Байки отца Феофания

Байки отца Феофания

Сидя за столом в корчме, поп неспешно отхлёбывает из кружки, его глаза блестят то ли от хмеля, то ли от далёких воспоминаний. "Вот вы, молодёжь," — начинает он, обращаясь к слушателям, — "всё думаете, что мир прост и понятен. Ан нет! Есть такие уголки, такие ночи, что волосы дыбом встают. Вот послушайте, что мне ещё старые люди сказывали, а им, глядишь, их деды..."

Было это, говорит, глубокой ночью, когда мужичок Семён, возвращаясь с заработков, забрёл в такую глушь, что сам чёрт ногу сломит. Тьма стояла кромешная, хоть глаз выколи, а кругом волки голодные воют, так что мороз по коже. Дорога-то, она и была, да сплыла, Семён уж совсем отчаялся, думал, что конец ему тут и придёт. Но вдруг, вдали, словно уголёк тлеющий, вспыхнул огонёк. Слабый такой, едва заметный, но для Семёна он стал путеводной звездой.

"Побежал он туда, окаянный, что есть духу," — поп отхлёбывает ещё глоток, — "и чем ближе, тем яснее видит: стоит посреди леса корчма старая, кривая, будто сама из нечисти состроена. А над дверью вывеска, страшная такая, слова на ней пляшут, словно сами живые: 'Кабачок у Чёрта'. Обрадовался Семён-то, подумал: 'Слава Тебе, Господи, хоть не помру тут с голоду и холоду!' Неведомо ему было, что не Господь его туда привёл, а кое-кто иной..."

Да только не простая это была корчма, дети мои. Это было место, где собирались те, кого на свет Божий не призовёшь, те, кто в темноте творит свои дела.

"Зашёл он, значит, в эту обитель греха," — поп понижает голос, — "и чуть не рухнул от увиденного. Шум, гам, хохот безумный, а вокруг... кого там только не было!"

* Упыри бледные, с глазами, что у дохлой рыбы, тянули из кружек что-то чёрное, густое.

* Черти мелкие да злющие, с хвостиками да рожками, толкались, ругались, звенели медными монетками.

* Ведьмы с колдунами, старые и молодые, хитро щурились, карты раскладывали, будущее предсказывали – да только кому? Себе ли, друг другу ли?

* Оборотни сидели, вроде как люди, но глаза у них голодные, звериные, и видно, что вот-вот шерсть полезет.

* А за всем этим бедламом, на высоком стуле, сам Хозяин сидит. Глаза у него – угли горящие, усмешка такая, что нутро холодеет. Да, это был сам Чёрт!

"И вот, представляете," — поп вздыхает, — "Семён-то, отчаянный, несмотря на весь этот кошмар, подошёл к стойке. Голод не тётка, а страх ещё и покрепче!"

"Мне бы чего-нибудь пожевать да выпить, Хозяин!" — пробормотал он.

Чёрт на него так глянул, что Семён чуть не окаменел. "Накормлю, напою и развлеку, мужичок," — говорит, — "да только заплатишь мне не златом, а тем, что у тебя самое ценное – душой своей."

И ведь согласился, окаянный! Так замёрз и так оголодал, что разум помутился. Думал, обманет как-нибудь, али выкрутится.

Ночь прошла, как в тумане. Семён ел невиданные яства, пил такое, что язык щипало, и танцевал с нечистью под дикие мотивы. Всё забыл, обо всём на свете.

А на рассвете, когда петухи ещё не пели, Чёрт, улыбаясь во весь свой беззубый рот, стукнул по стойке: "Время платить по счетам, Семён. Душа твоя теперь моя!**" И тут-то мужик очнулся. Да поздно было.

"И что вы думаете?" — поп смотрит на слушателей. — "Отпустил его Чёрт. Но только не было в нём больше Семёна. Пустая оболочка ходила по земле."

- Душа его опустела, как старый колодец, а сердце заледенело.

- Он больше не знал ни радости детского смеха, ни горечи потерь, ни ласки любимой жены.

- Жизнь его стала бессмысленной, он бродил тенью, и нигде ему не было покоя.

- А иногда, в самые тёмные часы, он чувствовал присутствие Хозяина, слышал его смех, напоминающий о той роковой ночи.

- Так и сгинул Семён, неупокоенный и вечно скитающийся, став живым уроком всем, кто ищет спасения в тёмных местах. "Так что, детушки, берегите свои души," — заключает поп, тяжело вздыхая и осушая кружку.

"Да это что! Я сам чертей видел! С перепою, что ли?" — заржали хмельные гости, толкая друг друга в бок.

"Прокляну и предам анафеме, нерадивый отрок!" — вскинулся поп, стукнув кружкой по столу так, что пиво расплескалось. — "Истина говорю вам! Вы что же, думаете, я тут байки травлю? Сам, своими глазами грешными видел, как нечистая сила по земле ходит! Вот и вы мне не верите? А когда сам Господь накажет, тогда запоёте по-другому!"

Поп вытер бороду рукавом и, успокоившись лишь чуть-чуть, продолжил, уже не столько для слушателей, сколько для себя, утверждая свою правду:

"Было это, значит, — опять же ночью, — ехал я с купеческим караваном с великой куплей. Товар важный везли, дорогой. Деньги, сами понимаете, немалые. И вот, посреди чистого поля, где ни деревца, ни кустика, вдруг возьми да сломайся телега! Ось треснула, колесо отвалилось. Купец аж заголосил, а что толку? Темень непроглядная, хоть глаз выколи, только звезды на небе, да и те еле светят сквозь тучи. Мороз по коже, сердце стучит, как ненормальное. И тут... тут-то всё и началось!"

Поп сделал паузу, обвёл присутствующих тяжелым взглядом.

"Из леса, что чуть поодаль чернел, — вдруг выходят двое. Высокие такие, худющие, будто палки. Шапки на глаза все смяты, лица не разглядеть, только два огонька в прорезях светятся, как угольки. Одежда на них — лохмотья, а руки... руки длинные, жилистые, с когтями. И смех у них такой... как будто ржавые гвозди по железу скребут! Не люди это были, нет! Черти, говорю вам! Чистокровные, отродья адские!"

"Сперва они принялись за купца," — поп сглотнул, вспоминая ужас той ночи.

: Сначала они накинулись на его тюки с товаром. Разрывали мешки, рассыпали ценные ткани по грязи, топтали ногами. Купец метался, пытаясь защитить своё добро, но тщетно. Черти хохотали, а один из них вдруг схватил купца за бороду и давай катать его по земле, как мешок.

Затем они принялись нашёптывать ему всякие гадости на ухо: "Продал душу за гроши! Грешил! Обманывал!" Купец бледнел, трясся, кричал, но черти только сильнее напирали, его терзая.

Они толкали его, щипали, плевались в лицо. Один из них даже попытался нахлобучить ему на голову сломанное колесо от телеги, приговаривая: "Будешь знать, как на ночь глядя с барышами ехать!"

"А потом и до меня добрались," — голос попа дрогнул. — "Думал, что смерть моя пришла. Но не так-то просто было! Они меня..."

Первым делом сорвали с моей шеи крест и давай его топтать! А потом принялись цитировать молитвы, но на свой, поганый манер, извращая каждое слово! Это было хуже любых побоев, клянусь!

Нашептывали мне в ухо всякие греховные мысли, пытались склонить к богохульству. Рисовали в воздухе грязные картины, дразнили, призывая отречься от Бога.

Когда я пытался бежать, они гонялись за мной по полю, как за зайцем! То один толкнет, то другой подножку поставит. Я падал, вставал, снова падал. Всю рясу изодрал, в грязи извалялся. Они же при этом хохотали так, что, казалось, сам ад смеётся!

Заставляли меня петь мирские песни, плясать, как шута. А когда я отказывался, хватали за уши, трепали за волосы. Но я стоял на своём, твердил молитвы про себя, хоть и дрожал всем телом.

"Всю ночь, говорю вам, они нас гоняли и мучили!" — поп ударил кулаком по столу. — "И купца, и меня! Только с первыми петухами, когда небо начало светлеть, сгинули они, растворились, как дым! Оставили нас избитых, униженных, но живых! Так что не смейте мне говорить, что я чертей с перепою видел! Я их наяву видел, и дай Бог вам такого не видеть!"

"А вы говорите," — пробасил один из хмельных слушателей, — "Ну, удивил! Смеялась толпа, — а не привиделось ли это вам с купцом ночью, а?"

"Ну точно! Прокляну вас, бесово отродье!" — взревел поп, кулаком ударяя по столу. — "Я им про спасение души бессмертной говорю, а они всё смеются! Что ж, смейтесь, смейтесь! Только вот будет вас ждать судьба Цыгана Яшки!

А это кто?" спросили гости

Внезапно в корчме воцарилась тишина. Лица слушателей вытянулись, смех затих, глаза устремились на попа. Имя Яшки, казалось, висело в воздухе, полное невысказанного страха.

"Что, интересно стало?" — поп усмехнулся, глядя на притихшую толпу. — "Так слушайте внимательно, дабы не повторить его ошибок!"

"Жил был один цыганёнок, Яшкой звали. Хитрый такой, что мог из-под земли вытащить. Ловкий, проворный, да такой безбожный, что и не снилось вам!

С младых ногтей он не знал ни честного труда, ни чистого пути. Мастерски воровал коней, обчищал чужие карманы, мог увести из-под носа что угодно, хоть золотую цепь у самого губернатора, хоть последний грош у нищего. Говаривали, что его руки были так легки, что и муха на них не садилась, а если садилась — то уже без своей поживы. Он никого не боялся: ни закона, ни людей, ни даже самого Бога.

Он не признавал ни попов, ни церкви, ни крестов. Смеялся над святыми, плевал на заповеди. "Мой бог — это моя удача!" — любил он приговаривать, позвякивая украденными монетами.

"Но самое страшное," — поп понизил голос, — "поговаривали, что этот Яшка выиграл он у чертей удачу! Не просто так ему всё с рук сходило, не просто так он был неуловим и везуч в своих делах. Шептались, что заключил он договор с тёмными силами, продав им что-то важное за эту невероятную фортуну.

По одной версии, он играл с самим Чёртом в карты на свою судьбу и удивительным образом выиграл. По другой — предложил им свою тень или смех в обмен на то, что ему всегда будет везти в его грязных делишках. Черти, видя его бесстрашие и безбожность, согласились, ибо души таких им особенно сладки.

И действительно, Яшка стал невероятно удачлив. Пули его не брали, тюрьмы его не держали, собаки его не чуяли. Он всегда оказывался на шаг впереди преследователей, всегда находил самый богатый карман, всегда уводил самого лучшего коня. И он смеялся, глядя на то, как люди пытаются его поймать, зная, что ему ничего не грозит.

"Да только рано или поздно," — поп покачал головой, — "черти всегда приходят за платой. И плата эта всегда страшнее, чем вы можете себе представить."

В один прекрасный день, когда Яшка попытался украсть самый ценный табун у богатого барина, его везение вдруг исчезло. Лошади взбесились, стража нагрянула откуда ни возьмись, и Яшка, который никогда не попадался, оказался пойманным, как загнанный зверь.

Но это было только начало. В тюрьме, где он должен был провести остаток своих дней, начались странности. Каждую ночь к нему приходили тени, шептали ему в уши, пугали его до полусмерти.

Его удача обернулась чередой несчастий: то еда протухнет, то вода скиснет, то болезнь нападёт, которую никакие знахари вылечить не могут.

Его смех, который он, по слухам, отдал чертям, вернулся к нему в виде безумного хохота из ниоткуда, сводя его с ума.

Его сон был наполнен кошмарами, где черти танцевали вокруг него, приговаривая: "Твоя удача закончилась, Яшка. А теперь пришло время расплаты за твою бессмертную душу!"

Окончательное Падение: Вскоре Яшка, когда-то неустрашимый и хитрый, превратился в дрожащего безумца, который бормотал бессвязные слова и метался по камере, пытаясь убежать от невидимых мучителей. Он кричал, что его душа горит, что черти уже тянут его вниз. А потом, однажды утром, его нашли мёртвым в камере, с лицом, искажённым от ужаса, и с такими глазами, в которых застыл весь ад.

"Вот так вот," — поп развёл руками. — "За всё рано или поздно приходится платить. Особенно за сделки с нечистой силой. А вы говорите — привиделось. Берегитесь, ибо на каждого хитреца найдётся свой чёрт, и тогда не поможет никакая удача."

Весёлая толпа переглядывалась, качая головами. "Вот заливает, отче! Во выдумщик! Насочинял!" — хохотали гуляки, вновь наполняя свои кружки. Им было невдомёк, что поп не шутил.

Поп, уже изрядно разгорячённый не только пивом, но и праведным гневом, вновь хотел было обрушиться на них с проповедью, как вдруг его взгляд скользнул к окну. Оно было грязным, заляпанным, с помутневшими стёклами. И сквозь эту муть, прямо в его глаза, глядел...

Из темноты ночи, словно вырезанное из мрака, на него смотрело рогатое, ухмыляющееся лицо. Неясное, расплывчатое, но безошибочно узнаваемое.

Чёрт, о котором он только что так живо рассказывал, грозил ему длинным, скрюченным пальцем, а потом, расплываясь в ехидной улыбке, корчил рожи, вываливая длинный язык и строя невидимые гримасы. В его глазах плясали красные искорки, полные древнего, злобного веселья.

Казалось, нечистый смеялся над попом, над его историями, над его верой, над самой попыткой предупредить этих беспечных людей.

"Тьфу, нечистая сила!" — в сердцах прошипел поп, с отвращением отворачиваясь от окна. Он торопливо, дрожащей рукой, трижды перекрестился, бормоча себе под нос молитву, призванную отогнать дьявольское наваждение. В тот же миг он схватил свою кружку и опрокинул в себя остатки пива одним глотком, словно пытаясь смыть увиденное.

Хмельные гости, заметив его резкое движение и услышав бормотание, лишь громче засмеялись. "Вот и батюшка не выдержал! С нашей-то компанией и сам чёрт не страшен!" — гремел смех по всей корчме, заглушая тихий звон опустевшей кружки попа, который, тяжело дыша, пытался прийти в себя. Он знал, что это было не наваждение. Чёрт напомнил о себе.