Байка про Шептуна-рецидивиста и метод лирического воздействия

Повезло же заграничным коллегам! Взять тех же скандинавских ниссе. Сидят, понимаешь, на своих уютных чердаках — прямо санаторий «Заполярье»: хозяева им плошки с молоком выставляют (сливки, видите ли, даже отдельно, пенку снимают), печенье по выходным пекут именное, на Новый год носки дарят. Без совета с ними эти скандинавы ни чай не заварят, ни гостей не примут, ни лосиные рога на стенку не повесят. Ни тебе протечек, ни аварийных вызовов (люди всё сами делают). Не работа, а мечта!

А в Гатчине, если ты хранитель домашнего очага, — ты на посту, как срочник в карауле. Сиди в вентиляционной шахте, слушай годами, как капает кран у соседа, и гадай на кофейной гуще, когда управляющая компания соизволит прислать слесаря (спойлер: никогда). И ладно бы только быт — так ещё и душевный покой людей беречь надо. А люди, как назло, нынче пошли нервные, обидчивые. Чуть что — сразу в суд или, того хуже, к экстрасенсам звонят.

Федот Сидорыч — хранитель из старой школы. За плечами триста лет службы, выслуга позволяла на покой уйти, но куда ж без опытных? Вот и числится теперь внештатным агентом особого назначения — вроде и при деле, и не на полную ставку. Почётно, но хлопотно. В его возрасте уже не полазаешь по вентиляции с прежней прытью, и колени скрипят громче половиц. Приходится тайком использовать мазь «Звездочка» и заговор от радикулита (шепотком, чтобы молодёжь не смеялась). Но куда деваться? Молодые нынче не хотят идти в хранители — им бы в телефонах зависать, мемы про работу листать да на коврах-самолётах гонять, распугивая голубей. Кто остался? Ветераны да энтузиасты.

Вот и сегодня. Сидел Федот Сидорыч на чердаке, чай с бергамотом потягивал (бергамот — единственная роскошь, которую он себе мог позволить), грелкой поясницу грел, как вдруг — трр-р-р! — внутренняя связь.

— Федот Сидорыч! — голос начальницы отдела Василисы Потаповны звучал встревоженно, как у диспетчера на аварийной АЭС. — Беда! Шептун объявился! Тот самый, рецидивист, с 2015-го!

— Какой ещё Шептун? — Федот Сидорыч поморщился, хотя прекрасно знал, о ком речь. Просто надеялся, что пронесёт. Не пронесло.

— Помните, он тогда в коммуналке на Петроградской стороне такое устроил — до сих пор аукается: соседи всё ещё через суд делят общую плиту! Долго не показывался, гад. И вот опять. Подкинул кому-то в Гатчине артефакт опасный — «Жадноварку-2000», новую модель, разжигающую аппетит и ссоры. И теперь там такое разворачивается... Индекс конфликтности зашкаливает! В доме на Железнодорожной мужик вышел на лестницу с монтировкой — думал, сосед к нему сквозь стену пробирается за его соленьями. А наверху тёща с зятем делили последний йогурт в холодильнике так, что люстра качалась, как маятник Фуко, и гипсокартон пошёл трещинами! Подпитывается Шептун людской злостью, обидами, растёт не по дням, а по часам! Уже с доброго тюленя ростом!

— Понял, — крякнул Федот Сидорыч. — Вызов принят. Работаем.

Он положил трубку и задумчиво посмотрел на вентиляционный лаз. Лезть самому? Ну уж нет, в его возрасте это чревато не только радикулитом... того и гляди всё дело завалишь. И тут взгляд его упал на внука. Степан, молодой хранитель двадцати двух лет, сидел в углу на продавленном кресле и тихонько перебирал струны гитары. Учился-то на хранителя (три курса академии народного хозяйства при Миндухе), но душой больше к музыке тяготел, да и современные методики урегулирования конфликтов освоил на «отлично», в отличие от боевых искусств с посохом.

— Степан, — позвал Федот Сидорыч. — Дело есть.
Внук оторвался от гитары, взгляд отсутствующий.

— А? Деда, ты чего? Я тут новый аккорд разучиваю, для души.

— Это подождёт. Шептун объявился, людей ссорит. Мне самому лезть — спину сорву, и без того скрутило. Да и молодёжь сейчас лучше с молодёжью общий язык находит. Дуй по адресу. Разберись по обстановке. Если что — метод лирического воздействия примени, разрешаю в порядке исключения.

— Ага! — Степан оживился. — Я как раз новую песню закончил. «Прощение» называется. Я её на курсах повышения квалификации апробировал — наши все плакали, а потом мириться полезли и даже обнимались. Работает безотказно!

— Ну-ну, — хмыкнул Федот Сидорыч. — Ты главное, по инструкции действуй. Шептуна не упусти, но в драку не лезь. Ты же не боевой, ты творческий. У него когти, а у тебя — струны нейлоновые, порвёт как Тузик грелку.

— Не порвёт, деда, я на курсах самообороны для музыкантов был, — отмахнулся Степан.

Степан кивнул, сунул гитару в чехол и нырнул в вентиляцию. Лаз был узкий, пришлось втянуть пузо (которого, впрочем, не было) — просто вспомнил дыхательные практики с тренингов по личностному росту. Федот Сидорыч проводил его взглядом, вздохнул и налил себе ещё чаю, прислушиваясь к скрипу в вентиляции.

А в это время в одном из домов на Железнодорожной происходило то, что в «отделе срочных чудес» называли «эмоциональный коллапс тяжёлой степени с переходом в хроническую». Шептун, мелкий пакостливый дух, сидел в вентиляционной шахте и довольно потирал лапки. Ещё недавно он был размером с упитанного кота, но конфликт разгорался, и Шептун раздувался прямо на глазах — сейчас уже тянул на большую собаку бойцовой породы, а то и на доброго тюленя. Его пузо колыхалось, как студень, а из ушей уже валил пар — перерабатывал негатив. Ещё немного — и он доберётся до главного блюда: ссоры двух подруг, обиды, слёз и взаимных обвинений с битьём посуды. Запах вражды шёл умопомрачительный.

И тут в вентиляции появился Степан. Запыхался, перепачкался в пыли, но гитару держал крепко. Шептун дёрнулся, но бежать было поздно — молодой хранитель уже уселся поудобнее, перекрывая единственный выход.

— Ты чего? — пискнул Шептун, выпуская когти. — Я тут по праву сижу! Я тут прописан! У меня вид на жительство!

— Врёшь, — поправил Степан, достав из-за пазухи мятый листок. — Ты, братец, в розыске с 2015-го, ориентировка до сих пор висит в отделе. Хватит людей мучить, пора на диету из положительных эмоций садиться.

Шептун попытался юркнуть в боковой лаз, но застрял. Степан провёл рукой по струнам, и звук гитары заполнил всё пространство, усиленный акустикой труб. Шептун замер — не от страха, а от неожиданности: такого оружия он ещё не видел.

— Ты мне серенаду петь будешь? Серьёзно?

— А вот увидишь, — загадочно ответил Степан.

Голос у него был молодой, звонкий, и слова понеслись по трубам, проникая во все квартиры. Пел он о том, как важно прощать, как обида разъедает душу хуже ржавчины и как легко становится, когда отпускаешь злость, а не копишь её годами в антресолях. Сначала Шептун скривился. Но потом его затрясло. Он начал стремительно сдуваться. Это было похоже на то, как если бы из нового надувного матраса выдернули заглушку, да ещё и наступили на него: протяжный, жалобный звук «пф-ф-ф-ф-ф» разнёсся по вентиляции. Что именно пел Степан, Шептун не разобрал (слова были какие-то заумные, из книжек по психологии что ли?), но от каких-то душещипательных рифм про обиду и прощение у самого Шептуна засвербило в носу, и ему вдруг захотелось позвонить маме (которой у него, по понятным причинам, не было). Каждая нота вытаскивала из него накопленную годами злость, как пылесос высасывает шерсть из ковра. Шептун сдулся до размеров крупной крысы, потом до хомяка. Вместе с воздухом из него выходили тёмные сгустки — те самые обиды, которые он веками собирал с людей.

— А-а-а! — заверещал он, цепляясь когтями за стенки, чтобы не улететь в вытяжку. — Прекрати это немедленно! У меня уши в трубочку сворачиваются! Я больше не буду! Честное слово! Перейду на добрые эмоции! Клянусь! Только замолчи!

Но Степан не останавливался. Он спел первый куплет, второй, припев повторил три раза для закрепления эффекта, как учили на курсах. К финальному аккорду Шептун сдулся до размеров мелкого таракана и, воспользовавшись моментом, когда Степан перебирал струны, шмыгнул в щель и растворился в системе вентиляции, оставив после себя только лёгкий запах гари.

— Эй! — крикнул Степан. — Стоять!

Но Шептун был таков. Однако задача была выполнена: кормовая база рухнула. В доме, откуда ещё недавно доносились крики и звон посуды, воцарилась тишина, а потом — всхлипывания, а потом — приглушённые голоса примирения и даже звук завариваемого на троих чая. «Жадноварка-2000», оставшись без подпитки, жалобно зашипела, перестала бурлить и выключилась. Степан довольно улыбнулся, прихватил артефакт как вещдок, отряхнул пыль с джинсов и полез обратно, мысленно придумывая новый куплет для следующей песни.

Федот Сидорыч, наблюдавший за внуком в волшебное зеркало (старый кинескопный телевизор с рябью, но для тонкой связи работает отлично), довольно крякнул, едва не пролив чай на штаны.

— Ну надо же, реально работает, — пробормотал он. — А мы в своё время проще действовали: стукнешь, бывало, посохом об пол — и порядок, все по углам сидят тихо. А теперь вон — гитара, песни про саморазвитие... Технологии.

Вывалился Степан из вентиляции, отряхнулся, как кот, попавший под дождь.

— Шептун сбежал, — доложил он, запыхавшись, — но конфликт погашен полностью. Все обнимаются. Мир, дружба. И «Жадноварку» изъял.

— Молодец, — кивнул дед. — Знаю я, куда Шептун направился. Вон в соседнем посёлке тётя Зоя с зятем из-за наследства судятся — туда подастся, там есть чем поживиться. Но это не наша территория. Там уж местный хранитель, дядька Черномор, разберётся. У него методы жёстче — он гирю на хвост вешает и в проруби купает.

Он подвинул внуку кружку с недопитым чаем:

— Не боишься, что засмеют? Хранитель с гитарой — непривычно как-то.

— Время другое, дед. Песни сейчас нужны, чтобы сердца смягчать, не всю же жизнь посохом махать. И потом, я же не просто пою, я смыслы передаю. Мой продюсер говорит, что это новый тренд — осознанное хранительство.

— Продюсер... смотри ка... — хмыкнул Федот Сидорыч. — Ладно, давай акт составлять, Василиса Потаповна без бумажки не успокоится, а нам премию за рискованную операцию выпишут, хоть на сливки хватит.

Федот Сидорыч смотрел на внука, на его гитару, на рваные джинсы и думал: «А что, вырастет — толк будет. Или в рок-звёзды подастся, или в хранители. А может, и то и другое сразу. Доброе дело живёт, пока есть кому его делать с душой, пусть даже и под гитару».

P.s. А Шептун действительно вскоре в соседнем посёлке объявился, но это уже совсем другая история, и она, говорят, ещё веселее.

(с) Ольга И. Райс