БАСИАТ

«Он теплом поселится в очаг,

И в груди, вдруг, станет так спокойно,

Ты ему навстречу сделай шаг,

Чтобы жить, впоследствии, достойно».

В ушах стоял ровный, тонкий писк — без ритма, без перепадов. Болело всё. Тело ощущалось чужим — тяжёлым и пустым, словно его долго били, а потом бросили.

Это был вязкий кошмар: ты уже не спишь, но и не проснулся. Сознание застряло между.

Сквозь писк начали проступать голоса. Сначала глухие, как сквозь воду. Я прислушался. Писк стихал. Голоса становились чётче. И тут я узнал речь — нашу, балкарскую. Но чище, старее. Такой речи я никогда не слышал — и всё равно это была моя речь.

Женский голос. Будто знакомый. Мысль вспыхнула и оборвалась. Село у бабушки? Чушь. Бабушки нет уже тридцать лет.

Злило, что не проснуться. Словно что-то липкое держит, не отпускает.

Я напрягся. Из груди вырвался хриплый выдох. Что-то сдвинулось — реальность рванулась навстречу.

Я открыл глаза — и зажмурился. Свет ударил больно.

— Сынок! — голос совсем рядом. — Сынок мой... ягнёнок мой... Слава Тейри, ты очнулся!

Тейри? Мысль мелькнула и исчезла.

Я снова открыл глаза — медленнее. Свет резал, но терпимо. Перед глазами плыло, потом проступили очертания.

Я лежал в доме из дикого камня. Низкий, сплошной потолок без щелей. Тяжёлые балки. В центре — очаг, закопчённый, с котлом на цепи. Вокруг — мешки, связки трав, деревянная утварь. Дом стоял на склоне — крыша одного дома служила двором для другого. Так здесь строили всегда.

Рядом сидела молодая женщина. Обветренное лицо, большие голубые глаза. Смотрела так, будто боялась отвести взгляд.

Мама... Таубийче.

Стоп. Мою мать зовут Танзиля.

Она что-то говорила, тревожно. Я слушал вполуха. Мысли вязли.

Я попробовал пошевелиться. Рука дёрнулась. Я взглянул на неё — и похолодел. Тонкие, детские пальцы, чистая кожа. Мои руки, за шестьдесят один год, были другими: в мозолях от молота, со сбитыми костяшками — память о молодости, о борьбе, об Афгане. А это — чужое.

— Тихо, — она положила ладонь мне на плечо. — Лежи.

Её руки пахли дымом и хлебом — родной запах, из детства.

Я закрыл глаза. Мысли возвращались обрывками:

Это мой дом. Это моя мать. И это... не моя жизнь.

Дверь распахнулась внутрь — со скрипом, тяжело. Шаги. Потом глухой стук — вошедший задвинул засов. Я не сразу понял, что это: сабля в деревянных ножнах легла поперёк двери, на железные упоры.

— Ну что? — мужской голос.

— Очнулся. Слава Тейри...

Опять это слово. Знакомое. Старое. Из разговоров стариков.

Мужчина двинулся по комнате. Бурку снял у входа, повесил на колышек. Папаху снял медленно, двумя руками — под ней тёмно-русые волосы, заплетённые в косу на затылке. Поставил на полку рядом. Встал у очага. На поясе длинный нож.

Голова ныла. Во рту сухо.

— Воды, — сказал я.

Голос вышел тонкий. Детский. Не мой.

До меня дошло: что-то серьёзное. Дыхание участилось.

— Воды, — повторил тише.

Женщина поднялась. Звякнула посуда. Кто-то выдохнул.

— Сейчас, сынок.

Сынок. Слово отозвалось толчком: отрицание и согласие. Я — её сын. Но у меня есть моя мать, пожилая. А эта молодая — тоже моя мать. Господи... что происходит?

Краешек чаши коснулся губ. Глиняная, тёплая, шершавая. Руки дрожали, она придерживала чашу.

Вода была холодной, с привкусом камня и снега — настоящая горная, вкус детства.

С первым глотком мир перестал плыть. Я пил жадно.

Открыл глаза.

Стоявший у очага мужчина — высокий, широкоплечий, с аккуратной бородой и тяжёлым взглядом смотрел молча. Взгляд сурового горца-отца.

Акбулат. Имя возникло само, и вместе с ним пришли чужие картинки памяти. Это мой отец... От этого внутри всё сжалось.

— Говорит, — сказал он негромко. — Значит, вернулся.

Он сделал короткий жест — перекрестился?

У меня внутри всё оборвалось. Мой отец — мусульманин. Я знал это точно. А этот человек передо мной — тоже мой отец. И он крестится.

Сознание двоилось. Картинка дрожала, расплывалась. И снова — писк.

Я зажал уши и, не выдержав боли, запрокинул голову. Тело выгнулось. Из горла вырвался чужой крик. Боль ударила изнутри — так было только раз, в Афгане.

— Сынок, сынок! — голос женщины прорвался сквозь шум. — Тихо!

Её руки прижимали меня к лежанке. Тёплые. Родные...

Писк стихал. Судорога отпускала. Я тяжело дышал, чувствуя, как чужое тело подчиняется.

Я закрыл глаза. В темноте пришло понимание: это не сон. Я здесь.

Реальность дрогнула, стала двойной — и с щелчком схлопнулась.

«Аллах всемогущ», — успел подумать я и провалился в темноту.