Баюн

Ветер и дождь, словно сговорившись, пытались разделаться с вывеской постоялого двора «Мирный очаг». Ветер старался сорвать деревянную доску, струи дождя хлестали по нарисованному огню и котелку над ним.

По закрытым ставням тоже били струи, словно хотели ворваться в дом и загасить в печи настоящее, не нарисованное пламя. Но надежны были ставни, не впускали непогоду, берегли покой трех человек.

Да-да, на всем постоялом дворе были лишь трое. Да и то один из них – недавно нанятый охранник – сладко спал на чердаке под шум дождя.

Дороги размыло, никто в эту пору не пускался в путь, никто не стучался в ворота. И даже соседи, привыкшие по вечерам, после трудового дня, пропустить чарочку-другую в «Мирном очаге», сегодня сидели по домам.

Незвана, хозяйка постоялого двора, не огорчалась. Вот ударят морозы, встанет санный путь, пойдут по тракту купеческие обозы. На зимней ярмарке Незвана свое возьмет. Хорошие ярмарки в городе Звонце, людные.

А пока гостей нет, можно неспешно заниматься рукодельем. Вот сейчас горел возле лавки светец с лучиной, и при свете той лучины на лавке сидели с прялками Незвана и ее приемыш, девочка Дарёна. Обе пряли и болтали.

– Ты Дарёна, старайся, – назидательно говорила Незвана. – Чай, не на чужого дядю работаешь, а себе приданое собираешь. Вот придешь ты к мужу в дом, скажет тебе свекровь: «Ну, красавица, показывай, что с собой принесла». Ты сундучок-то и откроешь. Вся семья ахнет, а ты этак скромно: «Уж что сама наткала да нашила... Чем богаты, тем и рады...» А у непряхи – ни юбки, ни рубахи!

– Я, тетенька Незвана, ткать еще не умею, – откликнулась десятилетняя Дарёна.

– Так и замуж еще не завтра. Не нашли мы еще тебе ясна сокола. Успеешь, всему научишься. Как ручки скроят, так спинка сносит.

– Ну да, – огорченно шмыгнула носом девочка, – соберешь тут приданое... Вчера вон тоже пряла, а утром гляжу – пряжа порвана да спутана.

– Что ж ты мне не сказала?

– С утра забегалась, сейчас говорю... Небось Смутьянка ночью баловался.

Из темноты сверкнули зеленые глаза и раздалось протестующее:

– Мя-ау!

– Смутьян? – медленно проговорила хозяйка. – Нет, я его на прошлую ночь в сарае заперла, чтоб мышам острастку дал... Похоже, девонька, что завелась у нас в доме кикимора. Эх, наше счастье, что решето дырявое! Прибудет теперь хлопот...

– Ох ты! – испугалась Дарёна. – Из болота притащилась? Я слышала, люди говорят: кикимора болотная...

– Мало ли что люди болтают! – хмыкнула Незвана. – Рот – не огород, не запрешь воро́т. В болоте – болотницы. С чего бы они к себе домашнюю тварюшку пустили?

– А какова она собой, тетенька Незвана? Вдруг увижу... – Дарёна сердито сжала кулачок.

– Ты пряди-пряди, работу не бросай, разговор рукоделью не помеха... Лучше бы тебе ее не видеть: примета дурная. А кто видел, те по-разному говорят. Кто рассказывает про старушку, скрюченную и тощую, кто – про девчонку с длинным носом и растрепанными волосами. Говорят, руки у нее длинные, а ноги короткие. Прясть любит, это да, порой и другую домашнюю работу делает, да только редко из этого выходит прок. Чаще хозяйкам приходится всё за нею переделывать.

– А как ее из дому выгнать?

– Есть способы. Да только опасно это. Если с первого разу выгнать не получится, кикимора обозлится. Начнет вещи швырять да ломать, людей по ночам душить, у домашней птицы перья повыдергает...

– Ух, злыдня! А откуда такие берутся?

– Говорят, если мать дочку в лес занесет, чтобы от нее избавиться, то девочка после смерти кикиморой станет. А еще говорят: то дочери огненного змея. Летает тот змей к одиноким бабам. Нырнет в трубу, из печи выскользнет, добрым молодцем обернется. Начнет бабенку ласковыми словами улещать. Которая дура ему поверит, та долго не проживет.

Дарёна опасливо покосилась на печь, в которой догорали угли:

– Ой, тетя Незвана, а к нам не залетит?

– Пусть только попробует! Кочергой промеж ушей приласкаю!.. А ежели какая баба от него дитё родит, то мальчик быстро умрет, а девочка кикиморой станет.

Дарёна призадумалась, ловкими пальчиками вращая веретено.

– Тетя Незвана, – заговорила она наконец, – а жалко кикимору! Одинокая ведь... Я хоть маму помню, а она... Тетя, а нечисть – она ведь разная бывает. Да?

– Разная, – подтвердила Незвана. – И с нею тоже надо – по-разному... Вот расскажу я тебе сказку...

Дарёна разом повеселела. Сказки она любила.

– Жила-была в одном селе старуха по имени Чернава. Много знала Чернава такого, что прочим и не снилось, а за то люди ее не любили и сторонились, ведьмой звали. Как-то постучалась к ней девчонка, бродяжка и нищенка. Как ее звали-то?.. Вроде Ивой. Попросилась эта Ива к Чернаве в работницы. Чернава ответила: «Работница мне ни к чему, а вот ученицу бы я взяла. Глаза у тебя смышленые, язык бойкий. Могу травницу из тебя сделать, могу еще кой о чем рассказать... Вот только жизнь в моем доме нелегкая, а порой и опасная». Ива ей в ответ: «А то сейчас у меня жизнь легкая да сытная?» И зажили они вдвоем. Ива по хозяйству хлопочет, Чернава ей про травы рассказывает, и не только про травы. Но как-то раз...

* * *

Заприметила Ива: как-то странно хозяйка на нее нынче смотрит. И хмуро, и горько, и жадно – будто хочет наглядеться напоследок.

– Чего смотришь, как сова из дупла? – спросила Ива. – Или я чего-то натворила, да сама и не заметила?

– Не больше натворила, чем каждый день, – угрюмо откликнулась старуха. – Бестолковая ты у меня.

– От умного научишься, от глупого разучишься, – огрызнулась нахальная девчонка, предусмотрительно держась поодаль – чтоб хозяйка на дотянулась до ее косы.

К слову сказать, и дерзкая Ива, и скорая на руку Чернава – обе искренне считали, что живут душа в душу.

Но сейчас старуха не сунулась дать девчонке подзатыльника. Сказала тихо:

– Да, немногому ты от меня научилась. А теперь – успеешь ли?

– Выгнать меня задумала? – вскинулась Ива.

– Зря ты и пришла ко мне, – выдохнула Чернава с болью.

Ива сразу сбросила свою ершистость. Подошла к старухе, тронула за плечо:

– Что стряслось-то?

Чернава тряхнула головой и сказала с привычной твердостью:

– Девчонки, что у ведуний в ученицах живут, должны раз в году проходить испытание. Первое – самое опасное. Справится – будет дальше учиться. Не справится – погибнет. Сегодня я сон видела. Этой ночью тебе пора...

– Во как! И что ты для меня придумала, хозяйка?

– Что во сне видела, то и будешь делать. Не забыла, какая нынче ночь?

– Вестимо, не забыла! Купальская! От костров светлая!

Еще бы не помнить! С утра девочка мечтала о том, как хозяйка уснет – а она, Ивушка, побежит на берег реки. Туда, где парни и девки до рассвета водят хороводы, прыгают через костры, гадают на венках. Этой ночью Ива хотела тоже сплести венок – чай, не маленькая уже! Что-то случится с ее веночком? Поплывет по течению или ко дну пойдет?..

– Помнишь тропку от старой мельницы? – перебила Чернава девичьи мечтания. – Ту, что в лопухах да крапиве почти утонула?

– Помню.

– Там еще старый дуб, молнией разбитый...

– Да помню!

– Я днем туда ходила. На нижнюю ветку повязала свою шаль – ту, что лавочник подарил, когда я у его жены роды принимала. Синюю, с розами. Сходишь к дубу, принесешь шаль – твоя будет.

– Ух ты! – возликовала девчонка. – Взаправду? Так я сейчас сбегаю, не то какой бродяга наткнется и унесет...

– Стой! Дождись темноты! Сбегает она... шустрая какая! Ночь-то сегодня страшная.

– Страшного-то что? Три села у реки сойдутся, весело будет...

– Всё бы тебе веселиться... В эту ночь размываются границы меж Явью и Навью, Жизнью и Смертью. К людям выходят те, о ком в сказках сказывается. Лесные мавки в чужих обличьях у костров пляшут. Иной простофиля и не поймет: отчего у скромницы-соседки глаза блестят, как у блудливой козы?.. Впрочем, нам о тебе подумать надобно. В опасное место я тебя посылаю.

– Не горюй, Чернавушка-хозяюшка! За синей шалью с розами я – хоть в огонь!

– Смелая-то смелая, а вот как у тебя с умом? Если русалок повстречаешь – что сделаешь?

– Я в дорогу полыни нарву. Они меня спросят: «Полынь или петрушка?» Я крикну: «Полынь!» А они: «Сама ты сгинь!» И разбегутся.

– Ладно, а если болотницы звать в гости будут?

– Мимо пройду. Да еще и подразню, что ноги у них гусиные.

– Лучше не дразни, а то еще погонятся...

– О-ой! Из болота?

– Из болота. Ты, паршивка, и гнилой чурбан доведешь до того, что он за тобой в погоню покатится... А если, храни тебя древние силы, встретишь кота Баюна?

– Скажу: «Прощай, синяя шаль, не увидимся мы с тобой, меня сейчас есть будут...»

– Не кривляйся, чай, не скоморох! От Баюна мало кто живым уходил, но я встречала двоих. Один говорит, что кота можно переорать. Кот начнет песню мурлыкать, тебя убаюкивать, а ты плясовые припевки заводи, да погромче, да голосом противным... впрочем, он у тебя всегда противный. А второй бывалый человек сказал, что залаял на Баюна – и то удрал.

– А не врут твои бывалые люди?

– Пожалуй, что и врут... Ладно, ступай, стемнело уже. А я квашню поставлю. Завтра заведем с тобою пироги. С капустою, как ты любишь...

* * *

Не впервые Ива была в ночном лесу. Но впервые ей было так страшно.

Позади остался веселый берег, полный хохота, криков, искр, взмывающих над кострами. Ива проскользнула сквозь веселую толпу, словно лунный луч. Никто ее не заметил.

Новым и жутким был знакомый лес. Не черным, нет. Полная луна склонилась низко-низко, белесым шатром укрыла лес, высветила каждую ветку. Но это не помогало девочке идти быстрее. Иве казалось, что луна – огромный паук, свет – паутина, а сама она – несчастная муха, угодившая в эту паутину.

Песни и смех слышались за деревьями, совсем близко. Вроде бы сверни с полузаросшей тропки – выйдешь к веселым людям, к безопасности. Но Ива помнила, что идет к заброшенной мельнице. Жил когда-то здесь мельник-колдун, бегали к нему тайком люди за недобрыми делами: кому от нежеланного ребенка избавиться, кому соседа со свету сжить, кому на красавицу напустить злую, неотвязную любовь.

А как помер мельник, так и мельница встала, колесо перестало вертеться, крыша провалилась. Пришлось другую мельницу ставить, выше по течению. А здесь, говорят, то водяной выплывает в лунную ночь верхом на громадном соме, то русалки пляшут, то бродит седой волколак с горящими глазами.

Днем-то Ива бегала сюда по малину с другими девчонками, хоть взрослые им и запрещали. Нигде нет такой крупной малины, как здесь! И так славно было визжать, друг дружку пугать! Но то днем...

А вот и развалины мельницы. Крыша внутрь провалилась, ставни наземь упали, мертвый дом глядит черными дырами на девочку. Дверь распахнута, висит на одной петле. А на крыльце...

Ива задохнулась от ужаса. На крыльце стоял старик в длинной белой рубахе. Белые волосы рассыпались по плечам, тощие руки лежали на дверном косяке.

Нет. Показалось. Никого нет. Это лунный свет полосой струится сквозь пролом в дощатом навесе над крыльцом.

Моргнула – снова старика увидела.

Глянул старик мимо девочки и сказал негромко, мягко:

– Добрый человек, ты мимо не проходи. Я за жизнь кое-что скопил, тебе сгодится. Поставишь свечу за мою грешную душу, а остальное себе оставишь.

До этого мгновения Иве казалось, что у нее разорвется сердце. Но едва старик заговорил, страх словно отодвинулся, перестал путать мысли.

«Угу, вот сейчас побегу! – зло подумала девочка. – Заманит в дом, а потом...»

Что «потом» – Иве и думать не хотелось.

«Он меня не видит, только чует. Как бы мимо незаметно пройти?»

Бежать домой Ива не собиралась. И вовсе не потому, что на ветке расколотого дуба ее ждала самая красивая вещь, какую ей довелось увидеть за свою жизнь: синяя шаль с алыми розами и серебряными кистями. Нет, девочка поняла: то, что с нею сейчас происходит – настоящее испытание. Или умри, или сделай.

– Молчишь, добрый человек? – донеслось с крыльца. – Или не нужно тебе золото, червонное, звонкое? Достанется оно тому, кто смелее тебя?

«Другим дурам обещай золото, дедушка, а наши дуры ученые!» – подумала Ива и осторожно сделала несколько шагов мимо крыльца.

Девочка ожидала, что старик спрыгнет наземь и погонится за нею. Но он лишь вертел головою, как сыч, и не видел, не видел, не видел ее!

Тихо пошла Ива по еле заметной тропке. Теперь шуршание подола по высокой траве могло бы ее выдать, но каким-то новым, неведомым чувством девочка поняла: здесь мертвый мельник ее уже не достанет.

А вслед неслось негромкое:

– Измельчал народишко, смельчаки повывелись... Эка беда! И котик мой куда-то делся... Котик, где ты? Беги сюда! Кис-кис-кис...

От этого слабого, удаляющегося «кис-кис-кис» мороз пробежал меж лопаток девочки. Она прибавила шагу – и вскоре вышла на небольшую полянку, посреди которой вскидывал к небу сухие ветви старый дуб, расколотый молнией.

Девочка не обрадовалась, увидев на нижней ветке печально обвисшую шаль. Сейчас для нее это была просто тряпка. Но эту тряпку необходимо было принести домой.

Развязав шаль, Ива накинула ее на плечи, чтобы руки остались свободными.

Шагнула к тропинке, по которой только что пришла на поляну... и остановилась.

Под лопухом сидел тощий котенок, серый, полосатый. И глядел на Иву огромными зелеными глазами.

«Кис-кис-кис», – вспомнился Иве невесомый голос мертвеца.

А котенок поднялся на все четыре лапки. Зевнул, показав розовый рот и белые зубы. И на глазах начал расти.

Девочка и охнуть не успела, как перед нею уже стоял огромный, крупнее рыси, зверь. Сейчас он не выглядел тощим: под шкурой бугрились мышцы, шерсть серебрилась в лунном свете.

«Баюн! – в отчаянии поняла девочка. – Сожрет!»

Бежать бы прочь со всех ног... да кот уже запел.

Что это было? Мурлыканье? Человечий голос? Неразборчивая песенка лишала силы, звала прилечь прямо здесь, на траве, и уснуть, уснуть...

В памяти зазвучал безнадежный голос Чернавы:

«Делай что-нибудь! Кричи, ругайся, пой! Хотя бы лай на него!»

Девочка молча глядела на зверя. Он стал еще больше, теперь глядел на нее сверху вниз своими немыслимыми полуночными глазищами.

Так грозен, так опасен... но как же красив! Хоть перед смертью на такую красу наглядеться!

Ива сама не поняла, как это случилось: она подалась вперед, вскинула руки к груди и заговорила истово, от всей души:

– Это кто ж у нас такой красавец несказанный? Да это же Баюн Котофеевич! У кого глаза звездные, с искрами? У Баюна Котофеевича! У кого бархатные ушки с кисточками? У Баюна Котофеевича!

Девочка не кричала, но ее жаркий голос перекрыл низкое мурлыканье кота.

Баюн подался вперед, приподнял лапу. Девочка не дрогнула. Продолжала всё нежнее, всё сердечнее:

– У кого шуба барская-боярская, всему свету на зависть? У Баюна Котофеевича! У кого усы для красы, пышные да длинные? У Баюна Котофеевича! У кого хвост серый да кольчатый, мягче куницы да соболя? У Баюна Котофеевича!

Кот растерянно попятился. А девочка, обмирая от погибельного восторга, подняла руку и погладила чудовище по белой грудке.

Кот сипло мявкнул, на глазах стал мельче, отступил в высокие лопухи и растворился в лунных тенях.

«Куда же ты?..» – чуть не крикнула ему вслед Ива. Ойкнула – и опомнилась.

«Ой, дура я! Как он мне руку-то не отхватил?! Небось побрезговал есть сумасшедшую...»

Но тут вспомнила девочка, как хозяйская кошка Царапка играла с пойманным мышонком. Выпустит, даст добежать почти до норки – а потом ловит одним прыжком.

А ведь Баюн, похоже, с нею так забавляется...

Надо уходить или прятаться.

Уходить – догонит. Прятаться – так он тут каждый камешек знает лучше Ивы...

Девочка огляделась – и обомлела.

Не было тут раньше этого горбатого мостика! Не журчала под ним речушка, резко пахну́вшая тиной!

Куда угодила Ива? А главное – куда ей отсюда выбраться?

Может, дождаться рассвета, а потом влезть на дерево и осмотреться, раз знакомые места так странно изменились?

Ива вспомнила слова Чернавы о том, что сегодня размыты границы меж Явью и Навью, и зябко поежилась.

И тут девочка увидела, что к мостику, прихрамывая, идет старуха в грязной серой юбке и рваной рубахе.

Не по лицу – по юбке и походке узнала Ива старую нищенку, что ходила из деревни в деревню. Никто не помнил ее имени, все звали Лоскутихой. А серую юбку ей когда-то отдала Чернава.

Вот это удача! Кому знать в здешних краях каждую кочку, как не старой бродяжке! Она и выведет Иву к людям!

– Бабушка Лоскутиха! – закричала девочка. – Погоди, я с тобой!

Старуха остановилась у самого мостика.

Ива подбежала ближе. Да, она не ошиблась, это Лоскутиха!

Девочка протянула старухе руку...

И тут сбоку вылетело что-то большое, тяжелое, сбило девочку с ног. Острые когти впились в грудь и плечи.

Не шевелясь, лежала Ива лицом вверх, а Баюн, навалившись, держал ее, словно мышонка.

Над Ивой склонились две женщины... да-да, две, как же она сразу не заметила вторую!

У старой Лоскутихи лицо было усталым, равнодушным. Вторая, что глядела из-за плеча нищенки, была сумрачна и прекрасна. Молода ли, стара ли – Ива не заметила. Взор незнакомки, словно меч, вонзился в распахнутые глаза девочки. Ива вскрикнула и потеряла сознание...

Очнулась она на рассвете, под разбитым дубом. Ни речки, ни мостика рядом не было. Ива с трудом поднялась, кутаясь в обрывки синей шали. Плечи ее были в глубоких кровавых царапинах.

* * *

– Когда девочка вернулась домой, – закончила сказку Незвана, – Чернава рассказала, что этой ночью веселящиеся парни и девки наткнулись на тело нищенки Лоскутихи – видать, от старости умерла. А Ива поведала хозяйке, как Мара-Смерть уводила Лоскутиху в Навь, за реку Смородину, из-за которой пути нет. И о том, как кот Баюн ее, Иву, от смерти спас, удержал... А Чернава велела о том людям не болтать. Так что нечисть, девонька, бывает разная. И надобно с нею – по-разному.

Некоторое время обе пряхи молчали. Только в полумраке вертелись в пальцах веретена.

– А потом Ива сама стала ведуньей? – спросила Дарёна.

– Нет, – ухмыльнулась Незвана. – Немного подросла, влюбилась в заезжего молодца да сбежала с ним из дому. Ничему толком не научилась. Так, нахваталась по верха́м.

Дарёна от волнения даже с лавки вскочила:

– Ой, дура! Из-за какого-то молодца... А ведь могла бы от Чернавы узнать такое... такое...

Незвана перебила ее жестко:

– Очень помогли Чернаве ее знания, когда толпа деревенских мужиков ночью пришла с факелами, подперла кольями дверь да дом подожгла... Ладно, заболтались мы. Хватит глаза портить. Что напряли, то и наше. Да и в печи угли прогорели. Закрой вьюшку, а я дом обойду, проверю, всё ли заперто.

Хозяйка зажгла от догорающей лучины маленький глиняный светильник-коптилку. Быстро обежала большой дом, проверила двери и ставни. Прислушалась, стоя на лестнице, к храпу охранника на чердаке – пусть спит, ночь спокойная... Уже собралась идти в свою каморку-опочивальню, как вдруг встревожилась: а ну как Дарёна не загасила огонек? Выпадет из светца недогоревший кончик лучины – быть пожару!

Поспешила в горницу, где они только что с девочкой пряли.

Дверь горницы приоткрыта, огня за нею не видно, зато слышится неразборчивый голосок Дарёнки. С кем она в темноте разговаривает?

Прикрыв ладонью коптилку, Незвана бесшумно подошла ближе.

Из горницы доносилось:

– Кикимора, сестренка, да ты меня не бойся! Разве ж я не понимаю? Ты сирота, я сирота. На улице дождь и ветер, а будет и вовсе зима. А тут тепло, хорошо. Я у тетеньки Незваны выспрошу, что кикиморы едят. Она вон домовому молочко ставит, а я тебе что-нибудь буду ставить. Ты живи, ты грейся... Учишься прясть, да? Ну и правильно. Без дела сидеть – это же такая тоска! А что не получается, так ты не горюй, я тоже сначала нитки рвала. Научишься! Только ты мою пряжу бери, а не хозяйкину. Я-то нитки распутаю, а она рассердится... А что про тебя говорят – мол, некрасивая... так ты не слушай дураков, сами они такие! Вот я из косы ленту выплету, на лавку положу – забирай! Завтра на свету посмотришь – новая, красная, как огонь горит! Заплети в волосы – краше станешь... А я побегу, не то тетя Незвана меня хватится!

Женщина поспешно шагнула за приоткрытую дверь. Дарена выскочила из горницы и поспешила прочь, не заметив хозяйки.

Незвана шагнула в горницу, убрала ладонь от огонька коптилки – и в слабом свете успела разглядеть, как уползает под лавку кончик ярко-красной ленты.