Баст и Ан

Тишина в квартире была не пустой, а насыщенной, густой, как застывший мед. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, был полон кружащихся пылинок, каждая из которых казалась Бастет отдельной, медлительной вселенной. Она лежала на спинке дивана, вытянувшись в струнку, и наблюдала за ними. Ее черная шерсть отливала синевой там, где касалась света, а глаза, полуприкрытые, были цвета зеленого льда и древнего малахита.

Внутри нее все время звучала музыка. Тихое, едва уловимое мурлыканье, вибрация которой гармонировала с миром. Оно успокаивало Марию, когда та ворочалась ночью, заставляло буйно цвести орхидею на подоконнике, а пыль — лениво оседать на свои места. Это был остаток ее силы. Божества Дома. Без храмов, без жрецов, без даров. Просто мурлыканье.

Она помнила все. Запах кипарисовых рощ у ее святилища в Бубастисе. Ощущение теплого камня под лапами, когда она, в своем истинном облике, принимала поклонение тысяч людей. Сладковатый дым благовоний, пение и треск систров. Теперь вместо систров был тихий скрежет клавиатуры Марии, а вместо дыма — аромат латте с корицей.

Падение, — подумала она не в первый раз, переворачиваясь на спину и позволяя солнцу греть свой бархатный живот. Но довольно мягкое.

И в этот момент музыка остановилась.

Не внешняя, а внутренняя. Ее мурлыканье оборвалось само собой, как будто кто-то перерезал струну. Пылинки в луче света замерли, застыв в воздухе. Тиканье часов на кухне стало глухим и далеким, будто доносилось из-под толщи воды.

Бастет не шевельнулась. Только ее уши, идеальные локаторы из черного бархата, развернулись вперед, уловив То, Чего Не Должно Быть. Ее зрачки, до этого щелочки, расширились, поглотив изумруд радужки в черной бездне. Она медленно, с невозмутимым величием, сошла с дивана. Ее лапы не издали ни звука, касаясь паркета.

Из-под книжной полки, заставленной альбомами по искусству и философскими трактатами, вышла мышь.

Она не бежала, поджав хвост и шаря испуганными глазками-бусинками. Она вышла. Ее шерстка была не грязно-серой, а отливала серебром, как старая монета. Усики вибрировали не от страха, а сканируя пространство, считывая информацию. Она дошла до центра комнаты, встала на задние лапки и склонила голову в почтительном поклоне, сложив передние лапки на груди.

Бастет обошла ее кругом. Молча. Ее хвост извивался плавно, как змея. Запах страха, обычный для таких встреч, отсутствовал. Вместо него был запах старой пыли, папируса и чего-то металлического.

МЫШЬ

(голосок тонкий, но четкий, без тени дрожи)

Повелительница Радости. Хранительница Очага. Прости дерзость моего визита.

Бастет остановилась прямо перед ней. Ее тень накрыла мышь целиком.

БАСТЕТ

(голос, который слышала только мышь, — низкий, бархатный, пронизанный тысячелетней усталостью и властью)

Ты из рода Слушателей. Твои предки бежали по тенистым коридорам моих храмов и пировали на моих жертвенниках. Ты должна знать, что одно мое желание — и твой род останется без голоса.

МЫШЬ

Мы знаем, Владычица. И потому пришли не за крошками, а с вестью. Он вернулся.

Воздух в комнате сгустился еще больше. Даже замерзшие пылинки, казалось, сжались.

БАСТЕТ

Говори. И говори быстро.

МЫШЬ

Тени стали говорить чужими голосами. Песок находят там, где ему не место — в трещинах асфальта, в шестеренках часов, в глазах забывших сны стариков. Я видела, как в парке, у старого дуба, исчез дух мальчика, что когда-то упал с его ветвей. Он не ушел в Землю Мертвых. Его... стерли. Остался только холод и запах горячего железа.

В глазах Бастет вспыхнула зеленая молния. Она знала этот почерк. Не Анубиса, чья работа была чистым, безличным ритуалом перехода. Это было нарушение. Осквернение самого порядка вещей. Это был хаос, принявший форму пустоты.

БАСТЕТ

Песок и железо... Сет? Невозможно. Мы все были низвергнуты. Он должен быть в небытии.

МЫШЬ

Сила, что крадет память, растет. Она пьет не веру, как мы. Она пьет само забвение. Она питается тем, чего не стало. Скоро она дойдет и до этих стен. До твоей Хранительницы.

Мышь повернула голову в сторону мольберта, на котором стоял незавершенный портрет — Мария изобразила саму Бастет, но в образе древней богини, с головой кошки и телом женщины, с соколом на плече и змеей в руках. Это был смешной, наивный и бесконечно трогательный рисунок.

В этот момент на кухне щелкнул замок, и послышались шаги.

МАРИЯ

(из прихожей, голос звонкий и усталый)

Басси, киса! Я дома! Где мой самый ценный сотрудник?

Чашки на кухонном столе вдруг звонко звякнули. Часы снова затикали. Воздух пришел в движение, и пылинки возобновили свой танец. Магия момента рассеялась, сломленная грубой реальностью быта.

Мышь, потеряв свою церемониальную выдержку, метнулась под диван с писком, более подобающим ее виду.

Бастет осталась стоять на прежнем месте. Она была больше не просто кошкой. Каждая мышца ее тела была напряжена, а в глубине изумрудных глаз бушевала буря. Она смотрела на дверь, за которой слышался голос ее человека — милой, хрупкой, ничего не подозревающей. Ее Хранительницы. Ее слабости.

А затем ее взгляд, тяжелый и медленный, словно поворачивающийся каменный блок, уставился на стену, смежную с соседней квартирой. Оттуда доносилось глухое, невеселое поскуливание. Собака. Тот, кто когда-то взвешивал сердца против пера истины. Теперь он, по всей видимости, скучал у двери в ожидании своего программиста.

БАСТЕТ

(про себя, с бездной отвращения и неизбежности, вылизывая лапу с видом величайшего презрения)

Прекрасно. Просто восхитительно. Чтобы защитить этот жалкий, прекрасный, ни на что не похожий мирок, мне придется разговаривать с Шакалоголовым. Ра отворачивается от нас.

Она запрыгнула на подоконник и уставилась на зажигающиеся в сумерках огни города. Но видела она не их. Она видела, как между небоскребами пляшут песчаные вихри, а в отражении окон на мгновение мерцают оскалы несуществующих зверей. Ее мурлыканье возобновилось, но теперь оно не было звуком удовольствия. Оно было похоже на отдаленный раскат грома перед бурей, которую не ждал никто. Кроме тех, кто помнил. Кто помнил все..