Баттерфляй

1

Однажды, в последних числах сентября 184… года, в дождливую и ветреную погоду, по улице Садовой ехал черный кабриолет. Дело было поздним вечером, сумерки давно уж наступили, и косо хлеставший дождь словно бы растворял этот покачивающийся, визгливо скрипевший плохо смазанными рессорами тарантас. Впрочем, извозчику — хмурому мужику с глазами, покрасневшими не то от длительного пьянства, не то еще от чего, чьи клочковатые бакенбарды и нечесаная копна жестких темных волос с несуразно маленьким котелком, державшимся единственно на честном слове, выдавали в нем субъекта разбойничьих наклонностей, — словом, этому товарищу было, судя по всему, плевать. Подняв воротник своего латанного кафтана, он постоянно скалился и облизывался, косо поглядывая на пассажиров, словно то были не люди, а жертвы, предназначенные какому-нибудь чудищу.

Так кому же приспичило в столь поздний час, в непогоду, ехать куда-то? Рассмотрим их поближе.

Пассажиров сидело двое. Первая — женщина. Внешне ей, кажется, перевалило за сорок, но на самом деле она была гораздо моложе, лет тридцати с хвостиком. Лицо у нее было, я бы сказал, скорбно-отрешенное, ненастное, под стать погоде. Под слегка увлажненными затуманенными глазами пролегли темные круги, напоминая о бессонных ночах; плотно сжатые бескровные губы имели привычку чуть презрительно искривляться, будто бы сами по себе. Одета сия дама была в поношенную суконную ротонду с капюшоном и плохо выведенными пятнами от чернил в районе груди, что намекало на привычку вести дневник прямо на ходу. Вопреки обыкновению, приличиям и времени года женщина, которую звали, кстати говоря, Анною, не носила головного убора, предпочитая прикрывать капюшоном темно-русые волосы, с уже заметными кое-где сединками, повязанными в незамысловатый хвост. Рядом была прислонена трость — Анна прихрамывала из-за сломанной когда-то и плохо сросшейся ноги. Этот ненавистный предмет из черного дерева знаменовал собою своеобразный памятник прошлого — воспоминанье о жестоком чересчур возрастном муже-самодуре, регулярно поколачивавшем молодую супругу. То, что изверг давно уж помер, никак не помогало очиститься от негативных ассоциаций. На коленях Анны лежал маленький кожаный футлярчик, в котором находились набор очищенных перьев, свернутая в рулон и перехваченная тесемкою тетрадь, плотно закупоренная баночка чернил, и еще один предмет, придающий, скажем так, начертанному мною портрету некую трагическую завершенность — фляжка с хлебным вином, или водкою, проще говоря. Пойло самое что ни есть дешевое, купленное дворником Петькой, поневоле посвященным в стыдливую тайну, где-нибудь в Коломне, в богом забытой мелочной лавке, либо грязной питейной. Понятно, что шельма хитрил — Анна каждый раз отсчитывала дворнику четыре червонца копейкою; иногда, в редкие минуты воодушевления, пять, на сдачу предлагая купить себе пирожок с капустой и выпить кружку пива за здоровье братца Алёши.

Этот самый братец Алёша сидел напротив и был значительно моложе сестры — юноше едва-едва исполнилось семнадцать. Высокий, тонкий, хрупкий и какой-то даже ломкий юноша со светлыми курчавыми волосами, болезненным румянцем на излишне бледном лице, сутулился и покашливал в кулачок. Однако большие голубые глаза и пронзительный, слегка удивленный взгляд выдавали в нем пытливый нрав и живость характера. Он постоянно вертелся, выглядывая в окно, и что-то говорил, а голос его шелестел, словно ленивый летний ветерок, резвившийся средь листвы в саду. Одет Алексей был неброско: в простую шинель, на голове красовалась мятая фуражка; небрежно подвязанный на шее алый шарфик сбивался, так и норовя вылезти и улететь прочь, повинуясь порывам ветра, и весь этот наряд очень беспокоил сестру. Анна периодически справлялась, как Алёша себя чувствует, не холодно ли ему, просила поправить шарф, чтоб горло не застудить и так далее. Было заметно, что Анна испытывала к брату не просто сестринскую любовь, он был для нее ребеночком, объектом неустанных забот, единственной отрадою, любовью всей жизни. Неспроста — увы, юноша был неизлечимо болен чахоткою, с каждым днем стачивавшей его беззаботную юность, уступая место долгим одиноким пасмурным дням и ночам, когда он только и делал, что лежал на кровати, застеленной чахлым матрацем, сраженный хворью в той проклятой крохотной квартирке на Васильевском острове, до того крохотной, что ей приходилось коротать длинные одинокие ночи, сидя в облезлом кресле, в полной темноте, у изголовья брата, с замиранием сердца прислушиваясь к его прерывистому хрипловатому дыханью, в тихом, но мрачном и сыром доходном доме, где соседями их являлись такие же, как и они, неприкаянные гении без гроша за душою.

В этот вечер у Анны болела голова, потому она вполуха слушала Алёшу, предаваясь собственным горестным размышлениям.

«Должно быть тот стаканчик вишневки был лишним, да и на вкус — дрянь редкостная», — думала она, морщась и потирая виски пальцами в тонких замшевых перчатках, уже не раз, впрочем, штопанных. Соседка — живенькая бабка Агафья в черном от грязи чепце — постоянно их чем-то угощала, видимо жалея по-своему. Наливка оказалась слишком крепкой — Анна аж поперхнулась, что несказанно развеселило старушку.

— Ты меня слушаешь? — обратился к сестре Алёша.

— А? Ты о чем, братец? — растерянно спросила Анна.

— Я о твоих словах.

— Каких словах, братец?

— О тех самых словах, сестра! Тех, что ты сказала, когда я поведал тебе о предложении друга Аполлинария.

— А, об этих…

«Ну что за чушь!» — так и хотелось воскликнуть ей, но не хватало сил. Каждый раз, глядя в эти волшебные глаза, по-детски наивные, озаренные ангельским светом, как и тогда, двенадцать лет назад, когда она вырвала-таки мальчика из звериных лап злой тетки, Анна сдавалась. Что ей оставалось делать? Потакать в сумасбродствах, надеясь, что это хоть как-то скрасит немногие оставшиеся безотрадные будни. Они уже бывали на сеансе месмеризма, где Алёша и познакомился с тем плутом Аполлинарием, что гордо именовал себя «потенциальным розенкрейцером, убежденным мистиком и эзотериком, страстно охочим до всякого такого». С легкой руки этого прохиндея, и не в последнюю очередь благодаря вездесущим книжонкам зловредного прусака Гофмана, они побывали у хироманта, «предсказавшего», что Алёша доживет до ста лет; ходили к гадалке, оказавшейся обычной плутовкой, жаждущей денег. Неискушенный хитростями жизни Алёша попал под влияние того не в меру деятельного студиозуса, который в последний раз притащил новоиспеченного друга на спиритический сеанс, к чудаковатым господам под предводительством некоего Акинфия Спиридоновича, субъекта, похожего на более жабу, нежели на ученого, который весь вечер чересчур уж громко восклицал: «вот она субстанция жизненная, господа, — магнетический флюид витает в воздухе, внимайте!» Никто не понимал, что он имеет в виду, а посему на всякий случай многозначительно закатывали глаза, что в какой-то момент вывело Анну из себя — она буквально скорчилась от хохота, может и неврастенического, Алёше со стороны виднее.

И вот, новое приключение, будь оно неладно. Новое, и высшей степени странное. На этот раз она не сдержалась. «Алёша, милый мой, одумайся — погода-то какая! Ну куда мы поедем на ночь глядя? Где это видано? Алёша, прошу тебя!» Ах, этот чертов Вебер, так кажется, звучит фамилия того Аполлинария… Оно и понятно, немчура — что от них ждать, проходимцев. «В Петербурге нынче дает представление легендарный театр “Баттерфляй”. Ты непременно должен попасть туда, дружище!» — увещевал Алёшу тот бес.

— Я же говорил, что извозчик приедет! — возбужденно говорил Алёша, то снимая, то водружая несчастную фуражку обратно на голову. — И ведь приехал, всё, как и говорил Аполлинарий: «ежель встать в определенный час, на закате, в одном укромном переулочке, близ церкви Спаса, там, где угол пощербленный, видел, наверное, то непременно явится черный, аки сам дьявол, извозчик, в кабриолете черном, будто из самой преисподней выкатился. Потребует, значит, сей извозчик, полушку, да-да, всего-то полушку в качестве платы — дайте ему и садитесь, не задавая больше вопросов». Но ведь так и случилось! Что это, как не мистика? А ты говоришь: глупости! А я еще задал ему вопрос: «Как тебя звать-то, голубчик?» На что тот ответил: «Харин». Вот так просто: «Харин». Что это, если не намек на Харона нашего? А полушка? Это ж обол, плата за переезд! Как есть обол! Не говори мне, что не знаешь ни о чем таком… Да знаешь, ты же у нас литераторша! Всё сходится, милая сестра, всё! Хозяин труппы — загадочный субъект, утверждал друг Аполлинарий. Никто не знает, как его звать, хозяина-то, никто не видел лица его, но обладает сей господин, как утверждают — Аполлинарий клялся, что слыхал это от многих заслуживающих доверие людей — обладает, значит, даром исцеления. Да, да, сестра, прошу тебя, не смотри на меня с укоризной, не смотри! Ангел это, или демон — кто его знает? Как там у Лермонтова, Михал Юрьича? “Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землей…” Может быть, как в той же поэме, “зло наскучило ему?” и потому он решил позабавиться? Знаю, что ты ответишь, сестра, — тот Мотылек, таков псевдоним хозяина труппы, так вот он, подобно тому же Мефистофелю, дескать, потребует взамен душу… И пусть, сестра, пусть! Что мне терять, скажи?

Анна вздрогнула. Но не от слов «что мне терять». О грядущем она не думала, гнала прочь мысли, запиралась, живя настоящим. Вздрогнула от слова «мотылек», ибо так ласково она звала Алёшу. Он и был Мотыльком — ярким, лучезарным, великолепным, но столь же короткоживущим. Блеснуть и вскоре исчезнуть. Алёша писал проникновенные стихи — полные жизни, но с надрывом, с болью душевною, какую не сыскать ни у одного поэта, сколько она ни читала. Ей — будем честны, неудавшейся писательнице — никогда не достичь высот брата. Но как бы ни был он гениален, мир-то жесток, люди глупы и обуяны спесью и самомнением, а потому… Потому она никому не покажет творения Алеши, никому, никогда. Она так и будет рыдать тайком, орошая слезами его потрепанные тетради, испещренные неровным судорожным почерком, заглушая боль десятью-другими капельками лауданума, или вовсе стаканчиком горькой сивушки.

О нет, уж ей-то действительно далеко до Алёши. Всё ее достижение — короткая пьеска, опубликованная в «Репертуаре русского театра», тут же подвергшаяся нещадной критике со стороны какого-то там Буркова, о коем она и не слыхала никогда, да пара рассказов, выходившие в дешевых газетенках, которые никто и не заметил.

Статейку Буркова она запомнила наизусть и часто цитировала ее, мучительно пытаясь заснуть. Это была ее епитимья.

«Отчего ныне в литературу столь активно полезли девицы? — писал тот, с позволения сказать, критик. — Не от праздности ли? Иль, будем честны до конца, откровенной лени? Бывает и так, что, увы, сказывается на их виршах не лучшим образом. Но когда служенью Музе посвящает себя особа отчаявшаяся, даже падшая в каком-то смысле (сия дама, представьте себе, ходит простоволосая!), к тому же, прошу прощенья, хромоножка, сразу скажу — ничего хорошего ждать не приходится. Если вы думаете, что я глумлюсь над несчастной, возвожу напраслины, то уверяю вас — ничуть, ибо творенье госпожи Анны П. пропитано ядом вольнодумства, мужененавистничества и постыдной меланхолии. Скучное тоскливое нытье это, писанное языком косноязычия, а не “проза жизни как она есть”, согласно оригинальному выражению авторши».

После этого был уничижительный ответ от госпожи Ишимовой Александры Иосифовны, издательницы детского журнала «Звездочка», куда она послала рассказик «Лесок». «Вы, милочка, с ума что ль сошли? Прошу, не шлите мне более ничего подобного. Мы печатаем истории для детишек, а не душевнобольных».

Справедливо. Монументальный эпос о трагической любви, который она мусолила много лет, ныне вызывает лишь отторжение. «Начало сочиняла глупая девка, страдавшая похотью, — думала Анна, — но далее это скатилось ко мраку и безысходности. Гадость, да и только. Прав был Бурков — я ничтожество».

Ее удел — давать уроки французского всяким глупым барчукам и мелкопоместным купчишкам и мещанам, от которых Анну — будем искренни — тошнило, да перебиваться случайными заработками. А ведь когда-то она была красавицей, чуть ли весь высший свет волочился за ней. Когда-то, давным-давно, до того рокового скандала, после которого отец и выдал замуж легкомысленную дочь, разумеется, против ее воли, против воли несчастной матушки, много позже не пережившей нечаянного «подарка» — столь позднего дитяти…

В копилку семейных горестей пало известие о смерти в ссылке их никудышного отца, промотавшего состояние и осужденного за долги. Когда это было-то? Кажется, лет семь назад…

Анна подавила в себе желание выпить, подавила горестные мысли и постаралась отвлечься на дорогу. Продолжая слабо улыбаться в ответ на непрерывную восторженную болтовню Алёши, она уставилась в окно. Вот они проехали Глухую речку через Вознесенский мост, и далее долго петляли по сумрачным улочкам. Эту угрюмую тьму не рассеивали даже новомодные газовые фонари, впрочем, скоро они закончились, и Анна окончательно перестала понимать, куда они едут. Лишь цокот копыт по разбитной брусчатке, а затем и вовсе чавканье грязи напомнили ей, что места, верно, совсем глухие.

А потом, у последнего фонаря, за которым далее последовала тьма, Анна вдруг увидела девушку в ниспадающих черных одеяниях, наподобие монашеских; темные волосы роскошными локонами легли на плечи. Девушка склонила голову будто бы в молитве, прижав руки к груди, а из-за спины ее выглядывали призрачные крылья, жалобно трепетавшие в ответ на хлещущий дождь. Фонарь за нею осветил кусок щербатой кирпичной стены, по которой потоками стекала вода. Девушка подняла голову, и Анна… увидела себя в период юности — чистый сияющий образ, когда-то так сводивший с ума многих и многих. Только вместо привычной игривости и озорства лик привидения был омрачен неизбывной тоской, даже мольбой. Сей призрак словно умолял их: «Вертайтесь назад, прошу вас, вертайтесь!»

В себя Анну привел брат. Алексей закашлялся, прикрыв рот платком.

— Боже, Алёша, я же просила тебя сменить платок, — сказала она. — Этот весь в крови…

Кашель ножом резал сердце. Анна снова ощутила настоятельную потребность выпить.

— Может, кликнем извозчику, чтоб поворачивал? — тихо спросила она. — Алёша, вернемся?

— Нет, нет, милая сестра, не стоит! — сдавленно прохрипел Алексей. — Я в порядке, в порядке… Сейчас пройдет, обязательно пройдет.

2

— Приехали, — буркнул извозчик Харин, в очередной раз смерив Анну и Алексея злодейским взглядом и смачно плюнув на мостовую.

Дождь, слава богу, прекратился, уступив место мелкой мороси. Но холод усилился. Анна с трудом выбралась из кабриолета, ощущая тупую тянущую боль в ноге. Сунув футлярчик под мышку, оперлась о трость. Как обычно, Алёша не подал ей руки, братец был слишком поглощен открывшимся зрелищем.

— Я так думал, — сказал он. — Сестра, ты только погляди, только погляди! Ну разве это не чудесно? Где это видано, чтобы на балаганной афише был изображен скелет с косой?

На афише, упомянутой Алёшей, и правда красовался скелет, изображенный в стилистике средневековых демонических гримуаров — кривой, безобразный и смешной. Выполненная готическим шрифтом надпись гласила: «Незабываемыя зрелища, косморама с диковинными уродами и магическыя пантомима. Спешите видеть!» Сию афишу наклеили на стену у дороги, где остановился их кабриолет.

Театр «Баттерфляй» — слишком громкое название для расположившейся в пустом амбаре бутафории самого низкого, как показалось Анне первоначально, пошиба. Вокруг темнели мрачные прямоугольные дома — складские помещения, да и просто брошенные здания. Унылое местечко, где никак не ожидаешь увидеть балаган с его яркими красками, подсвеченными огнями, разведенными в двух жаровнях, поставленных на чугунные треноги, и характерной кричащей, хоть и криво намалеванной надписью на полотнище, повешенной над распахнутыми настежь воротами: «Театр “Баттерфляй”, метаморфозы, незабываемыя зрелища, эсхато».

Последнее слово озадачило. Анне оно было смутно знакомо. Что-то, связанное с тайными мистериями. Анна скривилась — склонность ко всему загадочному представлялась ей глупостями недалеких умом обывателей, желавших уйти от опостылевшей обыденности. Хм… а не за этим ли они здесь?

Выработанная за годы литературных потуг привычка услужливо подбросила возможное описание: «Две жаровни по бокам от ворот. Если б не одна воротина, горестно повисшая на единственной петле (нижнюю вырвало с мясом, только гвозди и остались торчать, будто клубок разъяренных змей), можно было б предположить, что так нас приглашают в место таинств, дух захватывающих. Предположу, что хозяева как бы намекают: “ты непросто входишь в храм искусств, ты ступаешь в место, где изрекаются предсказания и исцеляются души”. Но вышло-то косо. Сарай, он и есть сарай, даже если там будет сидеть дельфийская Пифия, причем в обнаженном виде…»

Таков ее стиль — корявый, избыточный. «Проще бы надо, — подумала Анна, продолжая с любопытством разглядывать убранство балагана. — Может так: внутри, как и ожидалось, людно, потно, сыро, дымно, даже чадно. Стены задрапированы тканями — синими, желтыми, красными. Ассортимент развлечений традиционен для балагана — тут вам и раёшники, и жонглеры, продавцы сладостей, балалаечники, певички фальшивят, и пьянь присутствует (как без них-то!), тут же, у входа сидят нищие, просят подаяние. Шумно тут, толкотня, гомон, гогот, в барабаны бьют, кричат, каких-то грязных девок в углах тискают такие же немытые дядьки, шепчут срамницам горячие непристойности, тут же бранятся, а на улице сошлись в драке два основательно подвыпивших господина… Обычное дело».

Помимо желания выпить, страстно захотелось запечатлеть в тетради этот живописный кусок буйной неуправляемой жизни, так далекой от их собственного существования.

«Надо бы сесть где-нибудь…» — подумала Анна и вдруг поняла, что Алёши рядом нет.

— Алёша! — испуганно взвизгнула она, застыв. — Ты где, Алёша?

Какой мужлан толкнул ее, дохнув в лицо перегаром. Затем еще кто-то, бросив: «что встала посередь дороги, дура?»

— Алёша!

— Я здесь! — махнул братец рукой. — Иди сюда, погляди, какое чудо!

Ух, от сердца отлегло… И чего она так испугалась? Наверное, отвыкла от многолюдных мест. Особенно в последние полгода.

— Ну иди, сестра, иди! Ну скорей!

Алёша протиснулся сквозь толпу, взял Анну за руку, потянул.

— Тут косморама! — сказал он. — Диковинная штука! И картины тут не чета тем, что у Легатов были по весне, помнишь?

Косморама — это ящик на резных ножках, обклеенный синим бархатом, местами стершимся до дыр. Нужно было сесть на стульчик и прильнуть к окошку — выпуклой линзе, дав при этом копейку угрюмому старику в картузе с треснувшим козырьком и моноклем в левом глазу. Анна подумала, что старик похож на ворона. Ни слова ни говоря, он сунул копейку в нагрудный кармашек и принялся крутить ручку.

— Ну же, что ты ждешь? — суетился Алёша. — Садись, садись, сестра! Знаешь, что я увидел? Картины преисподней, о да! Кажется, какого-то фламандского художника, как же его? Я видел репродукции его картин в одном из изданий… Босх, кажется… Впечатляет, сестра, весьма впечатляет! Правда ведь? Ты что-то побледнела, сестра… Неужто так страшно? Ну да, страшно, но я-то думал, таким тебя не пронять. Ну обопрись о меня, сестра, обопрись. Дай футляр, понесу… Пошли вон туда, к сцене, кажется, сейчас представление начнется… Вот так, вот так… Сюда сядем, рядом с этим господином. Здрасьте! Позволите?

— О да, конечно! — ответил господин, к которому обратился Алёша.

Но Анна никого не видела. И не слышала. Увиденное в космораме потрясло ее. Нет, там были не картины того фламандца, там были картины из ее жизни. Или она переутомилась, или…

— Прости меня, милый братец, но я всё же выпью, — пробормотала Анна, несколько судорожно выхватив футляр, достав оттуда фляжку и трясущимися руками открутив колпачок.

— Да что с тобой? — поинтересовался Алёша, заглянув ей в глаза. — Побледнела, не хуже меня.

Шутка вышла вымученной, и отчасти неуместной, но Анна всё же слабо улыбнулась.

— Да так, нервы расшалились, — ответила она. — За тебя боюсь, мой мальчик. Ты в порядке? Как себя чувствуешь?

— Превосходно, сестра! Ты сама береги себя! Но чу! Смотри, пантомима началась!

Анна, ощутив, как внутри потеплело, сунула фляжку обратно, вынула тетрадь, привычным движением откупорила баночку с чернилами и начала торопливо черкать.

«Отец в остроге повесился, привязав веревку к решетке на окне,

офицер, брезгливо взглянув на болтающееся во тьме тело, что-то буркнул писцу, застывшему в неуклюжем поклоне,

и торопливо ушел;

мать при родах, вспотевшая, растрепанная, пальцы стиснули простыню до боли,

хрипит она, слюна стекает с уголка рта, некрасиво, а в глазах — сама смерть;

я встречаю маленького Алёшу, я плачу, а он, вытирая мне слезы, спрашивает:

“ты кто? Правда сестра?”

Откуда, откуда там, в этой чертовой коробке всё это?»

Анна захлопнула тетрадь. Написать о последней увиденной в космораме картине, верней самой первой, у нее не хватило сил. Там был тот вихрастый парень из гусарского полка… красавчик, да и только… сладкоголосый, подлец… да в момент наивысшего наслаждения, вы поглядите-ка… Ее белоснежные ручки царапают ему спину…

О да, мой ненасытный зверь, да! Еще, еще!..

Анна закрыла глаза. Ей даже захотелось заткнуть уши, захотелось крикнуть, что есть сил.

О нет, нет, нет!

— Дьявольщина, — процедила Анна сквозь зубы, сделав еще глоток водки.

На сцене разыгрывается обычная пантомима, только всё действо происходит словно в ускоренном темпе, как-то суматошно, беспорядочно — мимы колотят друг дружку бутафорскими дубинками, охают, ахают, кривляются, прыгают, падают слишком картинно, превращения и фокусы нелепые какие-то, неумелые… А толпа вокруг, пестрая, слишком пестрая толпа чересчур уж гротескно хохочет. Анна посмотрела на Алёшу. Братец, видно, полностью поддался чарам этого донельзя странного театра, захвачен с головой.

— Простите, что вмешиваюсь, — услышала Анна голос. — Но я невольно подсмотрел то, что вы пишете…

Анна взглянула на незнакомца. Средних лет, ничем не примечательная внешность, однако выдававшая в нем человека знатных кровей, причесан, гладко выбрит, подтянут, строен, в черном сюртуке, белой рубашке и черном же галстуке. Руки в белых перчатках покоятся на навершии трости.

— Вы писательница? — поинтересовался он.

— В некотором роде. А вам какое дело?

— Никакого, — ответил незнакомец и посмотрел на нее. На мгновение ей показалось, что у него… кошачьи глаза. Анна встряхнула головой, отгоняя наваждение. Что-то много странностей нынче.

— Не представитесь даме?

Незнакомец какое-то время продолжал изучать Анну, затем его губы тронула почти незаметная улыбка.

— Полагаю, сударыня, в этом нет нужды, — ответил он наконец и кивнул в сторону Алёши: — это и есть ваш маленький брат?

Анна невольно сжала рукоять футляра. Глазастый какой!

— Отвечу вам, сударь, в вашей же манере — вас это не должно интересовать, — язвительно сказала она.

— У меня тоже была сестра, примерно этого же возраста, — пропустив шпильку мимо ушей, несколько мечтательно сказал незнакомец, особо выделив, как показалось Анне, слово «была».

— Соболезную, — буркнула она, но незнакомец опять не обратил на это внимания. Вместо этого он наклонился к ней и прошептал: — Души вступают в тела, ведомые Логосом, как говорил в свое время старина Плотин… Смотрите же, Анна и Алексей! Ибо за этим вы здесь.

Внезапно, как по команде, наступила тишина. На сцену вышел, ковыляя и причитая, Пьеро. Следом появился престранный субъект в белой маске с капелькой кровавой слезы, стекающей с левого глаза, и жуткой улыбкой. Вернее, настоящим оскалом, нарисованным так искусно, что Анна невольно съёжилась.

Пьеро упал на колени перед человеком в маске и простер ему руки.

— Помоги же мне, о Сущий! — произнес Пьеро. — Ибо болен я, болен неизлечимо. Душевная хворь не дает покоя, задыхаюсь…

Анна невольно стиснула ладонь Алёши, который был до того поглощен происходящим, что, кажется, не видел ничего и никого вокруг, кроме человека в дьявольской маске и тяжко страдающего Пьеро.

— Встань! — глухо приказал человек в белой маске. Должно быть, это и был Мотылек — хозяин труппы.

Затем произошло нечто из ряда вон — человек в белой маске начал делать пассы в районе груди Пьеро, будто бы вытягивая оттуда что-то, и грудь начала на глазах разбухать, вот халат изорвался, крупные красные пуговицы попадали, Пьеро закричал, завалился навзничь, из груди его потоком хлынула кровь. Зрители ахнули и попятились.

— Вылезай, демон! — не своим голосом заорал Мотылек, и, словно повинуясь его требованию, из развороченной грудины Пьеро вылез окровавленный… чертенок. С рожками, копытцами, рылом. Мотылек принялся избивать его, причем избивать не картонной дубиной, а настоящей палкою, гладко ошкуренной. Началась натуральная вакханалия — чертенок вопил по-волчьи, Пьеро стонал, Мотылек изрыгал страшные проклятия…

Бац! В воздух полетели искры, помещение заполнилось едким дымом. А когда он рассеялся, зрители увидели, как Мотылек поднимает улыбающегося Пьеро.

— Исцелен! — воскликнул мим. — О да, я наконец-то исцелен!

С этими словами он исчез за кулисами.

В мертвой тишине — слышно было, как Нева плескалась о сваи причалов за стеной — прозвучал голос Мотылька:

— Так кто же из достопочтенной публики желает излечиться от тоски сердечной, иль хворобы неизлечимой? Кто рискнет? Кто отважится?

— Я, я! — крикнул Алёша и немедля, отталкивая мешавших ему зрителей, перескакивая через скамейки, полез на сцену. — Это я! Я рискну!

— Алёша, постой! — только и успела крикнуть Анна, но было поздно — Мотылек увел брата за кулисы. — Подожди! Ты куда? Вы куда его повели? Постойте! Алёша, вернись!

Хромая и чертыхаясь, Анна поспешила за ним. Едва протиснулась сквозь возбужденную толпу. Выронила футляр, обернулась, чтобы подобрать его, но его уже затоптали, тогда она махнула рукой и, подобрав юбку, кряхтя и постанывая, залезла на сцену. Тяжело опираясь о трость, похромала вперед, раздраженно отталкивая занавеси.

— Алёша, мальчик мой, не дури! Куда ты делся?

Но Алёша, как и утянувший его в неизвестность Мотылек, пропал. Исчезло всё — безумный балаган, обветшавший амбар, где до того наверняка хранили свеклу, либо зерно, сукно. Вместо этого Анна со всё возраставшей паникой путалась в многочисленных занавесях, крича и плача. В какой-то момент ей начали мерещиться странные сцены.

Вот кабинет, прокуренный до основания, заставленный книжными шкапами из карельской березы. За огромным столом красного дерева, густо заваленным бумагами, спиною к высокому окну сидит лысоватый человечек и, немного нервно потирая пухлым пальцем чугунную статуэтку лошадки, используемую, видимо, в качестве пресс-папье, чуть ли не подобострастно лопочет стоящему перед ним мужчине. Анна не видит лица мужчины, только широкую спину, дорогой сюртук.

— Это успех, это невероятный успех, скажу я вам! Мы тотчас закажем еще тираж!

— Помнится, не столь давно вы писали в своей рецензии, опубликованной в «Современнике», что мой стиль тяжел, неудобоварим, — холодно ответил ему мужчина в сюртуке. — Дескать, скучное тоскливое нытье это, писанное языком косноязычия, а не “проза жизни как она есть”. Что же сейчас случилось?

— Что случилось? Ну, батенька, даже мое мнение-с, мнение гадостного аристарха и критикана Буркова, как изволят выражаться некоторые, не может быть истинной в последней инстанции. Литература, батенька, не стоит на месте. Она развивается, прогрессирует, вот нам и приходится гоняться чуть ли не сломя голову… Признаю-с свою ошибку, о да… Вы, батенька, гений нового времени, поздравляю-с!

Затем, после череды треклятых занавесей, последовала новая сцена. Чем-то похожий на Алёшу мужчина лет двадцати пяти, осунувшийся, небритый, ссутулившийся, втянувший голову в плечи, будто кто-то невидимый готов был огреть его по хребту, но зато в дорогом цилиндре и начищенных до блеска туфлях неторопливо прохаживается по осеннему парку, беседуя с неким человеком, лица которого Анна не видела, но по голосу узнала — это был тот доктор, лечивший Алёшу, и настоятельно советовавший ей увести юношу в Крым, подальше от «летних смрадов и промозглостей осени». Анна услышала только одну реплику доктора, и этого хватило, чтобы она в ужасе бежала прочь:

— Вы спрашиваете, Алексей Михайлович, что стало причиной жуткого и позорного самоубийства вашей сестры? Знаете, дорогой мой господин, долг велит говорить мне правду. Крепитесь, молодой человек. От меланхолии черной, Алексей Михайлович, она умерла, от нее…

И вот последняя сцена, роковая, в каком-то смысле.

Алёша, ее повзрослевший брат, ему уже за тридцать, и выглядит он еще старше, нежели она сейчас, мертвенно-бледный, он стоит у чьей-то могилки пьяный, пошатывается и едко смеется, а в руке его та самая фляга, которую она обронила…

Далее Анна долго, как ей казалось, металась среди занавесей, спотыкаясь и зовя Алёшу, пока не наткнулась на стопку ящиков. Они посыпались, сбив со стены факел, один из ящиков ударил Анну по затылку, она вскрикнула, уронила трость и упала, шепча:

— Алёша, Алёша, милый, любимый! Не покидай меня, прошу, умоляю… Ты же знаешь, я без тебя не смогу! Мне без тебя жизнь не мила! Алёша, мальчик мой… Ты — вся моя жизнь!

Анна вдруг увидела Мотылька. Он стоял в десятке шагов от нее. Снял маску, и ее взору предстал тот таинственный мужчина с кошачьими глазами. Незнакомец щелкнул пальцем и в дымном воздухе возникла бабочка — призрачная, невесомая. Взмахнув крылышками, бабочка полетела прямо на нее.

Анна зажмурилась, прикрываясь руками.

3

Алексей вздрогнул и проснулся. Представление — унылое и бестолковое, как он и ожидал, заканчивалось. Причем заканчивалось на плохой ноте: картонные декорации попадали, а таинственный «Мотылек» в зловещей белой маске оказался всего-то немолодым тучным одышливым мужчиной, с пачкой болезней в потном брюхе. Он нудно ругался, толкая мимов, больше похожих на замордованных самой судьбой неудачников и рабочих сцены, полных равнодушия, пока кто-то не закричал:

— Пожар начался, господа! Покиньте помещение, прошу вас! Пожар, пожар!

Алексей оглянулся — амбар был практически пуст, если не считать нескольких бедняков, неизвестно почему тут оказавшихся, — не выдержал и рассмеялся.

— И ради этого я отправился сюда, к черту на кулички? — произнес он. — Ради этого убожества? Ну Аполлинарий, ну сукин сын! Я тебе это припомню!

Хозяин труппы посмотрел на него с грустью и укоризной, махнул рукой и убежал, вопя: «Вёдра, несчастные, вёдра! Ну пошевеливайтесь, сейчас сгорит ведь всё к чертовой бабушке! По миру ведь пойдем!»

— Кажется, с вами была сестра? — услышал вдруг Алексей. Повернулся — рядом сидел мужчина средних лет, внешности неприметной, но, судя по всему, знатных кровей, причесанный, выбритый, осанистый, в строгом черном сюртуке, белоснежной рубашке с воротничком накрахмаленным и галстуке черном. Руки в белых перчатках покоились на навершии трости.

— Что вы сказали? — переспросил Алексей.

— Кажется, с вами была сестра, — невозмутимо повторил незнакомец. Пожар, охвативший уже всю сцену, похоже, никак не беспокоил его. — Любопытная такая особа, знаете ли.

На мгновение Алексею показалось, что у мужчины кошачьи глаза.

— Нет у меня никакой сестры и не было никогда! — сердито ответил Алексей, прикрыв от дыма лицо платком и поспешил к выходу. Там он обернулся — незнакомец так и сидел не двигаясь.

«Нет у меня никакой сестры» — стандартный ответ, покрывавший правду жизни непроницаемой завесой. Он всеми силами старался вычеркнуть из жизни то сухое и безэмоциональное сообщение в «Северной пчеле»:

«Сегодня, 28 ноября 184… года, в девять часов утра, из Невы в районе Тучкова моста выловили мертвое тело женщины, одетое в пальто».

Всё, что осталось от сестры. Когда это было? Десять, двенадцать лет назад? Больше?

Уже у кабриолета, Алексей вдруг остановился. Неподалеку сидела на парапете кирпичного здания девушка в ниспадающих черных одеяниях, наподобие монашеских; темные волосы роскошными локонами легли на плечи. Девушка склонила голову будто бы в молитве, прижав руки к груди, а из-за спины ее выглядывали призрачные крылья. Ее печальный лик кого-то напоминал.

«Кто ты?» — захотелось было Алексею спросить, но морок испарился, как небывало. Ругнувшись, он залез в кабину, хлопнул дверью. Вынул из нагрудного кармана фляжку, приложился, сморщился, не сколько от дрянного вкуса, сколько от головной боли

— Должно быть, тот стаканчик красного был лишним, да и на вкус — откровенная дешевка, — пробормотал он.

Вдруг вспомнилась сценка, в полицейском участке. Столь же сухая и безэмоциональная копия протокола дознания, врученная ему приставом: «Алексей Михайлович П. опознал усопшую, как свою единокровную сестру Анну Михайловну, 32 лет. По словам немногочисленных очевидцев, накануне, во втором часу ночи данная особа объявилась в состоянии крайнего опьянения на набережной Малой Невы, в районе Загибенева переулка. Женщина кричала что-то, активно жестикулируя и горько плача. Один из прохожих — некий господин Т. — попробовал успокоить ее и препроводить, по его словам, домой, но дама вырывалась, всё время крича: “Почему ты умер?! Ты же знаешь, я без тебя не смогу! Мне без тебя жизнь не мила!” и всё в таком духе. Вскоре господин Т., осознав тщету своих усилий, отстал от нее, а она, поплутав по окрестностям, вскоре исчезла, как позже выяснилось — покончила с собой, прыгнув в ледяную воду. Засим дело закрыто».

«Сколько лет прошло, а ведь душу так и бередит, так и бередит, — думал Алексей. — Эх, Анна, Анна, сестра ты моя непутевая… Кем же был тот, без кого “жизнь не мила?” По кому ты так сокрушалась? Ведь у тебя не было никого, ты была одинока, совсем, как и я нынче».

Снова его настиг проклятый кашель. На этот раз чуть нутро не вывернул. В груди аж резануло. Немного отдышавшись, чувствуя слабость сильную, Алексей взглянул на окровавленный платок, до того окровавленный, что испачканные в чернилах ладони полностью покрылись выплюнутой из легких сукровицей.

— Опять не поменял платок на новый, ведь этот весь в крови… — сокрушенно пробормотал Алексей, и постучал тростью по крыше: — Трогай… эй, как там тебя! Плохо помню, как ты там представился… Харин, так кажется? Трогай, братец Харин!

Извозчик, видимо, задремавший, встрепенулся, осоловело протер глаза, но услыхал, как его поименовал хозяин.

— Помилуйте, барин! — сказал извозчик. — Как так-то? Вы меня с кем-то путаете — не Харин, Гарин я, ваше благородие, Гаврила Гарин! Вы ж меня знаете!

Затем извозчик, поправив котелок, хлестнул коней, и тихонько буркнул в бороду: «Скоро совсем доконает себя барин… Не от хворобы, так от пьянства своего, бес».

Театр «Баттерфляй» горел призрачно-синим пламенем, провожая кабриолет.

__________

Примечания

Месмеризм или животный магнетизм — псевдонаучное учение, разработанное немецким врачом и астрологом Францем Месмером (1734–1815). Согласно ему, все живые существа пронизаны особым «магнетическим флюидом» — невидимой энергией. Болезни возникают из-за неравномерного распределения флюидов в теле. Практиковавшие месмеризм звались «магнетизерами».

Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) — немецкий писатель-романтик, композитор. Его книги были чрезвычайно популярны в то время среди русской интеллигенции.

Хиромантия — система гадания по ладони.

Это ж обол, плата за переезд — имеется в виду обол Харона (др-гр. навлон, др.-рим. виатикум) — символическая плата перевозчику душ мертвых за переезд через реку Стикс в мир мертвых, в широком смысле — просто плата за переезд. В античности обол — одна из денежных единиц, медная, серебряная или золотая монета.

Мефистофель — персонаж поэмы немецкого поэта и драматурга И. В. фон Гёте (1749–1832) «Фауст», злой дух.

Лауданум — спиртовая настойка опия, считалась легким успокаивающим средством.

«Репертуар русского театра» — журнал, издававшийся И. П. Песоцким (ум. в 1849), с 1839 по 1841 год, далее слился с родственным журналом «Пантеон» и выходил как «Репертуар русского и Пантеон всех европейских театров». Был посвящен драматической литературе и истории театра. Под различными названиями издание выходило до 1856 года.

Епитимья — церковное наказание, налагаемое на мирян.

Ишимова Александра Осиповна (Иосифовна), 1804–1881, — детская писательница, издатель журналов для детей.

Эсхатология — религиозное учение о конечной судьбе человека и всего сущего за пределами истории и нынешнего мира — в «вечности».

Дельфийская Пифия — так звали жриц-прорицательниц Дельфийского оракула в храме Аполлона в Дельфах.

Раёшники. Раёк — аттракцион, состоящий из ящика с двумя увеличительными стеклами впереди. Внутри него переставляются картинки или перематывается с одного катка на другой полоса бумаги с картинками разных городов, великих людей и событий. Раёшник передвигал картинки и рассказывал присказки и прибаутки к каждому новому сюжету.

не чета тем, что у Легатов — шведская пантомимная труппа братьев Легат выступала в России начиная с 1830-х годов.

Босх, Иероним (1450–1516) — нидерландский художник. Алексей видел фрагменты его триптиха «Страшный суд» (1504).

Плотин (204/205–270) — античный философ, основатель неоплатонизма. Цитата «Души вступают в тела, ведомые Логосом» взята из сборника произведений «Эннеады», записанных его учеником Порфирием после смерти философа.

«Современник» — один самых влиятельных русских литературных и общественно-политических журналов, издававшихся с 1836 по 1866 годы. Основан А. С. Пушкиным.

«Северная пчела» — петербургская политическая, либеральная, позже консервативная и литературная газета, выходившая в 1825–1864 годах. Издатель: Ф. В. Булгарин (1789–1859).