришло взбираться на кровать, которая в сущности и была главным экспонатом, а заодно единственным действительно старым предметом в той части выставки.

Так где же я?

Оглядевшись еще раз, заметила под стулом у кровати веер. Почему-то захотелось взять его, будто он мог ответить на все мои вопросы. И хоть я понимала, что этот предмет ничем мне не поможет, все равно потянулась за ним.

Кровать оказалась неразумно высокой. Или я ростом не вышла? В любом случае, пришлось упереться рукой в ковер, чтобы подцепить рейку веера пальцами.

Именно в тот момент, когда я тянулась под стул, дверь скрипнула и отворилась. Я повернула голову. Сначала увидела длинный подол коричневой юбки. Побежала взглядом вверх, по затянутой в корсет талии, аккуратно сложенным у живота рукам в тонких перчатках, тощей морщинистой шее, прикрытой кружевным воротником платья, и наконец худому лицу старухи с орлиным носом, цепким взглядом прищуренных глаз и идеальной осанкой.

– Александра Константиновна, немедленно вернитесь в постель! – потребовала тощая и прямая как жердь женщина таким капитанским тоном, что захотелось вытянуться по струнке и крикнуть “Есть!”.

Но мне уже не пять лет, окрики от самоуверенных бабок меня не впечатляют. В сущности, я сама лет через десять уже стану как такая бабка, куда там этой карге меня перекричать?

Так что я взяла веер и неторопливо – даже если бы и хотела поспешить, головокружение не позволит – вернулась на подушки. Женщина… откуда-то я знала, что зовут ее Глафира Никитична – молча наблюдала за моими потугами, поджав губы.

Как только я снова оказалась на кровати, она протянула мне конверт с письмом. Я растерянно взяла, все еще совершенно не понимая, что происходит.

– Где я? – не самый умный вопрос, но надо же с чего-то начать прояснять свое положение.

– Как и прежде, в имении батюшки вашего, в вашей опочивальне, – так, будто вопрос показался ей совершенно нормальным, ответила… горничная? Нет, старовата. Гувернантка? Но зачем замужней даме гувернантка? Компаньонка? Да, скорее всего.

Так, стоп. Супруга?

Нет, ну это уже ни в какие рамки. Ладно еще антураж XIX века, к нему я за годы работы в музее привыкла. Внезапное головокружение тоже не новость – со здоровьем в последнее время появились проблемы. Но муж?!

В каком же беспамятстве я была, чтобы выскочить замуж и даже не запомнить, когда и за кого?

– Письмо от него, – компаньонка кивнула на конверт, который я по-прежнему держала в руках.

– А что вчера случилось? – держа бумагу так аккуратно, будто она могла прожечь мне пальцы, продолжила расспрашивать я.

– Не помните? – Глафира Никитична вздернула брови, но тут же снова приобрела такой вид, будто мои вопросы совершенно нормальны.

Я помотала головой. И тут же дернулась, когда перед глазами мелькнула волнистая прядь длинных светлых волос.

Я уже лет пятнадцать носила исключительно строгие короткие стрижки – с ними удобнее, да и косы плести в моем возрасте уже как-то несолидно.

Взяла прядь, накрутила на палец, рассматривая необычный цвет. Вроде бы пепельно-русые, как мои, но встречаются и светлые полосы. Как мелирование, только контраст мягче. Да и палец какой-то незнакомый: длинный, тоненький, ногти коротко подстрижены и ни намека на маникюр.

Непорядок! Я на выходных специально сделала себе роскошные ногти: мягкий квадрат, густой бордовый цвет, как раз подойдет к костюму, в котором я планировала вести экскурсии. Получается, три часа в кабинете мастерицы и деньги – на ветер.

Пока я металась, рассматривая то волосы, то совсем молоденькие руки, компаньонка вздохнула, села на край кровати и поправила одеяло. Оно сползло, потому что я уже не лежала, а почти сидела.

– Может и к лучшему, что не помните, – пробормотала она.

– Нет, не к лучшему. Расскажи, – потребовала я, заранее предчувствуя, что информация мне может не понравиться.

Глафира Никитична снова поджала губы. В такие моменты она становилась похожей на строгую гувернантку, и что-то внутри привычно замирало, будто в ожидании отповеди. Которой не последовало.

– Вчера вы письмо получили, без подписи. Прочти его и в огонь бросили. Потом схватились за нож, мебель испортили и ткань на стенах, а потом… – компаньонка говорила все это так привычно, будто я каждый день выкидывала похожие фокусы. – Потом к пруду побежали. Благо Аким, дворник наш, рыбачить вечером пошел. Увидел вас и на берег вытащил.

Как она изящно сказала, что я чуть не утонула. Или чуть не утопилась?

Я напряглась в попытках вспомнить, что произошло, но перед глазами стоял только план экскурсии и таблицы с подсчетами количества воды, дешевого чая в пакетиках, печенья и еще какой-то мелкой дребедени, которую мы предусмотрели для гостей.

– Вы отдохните, Александра Константиновна, а я пока на кухню схожу, велю вам завтрак подать, – компаньонка еще раз поправила одеяло, и этот заботливый жест совсем не вязался с ее общим строгим и требовательным видом, а потом оставила меня наедине с письмом, которое уже буквально жгло пальцы.

Я опустила взгляд на конверт. Подписанный, само собой: мужу, который пишет жене, нет смысла скрываться. Значит, то письмо, которое я читала вчера, не от супруга и не от других родственников: они бы тоже не стали сохранять инкогнито.

Черт, да о чем я думаю вообще? Все происходящее – какой-то бред, но почему оно кажется мне таким реальным и привычным? Как будто я уже несколько лет живу в этом поместье, каждый день вижу Глафиру Никитичну, изредка получаю вот такие письма и каждый раз при виде конверта с маркой из Греции сердце замирает, будто сейчас мне придется не послание от супруга читать, а есть живую жабу.

Отложив конверт, я решительно поднялась на ноги, но тут же начался очередной приступ головокружения. Я успела лишь заметить цветущий весенний сад за окном, прежде чем пришлось снова опуститься на кровать.

Я постепенно начала понимать, что произошло, хоть и отказывалась в это верить. Хотелось бы объяснить происходящее галлюцинацией, но я довольно часто прежде видела яркие, иногда даже осознанные сны, и ни один из них не мог похвастаться такой детализацией. Ни в одном я не могла почувствовать ни плотной ткани под рукой, ни гладких реек веера, ни увидеть мелких царапин на мебели, и уж точно не испытывала головокружения.

Это значит, что я попала. Как героини тех книг, которые я в последнее время читала.

Забавно было погружаться в мир, который описывали талантливые авторы с удивительной заботой об исторических деталях: одежде, еде, обстановке и быте дворянских квартир и домов. Перед сном воображать и себя хозяйкой такого вот поместья, да еще и при красавце-муже, которому не прочь и детей родить. Но одно дело – книжки, и совсем другое – все это.

Я снова покосилась на поцарапанную мебель, на клок тканевых обоев, на порванный веер, который отложила, чтобы взять письмо. По коже пробежали мурашки, я попыталась глубоко вдохнуть ,и легкие начало жечь.

Кажется, компаньонка не лгала – я в самом деле утонул. Вернее, Александра Константиновна утонула. А я? Что случилось со мной? Давление все-таки доконало и я умерла прямо в кабинете музея?

Эта мысль должна была опечалить, но я почему-то рассмеялась. Всегда жалела, что в египетском зале нет ни одной мумии. Теперь есть, хоть и не в египетском зале. Я за последнее время покрылась морщинами не по годам, да и кожа пожелтела. Заверни в бинты, положив саркофаг – никто и не заподозрит, что новодел.

Я посмотрела в сторону зеркала на комоде: все же любопытно узнать, как я теперь выгляжу. Но вставать еще раз не решилась: вдруг грохнусь посреди комнаты, разобью голову и помру второй раз, едва ожив?

Что ж, раз подняться не могу, значит буду делать то, что в моих силах: ждать еду и читать письмо.

Стоило вспомнить о нем, в груди что-то содрогнулось. Страх казался чужим, но ощущала я его во всех подробностях: он липким холодом жабьих лап сдавливал грудь.

Да что там, в этом письме, в конце концов?!