Батько. Гуляй-Поле

Март 1917, Москва

За ним шли.

Шли, прячась во мгле весенней метели.

Впрочем, какая весна в начале марта? Так, название одно, зима-зимой.

Чужие шаги он услышал еще на Божедомке. Его собственные глухо постукивали, и сперва он подумал — эхо, но сзади по камню мостовой отчетливо звякнула подковка.

Подняв воротник, он двинулся к перекрестку, на котором горел одинокий фонарь, а уже за ним резко обернулся.

Глаз уловил слабую тень, исчезнувшую во мраке подворотни. Или это ему померещилось? Но он точно слышал и скрип подтаявшего снега под подошвами, и хруст песчаной посыпки…

Холодный воздух, густой и вязкий, драл горло, заставляя дышать короткими, прерывистыми глотками. Снежная крошка, подхваченная ветром, билась в лицо, а переулки вокруг укутались темнотой и тишиной.

Шли настойчиво и явно за ним — но кто?

Охранка? Нет, после приказа нового министра юстиции он ей не интересен, да и где она теперь, та охранка?

Свои? Так свои могли бы просто подойти.

Грабители? Но что с него взять — пальто с чужого плеча да потертая меховая шапка-гоголь. Разве что денежное пособие, что ему выдали в университете Шанявского…

И что теперь? Бежать? Нет, он не побежит.

Сердце билось в ребра, пришлось сделать несколько вдохов-выдохов, чтобы унять стук в ушах. Он пошел почти беззвучно, выбирая, куда поставить ногу.

Да, вот он. Шаг. И еще один. Ровно в такт его собственному, только на мгновение позже. Он прибавил ходу — эхо ускорилось. Пошел спокойнее — шаги сзади тоже стали медленнее, но не пропали. Ни на мгновение.

Звать городового? Так они арестованы или попрятались, второй день не видать ни одного, а по рассказам сокамерников, должны торчать чуть ли не на каждом углу. Не говоря уж о том, что ему, именно ему, от полиции требовать помощи никак невозможно.

Мелькнула мысль, что в тюрьме было спокойнее, и он чуть не рассмеялся — ну да, на второй день после выхода на свободу получить по башке кистенем или что там сейчас у мазуриков в ходу.

Добраться бы поскорее до Каланчевки, там вокзалы, там людно и светло… Но метель не уставала. Казалось, что он шел сквозь нее, раздвигая занавески из тугой кисеи, изредка отмахиваясь от хлестких ударов в лицо.

Впереди тьма сгущалась — несколько фонарей не горели, оставив лишь смутные очертания стен, сходящихся в черную щель переулка. Редко-редко сквозь окна и ставни пробивался слабый керосиновый свет. Но ведь не бросаться же к этим ставням, не молотить же в них, не кричать! Да и есть ли причина для этого? Силуэт, мелькнувший за спиной?

Он замер, вглядываясь в черноту, пытаясь разглядеть движение, услышать дыхание, но двое вынырнули из снежной мглы совсем рядом и совсем неожиданно.

— Вечер добрый, господин хороший! — шутовски поклонился высокий. — Пожалте-ка лопатничек!

А его широкий напарник просто оскалился, блеснув в неверном свете стальной фиксой и вороненым стволом.

— Во-первых, не господин. А во-вторых, нет у меня бумажника.

— Ну-ка, грабки в гору! — широкий поддел его локоть револьвером.

Короткие рукава пальто сползли вниз, голое запястье с кольцом синяков и ссадин оказались прямо под носом высокого.

— Ну-ка, погодь, — остановил он широкого. — Это что?

— Кандалами сбил.

— В Бутырке чалился?

— Да.

— За что?

— Двух стражников убил и чиновника военной управы.

— Мокрушник! — ахнул широкий.

— А как же тебе галстух не надели да на журавля не вздернули? — подозрительно прищурился высокий.

— По малолетству. Заменили каторгой.

— Долго цинтовал? Да ты руки-то опусти, мил человек!

— Восемь лет.

— И все в баранках? — высокий кивнул на запястья.

— Как все бессрочники.

Высокий покрутил головой, а потом убрал что-то в карман:

— Ночевать есть где или тальянку ломаешь?

— Нет, откуда? Я же не здешний.

— То-то я смотрю, у тебя выговор странный… С Кубани?

— Екатеринослав.

— Какой масти будешь?

— Их хлеборобов.

— Па-а-нятна… — высокий прищурился на широкого, на секунду задумался, а потом предложил: — Айда с нами! Накормим, напоим, спать уложим! Кореша таких уважают!

Его провели еще более темными переулками и проходными дворами — высокий и широкий уверенно ныряли в неприметные щели меж домов или в калиточки косых заборов. Весь этот лабиринт подворотен, черных лестниц, полениц, сарайчиков он бы не запомнил, даже если захотел, в памяти остался только трепыхавшееся на ветру объявление на одном из углов, с оторванным на самокрутку краем:

…раторского величества повелению объявляю город Москву с 1-го сего марта

…щим на осадном положении. Запрещаются всякого рода сходбища и собрания

…сякого рода уличные демонстрации.

И подпись — «главноначальствующий генерал Мразовский».

В двухэтажном бревенчатом доме за крепким деревянным забором гостя провели скрипучим коридором в натопленную комнату. К мареву от печки прибавлялся табачный дым и копоть трех висевших над большим столом керосинок. Вокруг стола сидело человек шесть или семь, по большей части в щегольских сапогах и шелковых косоворотках, причем у некоторых на груди напоказ приколоты красные банты.

Четверо метали карты из потрепанной колоды, еще двое с интересом следили, как третий играл в «пять пальцев» острой финкой.

— Кого привел, Розга? — от стола откинулся хозяин, сумрачный мужик с широченными плечами.

— Каторжанина, из Бутырки!

— А ну, покажь руки! — тут же встал хозяин.

Через минуту он удовлетворенно кивнул и растолкал сидевших, освобождая место у стола.

— Корынец или фраер? — сунулся вперед парень с длинным узким носом.

— Двух стрельщиков замочил, — важно, будто сам это сделал, ответил Розга.

Сидевшие уважительно загомонили, на гостя посыпались вопросы.

— Ша! — остановил хозяин. — Сперва пошамать дайте человеку, да гари хряпнуть.

Из-за спин собравшихся на столе образовалась расписная супница с отколотым краем, дощечка с крупно нарезанным хлебом, миска с холодной картошкой, малосольные огурцы, чеснок, зеленый лук. Хозяин, явно гордясь посудой, налил гостю полную тарелку куриной лапши, от которой шел горячий пар. Звякнуло стекло, в граненую рюмку полилась прозрачная жидкость — не бодяжная хитровская ханжа, а честная смирновка.

Гость хлебал лапшу, чуть не жмурясь от удовольствия — нет, в Бутырке впроголодь не держали, но как же отличалась вот эта простая еда от тюремной баланды!

Сидевшие вокруг тихо переговаривались и неотрывно смотрели на только-только поджившие запястья, и дружно крякнули, когда он замахнул лафитничек холодной водки и хрустко закусил огурчиком.

Доджавшись, когда гость доест, хозяин крикнул в коридор:

— Шипуна тащи!

На стол водрузили самовар и связку баранок, супницу убрали, на ее место поставили такую же щербатую сахарницу с колотым рафинадом и щипцами.

— Ну, рассказывай, мил человек, за что чалился.

— Так говорил уже, двух стражников убил и чиновника военной управы, — как бы извиняясь, улыбнулся гость.

— А за что? Скок лепил?

— Нет, по приговору, за притеснения.

— Против власти, значит, шел?

— Всякая власть есть насилие над людьми.

— А как же без нее? — криво усмехнулся хозяин.

— Настанет время, когда не будет никакой власти. Человек создан жить в царстве свободы и справедливости, где власть не надобна вообще.

— Складно баешь, — усомнился хозяин, но тут же рыкнул в коридор, чтобы заткнуть некстати взвизгнувшую там гармошку.

— Я как считал, что государство, как форма организации общества и как форма власти над этим обществом, должно отмереть, так и считаю. Все мое сидение в тюрьме только укрепило и развило это убеждение, за которые я был схвачен властями и замурован на всю жизнь.

Гость обвел взглядом комнату — за тесно сгрудившимися в густом табачном дыму еле угадывались комод, железная кровать и буфет со стеклянными дверцами. Потемневшие от времени обои и закопченный потолок — обстановка небогатая, но все искупали глаза и жадное внимание слушавших.

Он говорил еще долго — о борьбе с государством, о долгих восьми годах в Бутырке, о болезни, о замечательных людях, которых он встретил в камере, о книгах, об устройстве будущей жизни, о братстве всех людей, отвечал на искренние или каверзные вопросы, но силы понемногу оставляли его.

Сильно закашлявшись и покраснев от этого, он устало посмотрел на широкоплечего:

— Извиняйте, осоловел, давно так не ел.

— Ложись-ка спать, мил человек, утро вечера мудренее. А вы пошли работать, слам искать, нечего тут рассиживаться.

Укрывшись пальтишком, гость сквозь слипающиеся веки последний раз оглядел комнату и провалился в сон до самого утра.

Стоило ему подняться, как хозяин, снова сидевший за столом, сгреб в мешочек разложенные перед ним монеты и бумажные деньги.

— Ну что, мил человек, куда дальше? У нас остаться не хочешь?

— Нет, мне к товарищам надо, в Лефортово.

— Кореша дело святое, — одобрительно повел широкими плечами хозяин, — в своем хороводе всегда легче. Да ты не торопись, поешь на дорогу.

Когда гость закончил пить чай с ситным, хозяин проводил его до выхода:

— Если что, приходи, поможем.

— Да я же не найду.

— У деловых спроси Розгу, его знают, а уж он ко мне приведет.

Подбежавший на взмах руки мальчишка вывел гостя на Каланчевку.

На больших улицах и площадях царил красный цвет. У кого в петлице, у кого на левой стороне груди, у кого на плече вились красные ленточки. Барышни щеголяли большими шелковыми бантами, кавалеры — красными галстуками. Некоторые дамы обтягивали красной материей пуговицы, а чиновники и военные — кокарды на форменных фуражках. Казалось, во всем городе только он один не нацепил на себя красный бант.

У пропахших хлоркой Трех вокзалов шумело людское сборище. Призывы и обличения сменяли клятвы и лозунги, ораторский пыл внезапно заглушали оголтелые вопли «Долой!» или хриплое «Ы-ррр-а-а-а-а!» Рокочущим грохотом, как колеса по булыжнику, перекатывались крики по всей площади.

Общее ликование захватывало, хотелось распахнуть пальто и бежать навстречу ветру, орать от радости — царь отрекся, темницы рухнули! Он шел и глупо улыбался, пробиваясь сквозь толпу на пустых рельсах — трамвайщики на радостях забыли прекратить забастовку.

Примерно через час блуждания по переулкам он добрался до берега Яузы, в угловом доме по Ладожской улице поднялся на третий этаж и постучал в обитую клеенкой дверь.

— Что вам, товарищ? — недружелюбно спросил в щелку высокий патлатый парень в потертом мундире зеленого сукна.

— Мне товарища Авдея.

— А вы кто? — тряхнул черными лохмами волосан, обсыпав плечи перхотью.

— Нестор Махно, третьего дня освободили.

Патлатый сбросил цепочку, распахнул створку и посторонился. Товарищ Авдей оказался ему полной противоположностью — полноватый невысокий живчик с прилизанным в ниточку пробором.

— Вас кто направил?

— Товарищ Аршинов.

— Вы из Бутырки? — догадался Авдей. — А что же сразу не пришли?

— Так нас сперва в Народный университет определили, а потом, когда я к вам пошел, к уголовным попал.

— Не ограбили? — деловито спросил Авдей, пригладив и без того гладкие волосы.

— Наоборот, — перекосился в ухмылке гость, — как узнали, что кандальный из бессрочных, напоили, накормили да спать уложили

— Прямо сказка! — хохотнул Авдей. — Ну что же, готовы включится в работу? Нам как раз люди нужны, сможете рассказать об ужасах каторжной тюрьмы?

Нестор одновременно кивнул и пожал плечами, что было сочтено за согласие, и его тут же втянула трехдневная круговерть.

Забежали в Высшее техническое училище, на днях переставшее быть Императорским (в честь чего студенты посрывали с формы погончики с вензелями, но оставили петлицы с молотками), прихватили там несколько человек и свернутый лозунг. Оттуда всех понесло в центр города, к памятникам Скобелеву и Пушкину.

— Там главные митинги, — объяснил товарищ Авдей.

— Еще на Таганке, — добавил лохматый, оказавшийся бывшим студентом, но так и щеголявшим в зеленой фуражке с околышем из синего бархата.

— Брось, Степан, там языком треплют да чушь всякую несут, — отмел предложение Авдей, — у них то все новые министры выкресты, то монахи в моченых яблоках империалы прячут. Нет, серьезный разговор только у Скобелева.

Туда они добрались под снежной крупой неожиданно ударившей метели, но она не остановила разгул народной свободы: у памятника качали одного оратора, с пьедестала стаскивали второго, а он не давался и цеплялся изо всех сил за изваяние солдата и его винтовку. Авдею тут же принялись трясти руки, а лохматый уже с кем-то лобызался.

Сбоку посылал проклятия неназываемым губителям русской свободы профессорского вида интеллигент, его подхватили и триумфально понесли на руках, не обращая внимания на упавшую шляпу и судорожные попытки поймать скачущее на шнурке пенсне…

Нестора оставили в сторонке, рядом хмуро переговаривались два прилично одетых господина:

— Слишком уж много «товарищей» шляется по улицам, всюду на первое место лезут какие-то хайлы,

— Боже, что они несут! Что они несут!

— Прямо по Мережковскому: «Но дурак никогда и нигде не умрет, бессмертна лишь глупость людская».

Пока Нестор соображал, что предпринять, обратно протолкался Авдей:

— Сейчас эсдек договорит, потом ты.

— Что я? — оторопел Нестор.

— Говорить будешь, что…

— Я не умею, — отодвинулся он.

— Научишься! Ты, главное, правду говори, как в тюрьме было.

Эсдек закончил яростную речь, ему воодушевленно хлопали, стук загрубевших ладоней напоминал удары града по мостовой.

— Товарищи! — заорал, едва взобравшись на ступеньки памятника и вклинившись в паузу, Авдей, — наш товарищ только что вышел из каторжного отделения Бутырки! Слово ему!

Крепкие руки подсадили Нестора повыше и он, неожиданно для себя самого, начал:

— Товарищи! Спасибо революции! Она раскрыла все тюрьмы для политических заключенных!

От угловой тумбы закричали было «На Таганку! К черту!», но крикуна быстро заткнули.

— Спасибо революционным труженикам! Вооруженным рабочим и крестьянам, частью в синих блузах, частью в серых солдатских шинелях!

Толпа удовлетворенно гудела, и этот гул накачивал его энергией и радостью, оттого слова полились сами:

— Пусть Временное правительство пыталось подчинить события революции своему уму-разуму! Но вы потребовали амнистии у социалистов-государственников! Революционный министр юстиции не замедлил выполнить это требование трудящихся! За несколько дней нас всех освободили из тюрем! Мы получили возможность взяться за продолжение своей живой работы среди трудящихся села и города! Той работы, что была начата нами в тяжелые годы подполья.

По площади прокатилась первые, слабые аплодисменты. А Нестор, все больше распаляясь от внимания слушателей, продолжал:

— Царскопомещичье правительство России замуровало в сырые застенки самый передовой элемент! Оно пыталось убить инициативу вскрывания лжи своего строя! Но политические невольники вырвались из тюремных казематов! Мы на свободе, в рядах борющихся против за революцию рабочих и крестьян!

Площадь загрохотала овацией.

— Из ворот Бутырской тюрьмы я вышел с убеждением, что свобода, вольный труд, равенство и солидарность восторжествуют над рабством под игом государства и капитала! С этим же убеждением я сразу же бросился в работу с группой товарищей, — Нестор махнул рукой в сторону Авдея и лохматого Степана.

Нестора накрыло удивительное ощущение: его слова отзывалось в слушателях и возвращалось обратно тугой волной эйфории, подхватывая его и наполняя самозабвенным восторгом. В памяти осталось только это чувство полета, а спроси кто, что именно он говорил, ответа бы не нашлось.

Потом были еще митинги, включая громадный общемосковский, из которого в голове засели только две вещи — пущенный наконец-то трамвай и цирковой слон в громадной красной попоне с лозунгом «В борьбе обретешь ты право свое!».

— Надо же, в эсеры даже слонов принимают, — саркастически заметил Авдей и тут же пнул Нестора: — А ты рот не разевай, следи за карманами, мазурики никуда не делись.

Весь день толпы рабочих в черном, солдат в сером и «чистой публики» в красных бантах и ленточках заполняли центральные площади, островками выделялись «милиционеры», только что набранные вместо разогнанных и арестованных городовых. Больше всего среди них было неуклюже державших винтовки студентов и почему-то горцев в черкесках.

Но от карманных краж их присутствие не спасало, личности с бегающими глазами так и шныряли в толпе, ему даже показалось, что он видел Розгу.

Вечером они вернулись в Лефортово и расселись, вытянув натруженные дневной ходьбой ноги к печке-голландке, от белых с синей росписью изразцов которой шло ровное тепло.

Авдей распечатал принесенные днем письма и присвистнул:

— Завтра с товарищами идем захватывать Купеческий клуб.

— Зачем?

— Под штаб. Ты с нами?

— Мне домой надо, к товарищам. Группу восстанавливать, книг им привезти.

— Сейчас не в книгах сила, — угрюмо заметил лохматый. — Сейчас кто смел, тот и съел.

Махно устало посмотрел на него:

— Без надлежащего образования мало что выйдет. Нужна конкретно-положительная подготовка, социальная и политическая. Иначе будем, как слепые кутята тыкаться. Как мы одиннадцать лет тому назад, хотели много, да сумели мало. А все потому, что подготовки у девятерых из десяти не было. Организацию надо сколачивать, и школу при ней…

— Трусишь, значит, — хмыкнул лохматый.

— Брось, Степа, — остановил его Авдей, — ты же знаешь, за что товарищ в Бутырке сидел. Ты бы смог так?

Лохматый засопел и замолчал.

— Вот что, — повернулся к гостю Авдей, — я сведу тебя с товарищами из железнодорожников, они помогут тебя отправить. И вот, возьми на всякий случай.

В руки гостю перешел тупорылый револьверчик с коротким стволом, теплый от ношения за поясом.

— Это велодог, для самообороны. Стрелять умеешь? Черт, да что я спрашиваю, конечно, умеешь! Только смотри, патрон слабый, если что, стреляй в упор.

— Мне бы книжек лучше, — слабо возразил Нестор, но револьвер все равно спрятал за пазуху.

— Мои забери, они мне теперь без надобности, — пробурчал из угла лохматый.

— Вот за это спасибо!

На следующий день Авдей довел его до вокзала Московско-Курской железной дороги и сдал на руки товарищу из путейских. Что оказалось очень правильным — военное командование ввело отпуска для старослужащих и московские вокзалы затопили неимоверные количества солдат в возрасте.

Путеец развил бурную деятельность, и уже через час Нестор обзавелся билетом третьего класса и плацкартой. Всего багажа у него имелся небольшой чемоданчик, куда влезла смена белья да книги — читанные ранее «Что такое собственность?», «Хлеб и Воля», а также совсем незнакомые «Единственный», «Социализм, Коммунизм. Методы», «Федерализм» и еще полдесятка названий.

Компания из четырех богато одетых господ и одной дамы шествовала к относительно свободному пятачку у вагона первого класса, неодобрительно перекидываясь репликами:

— Столпотворение вавилонское!

— Представляете, исполнительные комитеты, комиссариаты и прочие организации, плодятся, как мухи!

— Им не достало людей!

— Берут кого попало! Расхватано все, что способно двигаться, писать, считать, болтать!

— Помяните мое слово, месяц такого управления, и Москва обратится в бедлам!

Нестор не выдержал:

— Вы, товарищи, не понимаете сути…

При обращении «товарищ» они шарахнулись от Нестора, как от чумного, и поспешили скрыться в синем вагоне. У желтых, напротив, кипел импровизированный митинг: козлобородый чиновник с огромным красным бантом отодвинул кондуктора и со ступенек призывал всех слиться в экстазе свободы, равенства и братства и даже затянул дребезжащим тенорком «Марсельезу» под хлопки второклассной публики. Над ними, кто беззлобно, а кто сумрачно, посмеивались шедшие в зеленые вагоны третьего класса.

Нестор занял третью полку, как насоветовал товарищ из путейцев, а чемоданчик пристроил под голову и укрылся пальтишком. Разные мысли переполняли его — как он встретится со старыми друзьями, кто уцелел? Две трети их группы сгинули под расстрелами, на эшафотах, в холодной Сибири или скитались по заграницам. Но все же группа еще жива, и надо будет узнать, насколько крепки ее связи среди крестьян не только в родном селе, но и за его пределами.

И как повести легальную работу, создать организацию, разработать ее средства и связать с массой тружеников, как наиболее заинтересованными в торжестве свободы и правды.

Нестор надеялся, что по возвращении в место рождения и жительства, где он оставил многих и много дорогого, близкого уму и сердцу, он сумеет сделать кое-что полезное среди крестьян. Эта надежда бодрила, награждала энергией и уверенностью. Он знал, что максимальным напряжением силы воли, при отчетливом понимании желаний трудового крестьянства, родится мощная революционная сила самодеятельности масс.

Опираясь на нее, организация сможет указать пути и средства подневольному классу к разрушению старого рабского строя, и к созданию нового, в котором рабство исчезнет, а власть не найдет себе места.

Но для этого прежде всего надо много знать.

Прочитать новые книги самому, понять, объяснить и передать товарищам.

Он достал первую сверху книжку, раскрыл ее и принялся читать в тусклом свете:

«Чего только я ни должен считать своим делом… Во-первых, дело добра, затем дело Божие, интересы человечества, истину, свободу, гуманность, справедливость, а далее — дело моего народа, моего государя, моей родины; наконец, дело духа и тысячи других дел. Но только мое не должно стать моим делом.»

Паровоз свистнул, подал назад, залязгали буфера. Еще минута — и поезд тронулся в путь, который приведет его домой.

Понемногу мечтательное возбуждение улеглось, мерный стук колес и тяжеловесные обороты не слишком удачного перевода с немецкого убаюкали мозг и он задремал.

Во сне его и накрыло.