Beatitudinem memorias

Memorias Dolori

Франция. Париж. Лувр. Сочельник 1632г.

Спустив ноги на холодный каменный пол, Беатрис отошла к окну, окинув прищуренным взглядом заволоченные дымкой улицы, пытаясь насладиться последними минутами предрассветного пограничья. С восходом солнца туман развеется, и вся грязь реальной жизни вновь вылезет наружу… Она зажмурилась, отступая на шаг назад, опускаясь на край стола обхватив руками остывшие плечи, чувствуя, как одеяло соскальзывает вниз по ее телу под тяжестью своего веса. Ей предстояло над многим поразмыслить и принять ряд важных решений, касающихся как ее судьбы, так и судьбы тех, с кем ее связала жизнь. Переступить через гордость, страх, презрение и равнодушие, чтобы разрешить противоречия, длящиеся годами. В надежде обрести, наконец, покой и уверенность в том, что делать дальше. Айзек задал ей вопрос, и она выдержала на себе его взгляд, понимая… что этой самой границей между благодатью и бессмертием в итоге была она сама.

— Нам стоит быть осторожными… — тихо ответила девушка, вновь опустив взгляд на опустевшие улицы, — Я не зря спросила, кто еще знает, что это за вещь и где она находится, а тем более, подозревает о принципах ее работы. За нами постоянно следят, каждый наш шаг на виду у врага, а я, как никто другой, знаю, что доверять нельзя даже собственной тени… За мной тянется слишком длинный хвост. И местным князькам я уже успела перейти дорогу. Я должна убедиться в том, что не стану причиной объявления и новой целью кровавой охоты еще и во Франции, поверх того гончего листа, что был отдан на меня в Милане двадцать пять лет назад, ибо это значительно усложнит нам жизнь. Я стараюсь не касаться игр своих сородичей среди людей, ибо слишком много видела и слишком много знаю о том, что за этим стоит. Такие, как я, обычно разгребали грязь за высокомерными старейшинами, решившими, что достаточно сильны и стары, чтобы играть с едой и ее переделами между собой. Хоть церковь, хоть другие вампиры, хоть тайные общества. Если выдастся возможность пролить по земле еще несколько рек крови тех, кто тревожит мое и без того беспокойное существование — я сделаю это без колебаний. И пусть я потом выплюну на мостовую собственные кишки… в отличие от них, я смогу отрастить себе новые.

Ее зябкая фигура с опущенной к полу головой была точно хрупкая ледяная скульптура, способная рассыпаться от легкого толчка. Такая же холодная, такая же чистая, незамутненная разводами каверн и трещин, свободная от пороков и сожалений. Она заставляла сердце трепетать и сжиматься от боли, от… чувств, для которых так мало придумано слов, ненужных никому, кроме, пожалуй, одного, завещанного Господом.

— Это все пустое. Не более, чем пыль у твоих ног, а в ней, любуйтесь, очарованный рыцарь.

Айзек медленно обошел разделявшую их кровать, замер, долгим взглядом словно пытаясь запечатлеть этот образ в памяти на всю оставшуюся жизнь, а затем, прикрыв глаза, осел на пол, пока лоб не коснулся холодных коленей Беатрис. Ладони мягко обхватили дрогнувшие бедра.

— Знай… что бы не случилось с нами до этого, отныне и навеки, я больше не отдам тебя никому. Ты покой и свет в центре этого безумия. — он шептал едва слышно, но каждое слово было наполнено тяжелой уверенностью. — Мой ангел… — его губы нежно коснулись холодной кожи… — Завтрашней ночью. В Рождество. Ты встанешь подле меня в стенах Нотр-Дама?

Он желал почувствовать боль, ждал этого момента, когда натягивалась тугая резина отчаяния, но его возлюбленная лишь медленно кивнула, возлагая руки на опущенные плечи.

Тягучее ожидание и муки неизвестности — наверное, это самые коварные состояния для любой женщины, смертной ли, либо же бессмертной. Балансирование на грани точки невозврата. Но вместе с этим и уверенность в завтрашнем дне. В том, кто рядом. Именно это сейчас чувствовала Беатрис, обхватив себя одной рукой, второй прижимая к себе то и дело норовящее спасть одеяло глядя на Айзека, опустившегося перед ней на колени, прежде чем сжать холодными пальцами его горячие плечи. Тихие, наполненные уверенностью слова ее мужчины не оставляли в ее душе ни тени сомнений, ни единого повода для колебаний.

Вариантов у нее и без того было не так уж и много, ее Путь не оставлял ей иного, а виды вывороченного наизнанку Парижа окончательно уверили ее в том, что прежнему миру, каким бы безумным он не был — пришел конец. На примере многих своих сородичей, на древности лет канувших в небытие, она успела понять одну важную вещь — каким бы несокрушимым памятником своего времени ты не был, если ты не способен меняться и выживать в новых условиях… твой даже самый долгий век не будет длиться вечно. Если же этому миру суждено будет сгинуть в руинах… она предпочтет воспарить над ними. И если повезет — то не одной…

Но что бы не говорил Айзек о пыли под ее ногами… суровую реальность ее ночей никто не отменял. Пусть она и была своего рода неприкасаемой, этот статус распространялся на нее лишь пока она работала на Алонзо Элиджио Амброжино. Она была его оружием, его собственностью… и что бы она не сделала, за ее поступки отчитывался и за ошибки расплачивался всегда ее хозяин и покровитель — Моран. Если она и должна была погибнуть, выглядеть это должно было как несчастный случай на очередном задании. Но едва ее имя попало в Красный список… ее и без того неспокойная жизнь стала постоянной и неумолимой гонкой со смертью от рук себе подобных. Гончий лист был пущен по Европе с одной единственной директивой — найти и уничтожить. А в последние годы перед ее заключением, как выяснилось, к кровавой своре из гончих всех вампирских мастей присоединилась и церковь… в тесном сговоре с парой тайных обществ.

Как позже выяснилось, заточение в храмовых катакомбах было даже в чем-то выгодней.

Слишком много чести на ее никому не известную голову… но именно сейчас, когда к гнетущему чувству черного отчаяния добавилось преддверие светлой обреченности, вечером того же дня в дверь ее покоев постучали незваные гости.

...

— Госпожа Бойе… — Филипп поднял на нее хмурый взгляд, зашелестев бумагой в тонких пальцах, — Понимаю, что сейчас не самое «удачное» время для разговоров о политике, но не изволите ли объяснить, что за почту приносят мои гонцы на ваше имя от главы местной капеллы Узурпаторов?

— Что?..

Беатрис некоторое время просто сверлила юношу пустым взглядом, кутаясь в меховую накидку, прежде чем все же обличить свои мысли в звуки. Она только недавно проснулась и визитов, тем более таких ранних, не ожидала. Тем более она не ждала Филиппа, особенно после того, что она имела честь ему сказать нынче утром.

— Какого дьявола нужно от меня самозванцам от Башни Слоновой Кости?

— Это сейчас неважно… — пожал он плечами, пространно глядя мимо нее на закатное зарево, просачивающееся в щели портьер, — Важно то, что вы, как никто другой, должны понимать, как важно для нас сейчас не привлекать к себе лишнего внимания среди верхушек кланов, особенно, когда дело касается Башни. Как бы они не относились к Узурпаторам, если всплывет то, чем мы тут занимаемся, проблем у нас прибавится в разы. За честь и незыблемость своих традиций они будут биться в разрез со всеми понятиями о разумности. Разберитесь с этим. И как можно скорее.

— Всенепременно… — холодно отозвалась девушка, забирая послание из бледных рук короля и когтем вспарывая печать. — Благодарю за участие. Можешь идти.

С этими словами она опустила взгляд в текст письма, закрыв дверь перед самым носом остолбеневшего от подобной прохладной наглости юноши. Он уже с трудом мог вспомнить, чтобы хоть одна женщина позволяла себе такое обращение с ним. Хотя, пожалуй, нет… еще одну такую он точно знал. И мысли об этом заставили его стиснуть зубы до боли в висках.

***

Пусть с момента ее смерти прошло уже более сотни лет, пусть мало какие духи с тех пор были способны ответить на ее призыв и, тем более, подчиниться ее воле, Беатрис до сих пор все же ощущала некую связь с тонким миром тех, кто когда-то был неотделимой частью ее сути и катализатором ее сил. Отец воспитывал ее в тесной связи с богами, в параллели с окружающим ее миром, потому даже потеряв с ним связь, девушка чувствовала необходимость чтить старые законы своей языческой юности. Особенно в такой феноменальный момент… день зимнего солнцестояния. А ныне канун Рождества Христова.

Она шла среди разрушенных улиц, легким шагом ступая по тонкому слою снега, неся в руках бутылку вина из королевских погребов. Длинный шлейф ее плаща, подбитого мехом, стелился за нею, тихо шурша о камень. Путь ее лежал за городские стены, на холм к северо-востоку от Парижа. На виселицу Монфокон.

Знаменитая в пору ее детства, потом заброшенная, а нынче вычищенная до блеска и увешанная свежими трупами предателей, да и просто неудобных новому королю, словно праздничная ель человеческими потрохами, четырехэтажная махина этого орудия возмездия и справедливости, а порой самодурства и невежества, словно храм незыблемости человеческого предопределения возвышалась в лунном свете на фоне одинокого распятия неподалеку. Если втиснуть в каждую ячейку двоих, общая вместимость могла составлять девяносто человек. Беатрис лишь цокнула языком при мыслях о том, сколько костей пришлось выгрести из оссуария, прежде чем все эти особы, ярко отличившиеся перед королем, смогли бы обрести свое последнее жилище в братской могиле под местом своей же казни.

Это место было указано в письме как место встречи. А решив совместить приятное с полезным, Беатрис явилась туда на полчаса раньше оговоренного срока, дабы совершить задуманное. Эти люди… виновные, или нет… пали во имя свершения целей, более высоких, чем они сами. Реки крови и горы плоти за триста лет создали в этой земле место силы, напитанное сонмами страданий неупокоенных душ. Безусловно… ее слова теперь будут словно капля в море, но когда колесо жизни совершает свой очередной оборот на оси вечности… даже мертвые могут быть услышаны.

— Ваши души охладели ко всему… — тихо проговорила девушка, срывая печать и откупоривая пыльную бутылку, учуяв густой и богатый винный аромат, — Но на пороге грядущего даже живые позавидуют мертвым. А мертвые взмолятся о пощаде. Однако будет поздно. Потому из последних сил надеюсь на то, что мои слова не пропадут в пустоте. Одного лишь прошу… на одно надеюсь…

Она прокусила палец и капля ее крови пролилась в тонкое горлышко. Она склонила бутылку, и вино тонкой багряной струйкой полилось на холодную, припорошенную снегом землю.

— Что в минуту отчаяния, в час господства вселенской Тьмы, вы… не останетесь в стороне и защитите то, что дорого вам. Во имя вашего вечного покоя и покоя тех, кто помнит о вас.

Она говорила, а вино оставляло тонкий след в след ее шагов. Она обходила виселицу кругом, повторяя слова воззвания. Всем тем, кому повезло больше, чем ей, но тем не менее, оказавшимся заточенными в гнетущем межмирье. Холодный ветер дул ей в лицо, растрепывая волосы, мельчайшими крупицами замерзшей воды в воздухе царапая кожу, но она продолжала идти, орошая землю своим подношением. И с последними словами, растаявшими на ветру, она заметила… что за ней все это время следили.

— Думаю, нет причин объяснять, по какому поводу мы вызвали вас… вместо того, чтобы, как и подобает любому порядочному бессмертному убить вас, едва вы явились в город?

Фигура, скрывающая свое лицо в тени глубокого капюшона темно-синего бархатного плаща начала говорить еще до того как они сблизились на социально приемлемое расстояние. Мужчина, скрывающий свое лицо под бархатом, будто наблюдал за развернувшейся сценой со стороны подлеска, а теперь, отделившись от укрывающих его темных древесных силуэтов, приближался, будто паря над припорошенной снегом землей.

— Я и не сомневалась, что к прочим моим заслугам прибавятся обвинения в «предательстве», «убийствах», «побеге»… и прочем, чем так любят бросаться в своих обвинениях власть имущие… — пожала плечами девушка, лишь крепче сжав горлышко бутылки, — Знайте же заранее, что мне нет до этого дела. Что вам от меня на самом деле нужно?

— Для широкой публики вы давно уже считаетесь мертвой, госпожа Бойе. — покачал головой капюшон, — Церковь опередила Башню, охотники остались ни с чем, когда вас заключили под стражу. А теперь… вы работаете на них, потому среди ваших еще недавних врагов уже есть мнение, что вы обречены и нет смысла подставляться в открытую. Впрочем, князь Амброжино Миланский вряд ли сможет упиться своим триумфом, он, видите ли, уже с десяток лет как мертв. А пока рядом с вами священники, ситуация становится еще более пикантной для всех сторон, поднимая ставки в разы. Но лично нас заставило перейти к активным действиям другое ваше небольшое недоразумение.

— Вы о…

— Трактат Кантемира Амарея от тысяча четыреста пятьдесят первого года «О свойствах крови существ и тварей»… не слышали о таком?

***

Утром того же дня…

Завсегдатаи успели заполнить заведение до отказа, когда Айзек спустился в общую залу, впрочем, для него привычный шум кабака тут же перестал казаться чем-то приятным, окончательно перейдя в разряд привычного комариного писка. Мужчина, ловко лавируя между снующими подавальщицами, добрался наконец до своего столика, откуда в его сторону от самой лестницы следовали хмурые взгляды.

Хром откинулся на спинку стула, а затем не спеша поднялся, скрипнув изувеченной столешницей. Его серьезное лицо выражало невозмутимое принятие неизбежности, осознание своих худших опасений.

— Дружище, сделай лицо попроще, а то у окружающих нас уважаемых людей… — он кивнул на несколько потаскано одетых работяг, судорожно нащупывающих ножи за поясом. — некстати начнутся проблемы с пищеварением.

Айзек, спустя непродолжительное молчание признавая собственное бессилие, вымучено выдавил из себя «запал» для последующего взрыва.

— До поры это было не так уж и сложно, Исаак, но теперь узреть в тебе ведущего на убой единственную дочь стало для меня откровением… — Хром потянул шею, щелкая позвонками. — Ты должен оставить ее в покое. Не вмешивай в свои планы неразумных детей.

— Это уже входит в привычку, что четыре года назад, когда она хотела вступить в отряд Мигеля Пуассона, ты же помнишь ту заваруху на севере Каталонии, что сейчас. Мой былой совет о том, что такой нежной девушке следует найти доброго юношу и в любви растить детей, она благополучно выбросила из головы. Я могу тебя понять, но теперь не в силах дать очередной такой совет, будь она хоть дважды твоей дочерью.

— А если бы была твоей? — Хром скрипнул зубами. — Как ты можешь меня понять? Ты, тот, кто никого и никогда по-настоящему не терял!

— Уверен, что имеешь право говорить это мне, старик? — рыцарь процедил резкие слова, добавив щепотку угрозы. — Я слышал много упреков, и твои слова абсолютно также ничего не стоят, пусты и бессмысленны для того, кто каждый день с отчаянием слушал набат Лионской колокольни, умолял Господа, чтобы она замолчала. Запомни, Хром, нужно быть осторожным в своих желаниях, ибо я возненавидел эту тишину только лишь тогда, когда заглянул в мертвые глаза старика-звонаря, стоя на краю братской могилы.

— Да плевать я хотел на Лион, на тебя, на этот самоубийственный поход, все это не имеет смысла без нее. Поэтому, Исаак, я забираю свое слово, забираю свою клятву. Господь простит, а ты… лучше не мешай мне! Я останусь здесь. Я встану подле нее, и пусть кто или что попробует забрать ее у меня. Клянусь — уничтожу.

Он резко отбросил стул и не ускоряя шаг ушел в сторону лестницы на второй этаж, ушел в атмосфере тихого безмолвия, провожаемый взглядами старающихся казаться незаметными постояльцев.

— Самое время припомнить слова нашего сурового епископа… — Айзек встряхнул головой, присаживаясь возле Луиса.

— «Скоро вы начнете терять друзей, даже не обнажив своих шпаг и, дай Бог, это случится после того, как узрите разницу между предателями и трупами», — Луис запрокинул голову, с иронией в голосе булькнув вином.

— Рад, что ты, как и тогда, считаешь это весьма забавным. Собирайся, у нас еще дела в городе, времени на приготовления почти не осталось.

— Что за дерьмо случилось на этот раз?

— Все то же, вот только оно зашевелилось, и в свете последних событий грозит испоганить мне счастливый брак.

Услышав это, Луис медленно перевел расширившиеся глаза на своего товарища.

— Будь я проклят, ты наконец сказал ей нечто официальное?

— Пока нет, вернее да, но не так, как следовало… Что? Да какого дьявола тебя интересует моя личная жизнь более, чем предстоящий Апокалипсис?

— Ох, я даже не знаю, что хочу услышать сильнее, ее зубодробительное «да» или твою сбивчивую исповедь перед венчанием за все проведенные вместе хмурые и холодные ночи. Да ладно, ладно, обойдемся без подробностей!

Луис ловко увернулся от ленивого тычка, а затем, подхватив шляпу с пером, хохоча выскочил из-за стола прямиком на улицу.

— Вечно превратит все в балаган…

Рыцарь с улыбкой поглядел вслед своему другу, но, вспомнив Хрома вновь помрачнел, одним глотком допивая успевшее остыть вино…

***

За шесть часов до Рождества…

Создание уюта в жилище — первоочередная задача любой уважающей себя хозяйки, но как бы не была очевидна эта истина, всегда есть нюанс. Будь то белые кружевные шторы или тяжелые красные, в конечном счете неважно. Даже законченный идиот поймет — атмосфера в доме становится гораздо привлекательнее, когда в твоих силах покинуть его с достоинством, а не в качестве обескровленной туши.

Госпожа Гвиневра Белла-Фиора Флорентийская была весьма утонченной натурой, известным меценатом, деятелем искусства и знатоком архитектуры, именно так считало большинство тех, кто имел честь иметь с ней знакомство. Что касается четверки кротко сидящих мужчин за круглым столом в гостиной вышеупомянутой леди, они явно не относились к тому большинству. Что удивительно, такого количества богачей не собиралось даже на званых ужинах, которые так любили в бытность устраивать Бурбоны. Эти люди имели доступ к огромным финансам, они управляли многим, впрочем, и сами того не осознавая были на поводке. Жажда прибыли — беспощадная хозяйка, в ее уговорах не столь значимы сребролюбие и алчность, стоило лишь платить из чужого кармана. Напрасно, как оказалось.

— Господин де Боссе, попробуйте еще вот этих замечательных тортиков.

Голос женщины был точно перезвон колокольчиков, тревожным эхом отразился от стен, заставив указанного господина вздрогнуть. Нарушая замершую гнетущую тишину, он аккуратно протянул руку вперед и, подцепив воздушный десерт, отправил его в рот. Было видно, с каким трудом он двигает челюстями, склеенными карамелью и нугой.

— Как вам угощение? По нраву ли? — женщина сидела чуть в стороне от стола, спиной к вычурному, с белой лепниной, камину.

— Ваш кондитер — настоящая находка… — мужчина слегка склонил голову, через силу протолкнув в горло кусок.

— Думаете? Возможно… Но что ж, раз он вам так понравился, забирайте себе. — женщина подняла колокольчик и резко дернула, издавая звонкую трель. — Михаил, сюда!

Двери в гостиную с шорохом распахнулись и порог пересек высокий молодой человек. Широкоплечий, с длинными светлыми волосами, бледным лицом и колючим, как острие рапиры, взглядом.

— Знакомься, это господин де Боссе, будешь сопровождать его, и, конечно, готовить ему свои замечательные пирожные.

— Но, госпожа… Мне вовсе… — де Боссе не успел договорить как его перебили.

— Вы делаете ошибку. — голос стал твердым и жестким. — Не благодарите меня. — она внимательно заглянула в его глаза. Замерла на долю секунды. — Я очень этого не люблю…

— Мне как раз нужен был кондитер, это очень щедрый подарок… — мужчина вновь склонил голову.

— Конечно, он прекрасно обучен всему, что требуется, помимо кулинарии еще манеры, обращение с оружием, этикет, преданность, постель. Представляете же, не все русские похожи на зверей, но даже это придает им обаяния. Можете доверять ему, как самому себе. Я слышала, вы будете участвовать в военной кампании нового короля, держите Михаила поближе к себе и прочим влиятельным личностям, а то мало ли… — она снова заглянула в его глаза и смакуя ответный тяжелый кивок позволила себе легкую улыбку.

— Итак, маркиз де Буатраси, как поживает ваша прекрасная супруга, не болеют ли дети? — она переключила внимание на другого мужчину. — Признаться, давно с ними не виделась, о чем скорблю и сожалею…

— Как вы помните, младшего не так давно лихорадило, после укуса, как мы думаем… крысы. Вроде бы все обошлось, но боль вновь вернулась, ребенок бредит ночами. — маркиз потер переносицу и упер взгляд в стол, дабы не встречаться им с хозяйкой особняка.

— Значит, нанятые вами доктора бессильны, какая жалость. И только моя «особая» микстура оказалась в силах помочь?

Мужчина промолчал, не поднимая головы.

— А я вас предупреждала, помните тот случай с купцами из Голландии, мы бы могли сотрудничать, но вы решили иначе, столько слез можно было бы избежать. Маркиз, я ожидала от вас большего, но разум и расчетливость, похоже, не ваши сильные стороны.

Он вновь промолчал.

— Впрочем, моя милость от этого не оскудеет и все можно вернуть на круги своя. Как я слышала, именно вашей картели отдали подряд на ремонт и восстановление Собора Парижской Богоматери.

— Да, моей…

Он медленно поднял глаза. Они предательски блеснули в свете многочисленных ламп и свечей.

— Вы знаете, я ничего не имею против, но… — женщина изящно поднялась на ноги и неспешно прошла к окну, отодвигая портьеру. — Эти две хмурые башни уже который год уродуют мне прекрасный вид из окна. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Побойтесь Бога, госпожа, это не просто преступление… Я…

— Вы будете гордиться своим сыном, маркиз, когда он впервые поскачет на коне, возьмет в руки шпагу или напьется до беспамятства, и это, я считаю, многого стоит. Подумайте, пусть разум возьмет вверх и помните, мои друзья никогда ни в чем не нуждаются, что же происходит с моими врагами, думаю, вы знаете… И потом, как часто вы думали о Боге, когда на троне сидела ныне покойная королева Луиза? Набивали карманы? Так цинично, что я отсюда чувствую ароматы гнили и нечистот. Все в ваших руках, маркиз, я прошу не так уж и много.

— И что же вы просите?.. — слова звучали глухо и тревожно.

— Безграничную преданность и небольшое одолжение… — она непринужденно улыбнулась. — Вечером к вам придет слуга с лекарством, он и передаст мою просьбу. А пока… Попробуйте это замечательное вино и наслаждайтесь моим гостеприимством.

Она перевела взгляд на оставшихся двух мужчин.

— Виконт Фуко, граф де Решар, вы неважно выглядите, бледность, знаете ли, красит исключительно дам, мужчина же должен воинственно пылать. Страстью, отвагой или честью, что вам больше по душе.

Виконт кивнул, соглашаясь, а граф осторожно подвинул грузное тело, чтобы удобнее было стереть пот с побледневшего лица, к слову, изящным платочком.

— Неужели вам не нравится угощение или может я слишком назойлива? Нет, ну право, вы весьма немногословны, поэтому даме приходится развлекать себя самой.

— Быть вашим гостем — большая честь. — виконт слегка поклонился.

— Да, да… Ну тогда отвлеките меня беседой на тему, отчего каждый живущий в этом городе глупец или негодяй норовит меня обобрать, оправдываясь при этом нуждами государства, вселенским злом и, что самое забавное, именем «короля».

— Таковы нынешние реалии, госпожа, деньги делают оружие, а не наоборот. — виконт переглянулся с графом. — Тот, кто не хочет перешагнуть границу, следует сему простому правилу. Виселица — понятие растяжимое, любой плотник вам это докажет. А учитывая реставрацию Монфокона, сейчас места на эшафоте хватит для всех.

— Вы просто еще слишком молоды, виконт, я же права, да, герцог? Уж вам-то известно, куда утекают две трети отличных сталей, выплавляемых в ваших мануфактурах.

— Мне?.. — герцог тяжело вздохнул, вновь вытирая лицо платочком. — Это сложный вопрос, вряд ли сейчас я смогу на него ответить.

— Так может я помогу вам разобраться, заодно, объясним господину Фуко, как увеличить долю, приносящую в этой отрасли не просто прибыли, а сверхприбыли.

Беседа приняла нужный оборот и заинтересованные взгляды стали рыскать из стороны в сторону, точно голодные волки.

— Какое оживление, господа. Ну что ж, слушайте…

Гости разошлись спустя пару часов, оставив хозяйку наедине со своими мыслями и огромным псом, развалившимся в ногах. Очень скоро ее одиночество нарушили.

— Мартен, разве я не приглашала барона дю Вьена к сегодняшнему ужину?..

— Он отказался от приглашения, более того, его пару часов назад видели в Лувре. — мужчина встал за спиной у хозяйки дома, положив руки на спинку кресла.

— Вот, значит, как… Скажи мне, на что надеется этот выскочка, самопровозглашенный «король» Филипп? Фундамент из страха и террора, что держала Луиза де Кюи, уже качается из стороны в сторону и похож на гнилой чурбак, который может разлететься от пинка ногой. Военная кампания? Армия? Пушки? Откуда он возьмет деньги? Глупец. Эта война уже высосала из страны все соки, а конца и края этому и не предвидится. Ему хорошо жилось под крылышком ведьмы недоучки, которой только чудом однажды удалось пробиться в свиту Людовика. При этом именно мне досталась настоящая власть над ресурсами этого помирающего от войн городишка. Боюсь, придется разобраться лично с этим вопросом, а то ситуация начинает вызывать раздражение.

— Думаю, он надеется на своих новых покровителей.

— Да?.. И кто же это. Ты что-нибудь разузнал?

— Немного, одна из этих самых покровителей — Беатрис Бойе, отступница от Тенерожденных, недавно предавшая Башню, бывшая Плеть Милана. Она в городе и ведет себя весьма нагло, надо сказать.

— Так вот оно что… Я слышала, что она наделала некоторого шума в последнее время, весь «свет» только и судачит об этом. Двадцать лет тишины и вдруг такое оживление… Но заявиться сюда даже для нее весьма опрометчиво. Что толку от ее силы, когда на охоту выйдут все.

— Есть еще кое-что, а именно — связь с инквизицией, весьма вероятно «псы» поддерживают нового короля, более того, неожиданно тесно связаны с Бойе, двое из них... особенно тесно. Среди них есть весьма колоритные личности, впрочем, на вашем фоне все равно весьма посредственные, а также сборный отряд рыцарей и моряков, что у меня вызывает лишь снисходительную улыбку.

— Как интересно. С Бойе все ясно, готовь убийц, на ее гончем листе наконец-то будет поставлена подпись, еще один росчерк в копилку моей славы, а вот насчет мужчин я бы хотела лично попробовать… договориться. Собери мне информацию, завтра к утру буду ждать тебя с докладом. А пока… самое время навестить нашу заблудшую овцу — барона дю Вьена.

***

За четыре часа до Рождества…

Короля она нашла в его покоях. Традиционно в окопе из бумаг после череды деловых встреч. Даже не потрудившись постучать, вампирша своевольно вторглась на его территорию, обозначив хоть какое-то уважение к его статусу лишь тем, что остановилась на пороге, закрыв за собой дверь, не проходя дальше.

— Даже я перед тем, как побеспокоить вас, сначала постучал, хотя в моих руках находится ключ от всех дверей… — хмыкнул себе под нос юноша, сдержанно положив перо на стол.

Равнодушно зажмурившись и выдержав небольшую паузу, Беатрис положила плащ на подлокотник стоящего неподалеку кресла. Поправив на себе незамысловатое, но очень хорошо сидящее по ее фигуре уличное платье с вышивкой и витиевато выполненным шатленом на поясе, она обвела долгим взглядом его покои, медленно втянув витавшие в воздухе ароматы дорогого парфюма, вина, чернил… и волнения? Щекочущий нутро аромат возбуждения и страха… Однако она заставила себя отложить этот факт на потом. Пришла она сюда не за этим.

— Полагаю… мы не с того начали. — тихо ответила девушка, все же войдя в комнату и позволив себе опуститься в кресло, не дожидаясь приглашения. В любом случае она не собиралась уходить, пока не получит ответов на свои вопросы. — Пусть я не отказываюсь от своих слов и все еще готова умерщвить тебя в любую минуту, все же у нас общая цель и нам придется действовать сообща. Айзек был щедр и даровал тебе шанс хотя бы попытаться исправить часть своих ошибок, я же не была бы столь расточительна, но…

— Что я такое слышу?.. — позволил себе усмешку король, все же отвлекшийся от стола и развернувшийся к вампирше, запрокинув локоть на спинку своего кресла, — Неужели сама Беатрис Бойе пытается выйти со мной на мировую? За какие такие грехи?.. Если, конечно же, мне позволено будет это знать.

Запнувшись на полуслове, Беатрис лишь вздернула брови на его слова, но все же кивнула.

— Я пытаюсь мыслить рационально. Вопреки воле своего Зверя, который уже давно жаждет крови. Несмотря на врожденную тягу к своеволию, я всегда придерживалась пути соглашения и чести, что зачастую вынуждало меня следовать взятым на себя обязательствам, даже если они меня тяготят. Так уж… исторически сложилось.

— Уверен, это очень интересная история… — благодушно улыбнулся Филипп, склонив голову на согнутую в локте руку.

— Вашему величеству будет угодно послушать?.. — отпустила саркастичную шпильку Беатрис, приподняв левую бровь.

— Передо мной сидит та, из-за кого по сути и затеялся весь этот сатанинский фестиваль. — добродушно оскалился юноша, всплеснув свободной рукой, — Ну, от части, по большей же части из-за вашего нового жилища, хотя это еще неизвестно, насколько еще нового… и насколько уже жилища… Ну, да, это не важно. — отмахнулся он, когда заметил, что Беатрис разомкнула губы для того, чтобы возмутиться, — В любом случае, с членами вашей секты мне доводилось беседовать только на расстоянии вытянутой руки, дабы когти не разорвали мне горла раньше времени, прежде чем их собственные внутренности уже усладят мой взор, а потому, говорите же, мне очень интересно…

— Как тебе наверняка известно, я всегда старалась держаться подальше от этой разлагающейся на ходу корзины со змеями, зовущейся вампирским бомондом… — пожала плечами девушка, отведя в сторону взгляд, изучая детали интерьера, — Моя роль в действии этого механизма была исключительно… утилитарной.

— Плеть Милана, помню, как же, слышал… Пусть быть свидетелем этой славной эпохе мне не довелось, в виду очевидных причин. Так вышло, что я тогда еще не родился.

— И что же ты слышал?..

— Князь ненавидел вас столь же сильно, как и ценил, пусть и на свой манер, пусть и не спешил показывать это на публике сверх необходимого. Похвастаться Тенерожденным в подчинении — заслуга далеко не каждого правителя из членов Башни и за многие сотни лет. Но факт армагеддона для грядущего правления в подобном случае — лишь вопрос времени. Вы еще были снисходительны к нему, дав ему почти целое столетие форы.

— У меня были свои причины работать на него… — поджала губы Беатрис, тем не менее стараясь не терять хладнокровия, — Я получила то, что мне было нужно, и не посмела больше утомлять княжеские очи своим присутствием. То, что он остался жив — мой ему подарок. А смерть моего покровителя — мое ему предостережение. Которому, впрочем, он не внял. С самого начала Мондос и его знания были моей единственной целью, он пусть и вылизывал пятки Амброжино из страха за собственную жизнь, на самом деле идеологически никогда не предавал Меча Проклятых, наши цели с ним в этом совпадали и, спешу предположить, доживи он до сего дня, Милан довольно скоро стал бы принадлежать Мечу с Мондосом в роли Архиепископа. Я же убила достаточно себе подобных за восемьдесят лет, чтобы это могло стать достойным аргументом в споре за власть, но… я все равно не стала бы ввязываться в это. В свое время я так и не успела стать полноправным членом своей родной секты, ее титулы и звания отныне — нечто недоступное для меня, а вырвавшись из оков Башни я стала просто… преступницей. Вот и все.

— Почему же?

— А что бы ты сделал, вырвавшись из-под кабалы своей хозяйки, если бы вопреки всему, что она для тебя сделала, ты боялся и презирал ее всем своим сердцем?

— Будь я на вашем месте… безусловно, я бы постарался ее убить. — флегматично пожал плечами Филипп, в конце позволив себе двусмысленную улыбку.

— Мой род ничем не отличается от человеческого, если хорошенько присмотреться. — Беатрис обратила на него укоризненный взгляд, — Всесильные дети, в руках которых опасные игрушки. Однажды они сами себя погубят. Неспособные умереть от старости, они умирают от глупости. Разумно ли в моем положении, когда на кону все карты этого мира, и прежде всего мои собственные нервы, ввязываться в дрязги мести за несколько десятилетий «рабства», из которого я вынесла куда больше, чем потеряла?

— Ваша уверенность в себе и талант извлекать пользу из любого свалившегося на вас дерьма, всегда поражали меня, госпожа Бойе… — одними глазами ехидно улыбнулся юноша не двинувшись с места, — Но чего бы вы не добились, какой бы ценой не добыли себе свободу, перешагнув через десятки могущественных голов, всегда найдутся те, для кого уже Ваша голова будет самым ценным и сладким трофеем в этом и еще многих других мирах.

— Хватит лести, mon cher. — с долей сарказма в голосе прокомментировала этот пассаж Беатрис. — Я пришла сюда не за этим… Я вижу, ты хорошо осведомлен о нашей политике. Скажи мне, кто сейчас правит этим городом? Это ведь не Узурпаторы, так?..

— В каком-то смысле это, конечно, так. — вновь посерьезнев лицом ответил Филипп, — Узурпаторы держат здесь свою капеллу, но княгиней Парижа сейчас является некая госпожа Гвиневра Белла-Фиора Флорентийская. С недавних пор, стоит сказать. Едва поутих гром после смерти князя Милана, как тут всплыла эта мадам и начала наводить свои порядки среди бессмертных.

— И ей так просто это позволили? Кто она вообще такая?

— Молодая княгиня происходит из клана Розы. Несмотря на возраст, она уже весьма амбициозна.

— Что за бред. Когда ее обратили?

— Двести с лишним лет назад, и несмотря на то, что она старше вас на добрую сотню лет и довольно умела в ведении бизнеса и тратах денег, все же она весьма… тщеславна, как и прочие представители ее племени. Как и Луиза, она требовательна к почитанию и восхвалению своих несметных талантов, коими она, в отличие от госпожи де Кюи, действительно обладает, но ее не в меру раздутое эго… портит сию блистательную картину. Ее Создателем был некий заурядный изобретатель, однако ей удалось не только раскрутить его мастерскую до целого цеха, но и превзойти его, самой выбившись в высший свет, насколько можно его таковым здесь считать. С тех пор как мы с Луизой были тут прописаны, а случилось это вскоре после событий в Лионе, в городе царит некий хаос, ей было несложно подгрести под себя сие теплое местечко и нанизать на каблук остатки местного бомонда, которым пренебрегла Луиза, и создать из этого свою собственную империю.

— И чем она тут занимается?

— Видели эти кружева по всему городу? Здания, монументы, мосты… А несметные выставки достижений науки и искусства, производство оружия, городских укреплений и брони… Это все ее заслуга. Впрочем, если умалчивать о том, что деньги — ее главные друзья и любовники, можно было бы подумать, что она ничем не отличается от других своих сородичей, которых интересуют только искусство и пляски. Впрочем, именно этим она преимущественно и занята, будто дразня измученных войной и голодом людей. Я слышал, она довольно цепко держится за все, что приглянется ее глазу.

— Рискну предположить, что это весьма эксцентричная особа. А что тебе известно о неком Мартене Листе?.. Это он явился на встречу со мной, ту, что была обозначена в подкинутом тебе письме.

Тут настала уже очередь Филиппа вздергивать брови в недоумении.

— Это представитель клана Узурпаторов в Париже, госпожа Бойе. И глава местной капеллы. Находится в прямом подчинении княгини. Она весьма глубоко ему доверяет, что удивительно для «исконного» представителя Башни. И то, что он явился лично сам, а не послал уже своих разведчиков, говорит о том, что в вашей персоне могут заинтересоваться свыше. А это… весьма скверно.

— Так получается, он разнюхивал что-то для своей хозяйки? — Беатрис зажмурилась, стиснув губы дрогнув грудью сквозь гримасу пренебрежения, — А мне он сочинял такие басни… ходил кругами, аки бойцовский петух, и предлагал свою помощь, чтобы в конце рискнуть проверить на прочность мои нервы. Он слишком много о себе думает. А я послала его к черту! — в открытую рассмеялась девушка, запрокинув голову.

— Что вы имеете в виду?

…

— Кровь тянется к крови, госпожа Бойе. — тем временем продолжил ее спутник, — Настоятельно советую вам распутать этот клубок раньше, чем станет слишком поздно. И да… не я ваш создатель, чтобы говорить такие вещи, но… определитесь уже с вашим «потомком». Без должного контроля он натворит еще немало бед. Не в ваших интересах допустить это… позволяя ему и дальше разгуливать в таком виде.

— Да как ты смеешь… — не выдержав прошипела Беатрис, клацнув когтями, — Назови свое имя, мне осточертело, что я говорю с тем, кто следит за мной, даже не имея смелости назвать себя!

— Зовите меня Мартен Лист. Что мне передать капелле от вашего имени?

— Чтобы вы шли к черту. — вздернула голову девушка, обнажив клыки, — У меня достаточно сил и поддержки, чтобы разобраться с горсткой заигравшихся в богов мешков из ряс с костями. И с каждого я спрошу по полной, а особенно с вас, как с тех, кто знал об угрозе, но ничего не предпринял, чтобы предотвратить последствия. Из-за вас от части я оказалась в заточении Церкви, и не волнуйтесь, вы явитесь по первому же моему зову, чтобы избежать той участи, что ждет каждого из них.

— Как бы вам не пришлось передумать, госпожа Бойе… — сухо прокомментировал ее слова Мартен, останавливаясь на краю каменного помоста, — Ведь едва вы останетесь одна… как бы не пришлось вам заскучать по уютным казематам испанской инквизиции взамен того, что приготовят для вас ваши враги.

…

— Не суть важно, что именно он сказал… важно то, что наше внимание пытаются отвлечь. Мне безусловно есть, о чем беспокоиться, у меня есть свои враги, и их немало, а теперь у нас есть дело, не терпящее отлагательств, и требующее всецелого личностного вовлечения, внимания к мелочам и вложения несметных материальных благ. Сейчас все средства брошены в поход на Штайнхалль, а если княгиня заметит, что денежки идут в обход ее проторенных потоков, тут уже тебе необходимо будет напрячь тылы, а лишнее движение под ногами нам ни к чему. Я, как справедливо нарек меня Амброжино — лишь Плеть. Орган… исполнительной власти. Паладин, если выражаться терминологией Меча Проклятых. Я лишь клинок в руках Исаака, и мне не интересно, что будет происходить за моей спиной, когда мы покинем Париж. Потому… если нужно что-то делать, чтобы наши усилия не пошли псу под хвост — говори. У нас и без того мало времени.

— Что ж… раз вы ставите вопрос так… — задумчиво облизнулся король, потерев подбородок, — Давайте обсудим, что можно с этим сделать, пусть информации у нас пока-что не так уж и много.

Беседа увлекла обоих и покои короля Беатрис покинула уже за пару часов до полуночи. Несмотря на съедающее ее изнутри презрение при одной только мысли о факте его существования, этот мужчина в теле юноши показался ей на удивление рассудительным и толковым. Ей даже не приходилось разжевывать очевидные для бессмертных вещи, а вербальные пикировки приподняли ее помрачневшее настроение. Становилось очевидно, за какие качества его выбрали и на чем сыграли, продвигая по иерархии. Интересно… планировали ли его обращать или он должен был пойти в расход, как и остальные? Неясно. Но на сердце было тяжело, в голову будто набросали камней, а расслабляться было некогда… Пожалуй, все еще только начиналось, и бешеная стерва Луиза оказывалась еще только первой ступенью в бесконечной череде оных на пути к тому, когда она наконец сможет сложить свои кости где-нибудь в укромном уголке. Одно лишь грело ее на пути к ее спальне… мысли о том, что скоро она увидит Айзека и им предстоит поход в Храм. Так волнительно. Она не бывала в храмах уже очень давно, в последний раз, наверно, еще на крещении дочери, и то, мало радости было от этого похода.

Теперь же она идет туда со своим любимым защитником, ее верным другом, и чем же это кончится… учитывая ее нынешнее состояние.

Она вспомнила сегодняшнее утро, восход солнца и нестерпимую резь в глазах. Пока она говорила с подкараулившим ее Филиппом, она даже не могла различить его силуэта из-за скачущих перед глазами пятен, ориентируясь лишь на звук его голоса. Пусть она и рухнула в постель без сил сразу после своего возвращения в комнату, проспав весь день, будучи потревоженной лишь после заката все тем же Филиппом, но… она была все еще жива. Удивительно. Вот бы отец поразился. Что бы он сказал…

Беатрис подняла руку, будто все еще не веря своей удаче оглядев ее со всех сторон. Целая… не зудит, не пахнет… даже цвет все тот же и когти не торопились отпадать с корнем. Но головная боль и резь в глазах… что ж, никто не обещал что это будет просто. И голод… после пробуждения накативший с новой силой, невыносимая жажда, отвлечься от которой помогали лишь тревоги о насущном. И только страх лишиться остатков внутренностей преобладал над инстинктами. Пока что…

Беатрис уже казалось, что она смогла успокоиться, утешив себя тем, что скоро вернется Айзек и она сможет поделиться с ним произошедшим, сбросив тяжкий груз со своей души. Визитом Мартена, вторжением Княгини, их с Филиппом беседой. Однако и потешить себя этими иллюзиями ей было не дано. Ибо в их с Айзеком комнате она услышала треск мебели и возню схватки. Почуяла запах свежей крови. А когда, сперва замерев на месте, девушка все же пересилила себя и медленно приблизилась к дверям, в нее тут же что-то врезалось с другой стороны, заставив ее буквально отпрыгнуть прочь, подобно кошке, в которую брызнули водой. Снова застыв, она молча вслушивалась в возню по ту сторону, не смея и шелохнуться, в любой момент ожидая, что дверь вот-вот распахнется и оттуда вырвется кто-то, кого уже она сможет поймать и… допросить. Крови Айзека она там точно не ощущала, с другой стороны, рукопашный стиль ему не был близок, выстрелы она бы услышала гораздо раньше, а потому… она ждала. Судя по звукам, в спальне находилось четверо человек. Удары, звуки рассекаемой сталью ткани и плоти, плеск проливающейся крови. Беатрис сглотнула, с волнением ощутив как вздрогнуло сердце и как зачесались клыки. Почему же именно сейчас…

Выждав еще немного, она снова подошла к створкам, робко приоткрыв одну из них, заглядывая внутрь…

На нее тут же налетели из темноты. Полумертвое тело, на последнем издыхании пытающееся бороться и атаковать внезапную помеху на своем пути. Она не задумываясь свернула ему шею. Как оказалось, кроме него в комнате больше никого не осталось. Из тех, кто еще мог двигаться. Она вошла как раз под конец схватки, чтобы поставить финальную точку. У ее ног лежало тело недавно убитого вампира, судя по запаху его крови. На постели, лицом вниз и в жаровне, частично обугленное, лежали еще два тела, также вампирских. И четвертое… у окна, сидящее на полу в луже крови. Ароматы сводили ее с ума, но Беатрис старалась держать себя в руках. В их покои вторглись, кто-то же их всех тут уложил. Кто это был? Кто из этих четверых?..

— Дьявол… — прошипела себе под нос вампирша, одного за другим осматривая самозванцев.

Все в одинаковых клобуках, с однотипным оружием, будто чья-то банда наемников. Почему-то ей вспомнился плащ Мартена. Ткань, используемая для пошива была похожей на ощупь и цвет. Синий бархат с серебряной окантовкой… Но последнее тело отличалось от остальных.

Она подошла ближе, и сердце ее чуть было не выпрыгнуло из груди прочь прямо через ребра.

Перед ней, в луже крови, сжимая в белых пальцах трехгранный стилет с костяной рукоятью, на полу сидел Антонио Летто. Бледный, как мел… без сознания.

— Черт… — безвольный шепот лишь вырвался из ее губ, пока она пыталась заставить себя пошевелиться. Ее буквально парализовало… — Проклятье… что же делать…

Она нервно сглотнула, оглядываясь по сторонам. Какого черта здесь только что произошло? Как они все тут оказались. И почему… Но тут же ей в голову пришла мысль, все же заставившая ее шевелиться. Беатрис сделала шаг вперед, чтобы наверняка убедиться, что он мертв. В противном случае довершить начатое нападавшими. Пока он в таком состоянии, вряд ли он сможет что-то ей возразить… это она так думала, пока, встав на колени перед его телом, она протягивала руку, чтобы отбросить полу его мантии. Вот так… еще немного…

Ее запястье сжали с необычайной силой, дернув вперед, буквально опрокидывая остолбеневшую от ужаса девушку прямо на грудь мужчине, зарычавшему от боли в потревоженных ранах, заставив ту зашипеть, рефлекторно вонзая когти в услужливо подставленные плечи.

***

Несколько ранее…

Негодяи, воры, убийцы, создавалось такое впечатление, что со всего Парижа они собрались именно в том кабаке, где сеньор де ла Ронда решился поужинать. Айзек сосредоточенно жевал похожий на подошву кусок солонины. Вино, хоть и было кислое, но пилось легко, может от того, что навевало неплохие воспоминания из юности, а еще мысли о том, что клеймить людей, пусть и словесно, самый верх глупости. Давно ли он сам стал таким порядочным. Хотя, право, стал — порядочным мерзавцем. Мысли были тяжелыми, но рыцарь все равно не желал отступать, перебирая их в себе, погружаясь все глубже в недра сомнений и неуверенности, он не мог иначе. Стоило дать слабину, эта ноша становилась особенно неподъемной, а колокола из воспоминаний как наяву заглушали отходную над вереницей грубо сколоченных гробов.

Мужчина посмотрел напротив, туда, где сидел трактирщик. Хотя, как сказать, сидел — пил, находясь в той самой затяжной стадии, когда человек медленно превращался в растение. Это было бы не столь печально, если бы не женщина рядом с ним, Айзек запомнил ее, года четыре назад, цветущую, в теле, улыбающуюся каждому. Вот только сейчас она колотила кулаком по спине мужа, и самое удивительное, это могло бы вызвать эффект, помочь, но за прошедшие года привыкшие к монотонному труду руки ослабли. Женщина упала рядом на скамью, склонилась над столешницей, с плачем пряча лицо в сплетении рук. В ее образе, отчаянных рыданиях — война, смута, голод и церковный раскол выжали из этих людей остатки человечности. Где же была граница? Где отправная точка? Или вовсе ее нет…

— Говори. Раз пришел. — Айзек с силой сжал деревянную плошку, в которой еще плескалась на дне бурая жидкость.

Мужчина в черном плаще уже хотел опуститься напротив, но замерев на секунду сделал шаг вперед, сел рядом на скамью, к крепкому плечу. Молчание продлилось недолго.

— Ты все прекрасно знаешь, Исаак, и это нужно нам обоим. Она нужна нам обоим. — мужчина пошевелился под плотной тканью, полностью скрывающей лицо.

— Ты чудовище, Антонио. — голос прозвучал не обвиняюще, лаконично.

— Всего лишь твое отражение. Рыцарь — не рыцарь, праведник — не праведник, чудовище, именно поэтому ты не в силах меня ненавидеть, как и зеркало, что показало кривую рожу.

Капюшон приоткрылся и из-под него показалось лицо, искаженное тихой ухмылкой. В этот момент из-под вязок нательной рубахи выскользнула камея. Притягивающая взор камея.

— Возможно… ты прав.

Айзек резко выбросил руку, хватая украшение в кулак. Дернул на себя, но цепь, удивительно прочная, не порвалась, потянула голову инквизитора ближе. Глаза в глаза.

— Да, мы похожи. — рыцарь давил слова, точно жуков под ногами. — Вот только, старина, не тешь себя иллюзиями. Антонио Летто жив лишь по одной причине. Не борьба со вселенским злом, не искоренение ересей, нет. Ты прекрасно знаешь, что бросишь землю в мою могилу, а потому до конца дней своих, недостойный, будешь, как пес, крутиться под Ее ногами.

Мужчина раскрыл кулак, позволяя Летто опереться о стену.

— Твоя правда. Буду… Проклятье! Буду… — Антонио прочистил горло, осторожно касаясь горящей ссадины на коже. — Если не сдохну раньше от твоей дипломатии. И еще… старина.

Рука инквизитора молниеносно скользнула за спиной и схватив тяжелым рывком волосы, оттянула голову рыцаря назад, задрала подбородок, а прежде чем тот дернулся, тончайшее острие иглы стеклянного инъектора уперлось в трепыхающуюся жилку на горле.

— Еще раз прикоснешься к моей Вещи… продам склянку твоей крови на рынке.

— Да кому нужно это дерьмо… — Айзек рыкнул, но двинуться не решился.

— Поверь, у ворот преисподней торг шибко идет, а твоя вообще по цене эксклюзива… — Летто скривил губы, показывая белоснежную улыбку.

— Договорились.

Разорвав контакт, они плавно вернулись к тому, с чего начали. Словно два коварных и злобных хищника, желающих разодрать друг друга, но понимающих, что в таком случае перехитрят лишь самих себя.

— Договорились «ты и я». С ней ты будешь договариваться сам.

— Неужели ты думаешь, что я бы попросил тебя о таком? Но этот вопрос можно отложить. Мое присутствие — это не что-то из ряда вон выходящее. Уничижительные взгляды переживу. — он даже прищурился, что-то вспоминая. — Не привыкать.

— Каналья… это твое выражение… — рыцарь глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

— Не строй из себя тупоголового болвана, Исаак. Это еще могло обмануть молоденьких крестьянок на тракте, посмотри внимательно, я что, напоминаю тебе одну из них? Например, ту пепельноволосую из Бюрге-Луа, м? Мои провокации на тебя давно не действуют. Даже сейчас ты ухом не повел.

— Ну хорошо, раз ты такой нахвалено-проницательный, слушай. Этой ночью праздничная служба. Если ты не забыл. Так вот, госпожа Бойе согласилась меня на ней сопровождать. Сейчас я накидаю небольшую записку, а ты, в качестве посланца, и, как ранее любезно согласился — ее верного пса, доставишь госпожу к Нотр-Даму, мне в руки.

— Знаешь что сделай со своими руками…

— Что ты там говорил про болванов, инквизитор?..

— Увидимся вечером. Я переживу эту встречу только для того, чтобы плюнуть тебе в лицо.

Летто резко встал, хватая исписанный ровным почерком листок.

Разошлись они не прощаясь — Летто в сторону Лувра, Айзек — к Нотр-Даму. Последний лишь напоследок бросил взгляд вглубь трактира, туда, где еще недавно быт медленно ломал несчастных людей. Трактирщик, закрыв глаза, держал руку на рукояти обнаженного, лежащего на столе клинка, на пересечении линий, образующих крест. А второй гладил по спине затихшую, но все не поднимающую голову женщину.

***

Сколько неспешных вдохов томится между пробуждением и беспамятством. Один? Десять? Ощущение головокружительного погружения в реальность сродни глотку забродившего вина — могло обернуться чем угодно, особенно если вы не молились перед сном, и совершенно чудесным образом оказались не в своей постели, к раздражению, в компании окончательно мертвой дурно пахнущей нечисти, но как утешение, перекрывающее все, лицом к лицу с очаровательной Госпожой Бойе.

— Какая жалость, омрачить разум после стольких лет беспристрастных допросов.

Их лица были очень близко. Глаза напротив глаз. И если Летто расслабленно говорил, то Беатрис, точно змея, готовая к прыжку, напряженно следила за пока еще слабо шевелящимися губами. Кровь ударами сердца, каплями стала сочиться на пол, а когти замерли в ране, не давая той сойтись.

— Какое открытие, мое самозваное аутодафе — «mors erit amica mea»1. Впрочем, даже случись оно раньше, неизбежность не преодолеть. И, проклятье, Исаак, мерзавец, это знал!

— Слишком оптимистичный бред. Реальность ближе, а конкретно для тебя — гораздо хуже. Убери руку. Быстро! — речь по нисходящей перетекла в приглушенное шипение рассвирепевшей, не желающей держать эмоции в узде женщины.

Появление здесь мертвецов в компании ее палача смешалось неопределенностью и раздражало отсутствием ответов. Расстояние немного уняло чувства, но все равно, тон по-прежнему был для него только таким — презрительным.

— Что тебе здесь надо? Кто все эти… покойники? Не поделил меня с подельниками?

Она уже хотела продолжить, но вместо этого сделала шаг назад, стоило инквизитору задрожать и закашляться. Антонио завалился вперед, упершись ладонями в пол, роняя капли алой слюны, вот только это были не судороги, и даже не боль — сухой кашляющий смех.

— И правда, не поделил. С «подельником».

Он встряхнул головой, пытаясь вернуть разум на место, аккуратно оперся на край столешницы, которая поддержала его желание оказаться на ногах. Еще несколько секунд, и уже кривая улыбка на невозмутимом лице ничуть не напоминала о пропаже той, еще десяток секунд назад существовавшей личности.

— Наша последняя беседа не задалась, кто тому виной, вы и так знаете, а эта должна была начаться не так. Иначе говоря — какого дьявола в покоях Беатрис Бойе расположились эти трое незнакомых мужчин? Я, конечно, не ревнив, но знаете, тяжело, ожидая гостеприимства у дорогого тебе человека попасть под раздачу, а на слова литии слышать проклятья и ереси, как оказалось, местной ложи потерявших последние мозги уродов.

Воздух в помещении неожиданно похолодел. Жаровня, недавно разожженная, потеряла последние крохи своего тепла. Видно, ждали ее долго, раз незваные гости успели начать хозяйничать в ее покоях. Но потом все пошло наперекосяк… На слова мужчины Беатрис лишь недоверчиво сощурила глаза. Этот легкомысленный сарказм вводил ее в заблуждение.

— Не смей перекладывать ответственность за свое невежество на вашего наставника, ублюдок. Нашей прошлой беседы не должно было быть… — замотав головой глухо процедила Беатрис, сделав еще один шаг назад, едва Антонио хватило сил стоять перед ней ровно, — Ровно как и ни одной из них вообще. Я проклинаю ту ночь, когда ты вырвал меня из спячки, вторгся в мое убежище… Моей благодарностью тебе будет лишь твоя медленная и унизительная смерть. Отвечай по существу, иначе я завершу начатое этой грудой костей.

В воздухе повисла тишина. Тишина, нарушаемая лишь свистом ветра за окном. Инквизитор окинул холодным взглядом комнату, прежде чем заговорить вновь, не сводя взгляда с ее лица. В принципе не в его манере было отводить глаза, и это раздражало, судорожно заставляя искать пути отступления… теперь уже тщетные, конечно же.

— Позволю себе заметить, что если бы не наше с Исааком вмешательство, наш глубокоуважаемый наставник сделал бы из вас комнатную зверушку себе на потеху, прежде чем испепелить остатки вашего духа. Если же по существу, то они успели промямлить что-то про навязчивое гостеприимство их Госпожи и нечто вроде, что они с удовольствием послушают как «эта желторотая меченосная сука будет молить о пощаде после того, как они разделаются с ее псами»… — пожал он плечами, поморщившись от дискомфорта в ранах, — Понятия не имею, кто она такая, но полагаю, что к вам у нее некие особенные счеты.

— Желторотая?.. — оскалилась Беатрис, от чего ее лицо будто пошло складками, — Эта дрянь всего на сотню лет старше меня! А гонору, как у Патриарха. Черт… — она зажмурилась на мгновение, — Подожди. Так ты пришел к Айзеку? Его нет с самого утра, с чего ты вообще решил, что он здесь?

— Все просто. С определенного момента сложилось так, что где вы, там неизбежно будет и он. — ухмыльнулся Летто, будто не желая раскрывать перед ней своих истинных мотивов раньше времени.

Несложно было догадаться, что он и сам не горел желанием играть с огнем, что своими всепожирающими языками уже лизал ему пятки. Но выбора у него не было.

— Признаться, я удивлен, что сейчас это не так. А с вами… у нас с давних пор особая связь. Где бы вы ни были… куда бы не сбежали — я все равно вас найду. И пусть я не ожидал, что здесь меня будет ждать засада, нет, пришел я за вами, госпожа Бойе… — вздохнул он, перехватив стилет в ладони обратным захватом.

— Хочешь довершить начатое в башне? Думаешь, я не смогу дать тебе отпор? — встрепенулась Беатрис, всплеснув руками, раскрыв ладони в атакующем жесте, — Я не знаю, что происходит со мной, но, клянусь, если попытаешься снова притронуться ко мне, я… — она схватила ртом воздух, запнувшись на полуслове.

— Да?.. Я вас слушаю… — заметив ее замешательство вздернул бровь Летто, не сводя с нее глаз, все так же не двигаясь с места.

— Я… — голос ее дрогнул, едва она вспомнила их с Айзеком разговор в купальне накануне вечером.

Она не сможет к нему притронуться… Он ей запретил… А значит… все бессмысленно.

…

— Мой учитель — человек не хуже многих, но и, к сожалению, не лучше. Его беда в том, что он во всем ищет зерно рациональности, пропускает его через призму идеологии. Во только куда девать «шелуху», не попадающую под его понятие истины? С ней он не церемонится. Мораль не страдает, совесть чиста, ну разве что совсем немного, ведь двигаясь к великой цели жертвы неизбежны. Это его не оправдывает, и, уверен, однажды осознание своих ошибок настигнет его… Не фатально конечно, но чувствительно. Хотя, что забавно, интуиция говорит, что я точно преставлюсь раньше него. — Айзек нежно гладил девушку по спине, ободряя и жалея. — И именно поэтому у него нет любимчиков. Любимчика нужно любить, ведь так? По-человечески… а можно ли любить по-человечески инструмент? Вряд ли… Что касается Летто, его трудно судить. Такое ощущение, что и ангелы, и демоны давно плюнули на него, не в силах разобраться в мотивах и последствиях его поступков. Он это знает. И также знает, что в его душе есть гнилое место. Его слабость. Ты — его слабость. И он всеми силами старается от нее избавиться. Но это невозможно. В этом я его понимаю. Но знаю одно, то, куда он направился и зачем он туда направился, возможно, поможет ему. Принесет покой или окончательно добьет.

Запомни мои слова. В любом случае, если Антонио Летто выживет — он больше не враг. Впереди наше будущее столь размыто, столь неопределенно, что терять союзника, даже такого, как он, просто преступление. Если он все-таки не выживет, выждем пару дней, то я передам его последние слова. Письмо, адресованное тебе. Он меня просил.

— Ты думаешь, я могу тебя подставить?

Айзек горько хмыкнул.

— Возможно, так может показаться и, конечно, я не могу просить у тебя верить мне безоговорочно. Тем более сейчас, когда у тебя в руках купчая…

…

— Проклятье…

— Как я и думал. — сузил он взгляд. — Долгие годы кропотливого труда все же дают свои плоды.

— О чем ты… — Беатрис тяжело вздохнула, проталкивая застоявшийся воздух в легких. Пальцы напряглись, но она так и не пошевелилась.

— Вам отвратительно это признавать, но вы меня боитесь. — не дрогнув лицом, Летто, не размыкая рук, сделал шаг вперед, тем самым заставив девушку вздрогнуть, рефлекторно отступая назад. — Не так много в этом мире вещей, заставляющих вас трепетать, но моя незамысловатая персона — одна из них. Признаться, эта пикантная деталь мне льстит.

Еще один шаг и вновь попытка отступления.

— Много лет я бестелесным призраком боли и страданий появлялся во тьме вашего заключения, оставлял на память шрам на вашем теле, а потом снова исчезал без следа, забирая с собой частичку вашего естества, частичку вашей крови. Воспоминания обо мне остались с вами навечно, даже когда обстоятельства разлучили нас и лишили возможности познакомиться поближе, едва ваши глаза вновь обрели возможность видеть.

Он сделал еще один шаг вперед.

— Боль, ненависть… и страх. Инстинктивный страх оказаться в хватке того, кто сильнее… сильнее даже вас, прошедшей через все круги земного ада. Мне хорошо известны ваши подвиги, помимо тех деталей вашей жизни, что описывал мне Исаак из своих видений много лет назад. Эти безмозглые, проклятые небесами чудовища могут молоть что угодно, мы оба прекрасно знаем, чем окончилась бы эта встреча, будь на моем месте вы, однако…

Последний шаг сделать ему оказалось невозможным… Беатрис вдруг перестала отступать. До стены за ее спиной оставался еще один шаг… но она отказалась сделать его, все тем же дрожащим немигающим взглядом тлеющего во тьме угля глядя в лицо своему палачу. Запах крови, пропитавшей его одежду и сочащейся из его ран, сводил с ума, но даже сквозь застилающую глаза пелену она смотрела своему страху прямо в лицо.

— Однако… передо мной у вас все равно будут подгибаться колени, а сила воли испаряться, подобно капле воды на раскаленном камне. И даже закрывающий вас грудью Исаак вам не поможет. Ибо с давних пор мы с вами суть части друг друга, и враг ваш… внутри вас.

Он разомкнул скрещенные на груди руки и тут же получил хлесткий удар по лицу, заставивший его отшатнуться, вновь сплевывая кровь и зашипев от боли в потревоженных ранах.

— Что ты себе позволяешь, ничтожество… — задыхаясь от переизбытка чувств прошипела Беатрис, резким движением руки стряхивая с пальцев кровь. — Много лет упиваясь своей жестокостью в расправе над моим покалеченным телом и разбитой судьбой, как ты смеешь теперь покушаться своим гнусным невежеством на то, что свято для меня… — она сделала шаг вперед, вновь держа когти наготове, — Не смей заигрывать со своей судьбой, ибо она сейчас висит на волоске! Княжеские убийцы не справились, но это не значит, что я не смогу завершить начатое. И даже твоя безусловно неоценимая «помощь» в осаде Штайнхалля и даже никакой протекторат со стороны Исаака тебя на спасет! Я никуда не пойду с тобой и только попробуй заставить меня!

Она бросилась вперед, занося над собой руку. В последний момент пряча когти, чтобы мощным ударом в челюсть отбросить мужчину в столб, служивший опорой для балдахина массивной кровати. Она ринулась следом, но была тут же схвачена и повалена рядом с телом недавно еще покушавшегося на ее покой княжеского убийцы. В постели, где еще недавно они с Айзеком всю ночь занимались любовью и давали клятвы, она теперь сражалась за собственную жизнь. Она пыталась биться, словно лосось в сетях, но от растерянности ее движения не достигали должного эффекта. Она хотела применить силу, но не имела на это права, а потому получалось, что все, что она делала — было глупым блефом и обычной истерикой. Бессмысленно колотя руками, она оказалась прижатой к постели, вынужденная остановиться, рыча и хватая ртом воздух, прямо над ней нависала черная тень ее палача, что одной рукой удерживал ее запястья в тугом захвате прядей ее волос, а в грудь ей упиралось острие тонкого трехгранного стилета, все это время не выпускаемого из его рук.

— В любой момент я могу пронзить вам сердце, госпожа Бойе… — с едва скрываемым гневом прошипел он, и только сейчас в его неизменно стальной хватке можно было бы почувствовать дрожь от кровопотери и пережитых травм, — Вы потеряете сознание… впадете в оцепенение, подобное окончательной смерти. А я… сделаю с вами все, что посчитаю необходимым. Заберу… куда захочу, сделаю… что захочу. Впрочем, как и тогда.

Девушка замотала головой, на что Антонио лишь цокнул языком, вдавливая кончик стилета дальше в мякоть податливой плоти на ее груди.

— Как я и говорил… вы уже не можете твердо стоять на ногах и контролировать себя. Ну же… после стольких лет… унижения и боли. Покажи, как ты ненавидишь меня, и покончим с этим!

Он встряхнул ее за руки, едва ощутимо, но это болью отдалось в груди. А она не смогла вымолвить и слова, лишь ошарашенно взмахнув ресницами на его выпад. В голове колоколом билась мысль о том, что ей больше не свершить своей мести… из-за риска подвергнуть опасности их дело… Ей нельзя… не дозволено… недопустимо. Как же так… когда она была так близка.

Беатрис было разомкнула губы, но мысль так и осталась невысказанной, комом встав в горле, огненным шаром застряв в груди, колотясь в висках. Что бы она не сказала, он и так знал это наперед и вернет это ей порцией едкого сарказма. Она не сводила взгляда с его лица, оттененного пробивающимся из-за туч светом луны, выжидающего и раздраженного, и силилась сделать вдох. Безвыходность ситуации вводила в безумие, кружа голову, заставляя терять связь с реальностью и отторгать собственные чувства. Она обещала Айзеку, покорилась его предчувствию, лишила себя выбора. Снова. Ведь это было проще всего. Где-то внутри, в глубине своих инстинктов, ей даже удалось рационализировать сложившуюся неизбежность, но… едва она видела перед собой этого человека, вся ее суть сходила с ума. Ей было отвратительно это признавать, но… он был прав. Через что бы она не прошла и чего бы не добилась, он… будет единственным, в чьем присутствии все ее хладнокровие будет испаряться, подобно капле воды на раскаленном камне. Этот неизбежный экзистенциальный ужас будет преследовать ее до самого их конца, а может и дальше…

И если она позволит себе поддаться, то… из раза в раз все будет заканчиваться так, как сейчас.

Беатрис замерла, лишь едва заметно покачав головой из стороны в сторону, чувствуя как щекочет ее кожу острие холодного стилета. Захват на ее запястьях ослаб, а она неожиданно для себя почувствовала липкие капли крови, набухающие в уголках ее глаз, зуд в деснах. Изнутри ее разрывал гнев и отчаяние, но на глазах навернулись слезы. Все эти годы она злилась, ненавидела, презирала. Но никогда не плакала. Перед ним… никогда. Хотя бы потому что у нее тогда просто не было глаз, которыми она могла бы плакать.

Что-то блеснуло в лунном свете, оказавшись прямо перед ее лицом. Закачавшись серебристым маятником у нее под носом, выскользнув из складок одежды на его груди. Небольшой медальон… с ее же собственным портретом, вычеканенном на кропотливо вычищенном до блеска серебре. И снова жар по всему телу, заставивший взор помутнеть.

Беатрис совершенно спокойно подняла руку, минуя расслабленную хватку пальцев, самыми кончиками когтей коснувшись отдавшегося тихим стуком предмета, дабы убедиться… что у нее не начались галлюцинации.

— Откуда… это у тебя?..

Она не видела этой вещицы уже сотню лет. Это была та часть ее личных и дорогих ее сердцу вещей, что она отправила домой в Саксонию незадолго до того, как сбежать от мужа… Один из артефактов ее юности, еще теплящий в себе осколок ее некогда канувшей в бездну души. Человеческого тепла и любви, что испытывал к ней ее брат — один из самых близких для нее людей. Как же так вышло, что теперь она болталась на груди у самого ненавистного ей человека на этой земле…

— Неважно. Главное, что теперь это принадлежит мне. — тихо отозвался Антонио, будто почувствовав что-то ослабив давление стилета. — А вы сами подсказали мне путь.

— Куда… ты хочешь вести меня? — наконец задала сакраментальный вопрос Беатрис.

Вопрос, который стоило задать еще минут пять назад, но чтобы додуматься до которого, ей пришлось снова пройти через череду унижений.

Ловушка, в которую она сама загоняла себя снова и снова… Аукцион Галеано… темницы Марселя, сторожевая башня у берегов Сены, а теперь и покои Луврского дворца. Пора было замыкать этот порочный круг, но… справится ли она?..

— Туда, куда вы наверняка больше всего хотели бы попасть сейчас. — с тенью иронии во взгляде вздернул бровь мужчина.

Ледяной рукой он коснулся влаги на ее лице, уверенным движением размазывая кровавую каплю по коже вдоль виска, оставив пальцы в волосах. Для надежности слегка сжав их, показывая силу, склонившись чуть ближе.

— Вопреки всем вашим домыслам и всем моим возможным желаниям… поверьте, госпожа Бойе, сегодня я буду единственным гарантом вашей безопасности на пути к цели, ведь помимо одичавших от голода горожан найдется множество других недоброжелателей, жаждущих помешать нам. Советую вам примириться с этой мыслью, пока не станет слишком поздно.

Оставив кровавый росчерк на серебре, он спрятал камею обратно за шиворот, взамен вытянув оттуда сложенный вчетверо листок бумаги, протягивая его привставшей на локтях Беатрис.

— Что это… — лишь прошептала она, развернув перед собой записку.

Все это время Летто не покидал своего насиженного места, будто в любой момент готовый отразить новую атаку. Однако… в воздухе повисло чувство, будто оба они понимали бессмысленность дальнейших препираний. Корка со старой раны вновь была содрана и единственное, что им теперь оставалось, это правильно ее залечить. И никто не обещал, что это будет легко.

А одним из признаков этого стала все же прочертившая мутную дорожку на щеке Беатрис гранатовая капля, выкатившаяся из уголка второго глаза, когда в почерке Айзека она осознала… что сейчас произошло.

И чему еще только предстоит свершиться сегодня ночью.

«Милая, Беатрис.

Мне очень жаль, но я не смогу лично забрать тебя из Лувра и отвезти на службу. Причины этого бросили меня в водоворот дел. Еще вчера возникли проблемы с рабочими-реставраторами, затем разногласия с местным отделением церкви. Утром же настоятеля храма нашли мертвым. Все как по нотам, затевается что-то неприятное, опасаюсь за тебя и прошу быть осторожной.

К одиннадцати часам вечера я буду ждать тебя у собора, прекрасную и уверенную в себе, ну, как минимум, во мне точно, возьми для этого экипаж, а уж провожатый позаботится, чтобы твое очаровательное платье не помялось, а прическа осталась на месте.

Насчет провожатого. Мы уже говорили об этом. Ты ничего никому не должна. Поступай, как того требует сердце. Я поддержу любой выбор.

Искренне твой, Айзек де ла Ронда.

P.S.: Дорогая, надеюсь, ты понимаешь, что протянутую не с добром руку ломают без зазрения совести. Костоправа я, так и быть, оплачу.»

— Я вижу, вы ознакомились с содержимым, госпожа Бойе, времени не так уж и много осталось на дорогу. Еще столько животрепещущего нужно обсудить, поэтому поторопитесь со сборами. — Летто усмехнулся, давая понять, что собирается запечатлеть весь процесс переодевания непосредственно со своего места. — Или же откажетесь? Уверен, будет гораздо приятнее упасть на это ложе и научить вас тянуть псалмы рождественской кафизмы.

Время для нее будто замерло в тот момент. Когда она поняла, в каком положении оказалась, какая ловушка над ней захлопнулась… В какой же заднице оказались они все, раз Айзек не смог приехать за ней в такой час, а лучшее сопровождение, которое он счел достойным ситуации — инквизитор, в чьих кандалах она провела пятнадцать лет своей жизни. Но с другой стороны… действительно выходило так, что лучше него никто бы и не справился с такой задачей. Ведь именно в его интересах было, чтобы она осталась цела и невредима. Именно его договор с Айзеком невозможно будет нарушить. Но все равно… это была крайняя мера, и раз он пошел на нее…

— Что у вас там происходит… — демонстративно проигнорировав его едкий пассаж, со стоном в голосе выдохнула девушка, обессиленно падая обратно на постель, так и сжимая записку в бледных пальцах. — Большие мальчики опять заигрались опасными игрушками. Генри был прав… вы абсолютно одинаковы.

— В логове еретиков и кровососущих паразитов собираются взорвать бомбу с ладаном и серебряной пылью… Как вы оцениваете степень их восторга от этой перспективы?.. — ухмыльнулся мужчина, — Мы с Исааком долго планировали этот вечер, каждый по своему мечтали… бредили о нем. Нам, безусловно, постарались усложнить задачу, но… теперь нам обоим есть, за что бороться, и…

— В каком смысле?..

Но тот молча поднялся на ноги, не без труда отряхивая на себе одежду. Было видно, что ему тяжело это делать, то ли от шока, то ли чувство собственного достоинства не позволяло ему проявить слабости, но…

— Уже начало одиннадцатого, госпожа Бойе… — сухим тоном прокомментировал Летто, оглянувшись на громоздкие часы, что неочевидно размещались в углублении в стене в другом конце комнаты, — Дороги сейчас оставляют желать лучшего. То, что занимало полчаса, теперь рискует затянуться на час, потому, рекомендую не испытывать судьбу.

Уж в чем, а в этом он был прав. А еще и вампирский труп рядом с ней начинал плохо пахнуть, вкупе со своими товарищами составляя отвратительный букет ароматов. Для ее тонкого обоняния это становилось невыносимым, но обстоятельства вынуждали пренебречь дискомфортом. На слова, что звучали для нее подобно жужжанию овода под ухом, Беатрис лишь зарычала, одной рукой сталкивая с постели безжизненное тело на пол.

— Мне одеваться по меньшей мере час, убогий ты черт… — простонала Беатрис, тыльной стороной ладони утирая с лица кровавую пыльцу, — И да, созывать прислугу у меня нет времени, тем более, я планирую покинуть дворец без лишней суеты и огласки.

— И?..

Она протянула руку, берясь за протянутые ей пальцы, будто прикасалась к раскаленной кочерге. Она подняла полные невыразимой боли глаза ему в лицо.

— Начнем твое перевоспитание с того, что ты должным образом подготовишь меня к службе. Ты много раз это делал, только процесс моего облачения теперь необходимо будет произвести в прямом порядке.

— Исаак отметил, что приготовил для вас все необходимое.

Его голос стал совсем сухим, будто пересохло в горле, а на зубах хрустел песок. То ли реакция на ее слова, то ли организм его требовал своего, а именно — сна часов в сорок и помощи лекаря с лошадиной дозой обезболивающего. Летто кивнул в угол, где за резной деревянной ширмой, затянутой расшитой лилиями тканью, находились стойки со сменной одеждой. Обычно туда вешали полотенца, которыми пользовались в купальне. Но теперь там находилось ее платье…

Станет ли оно саваном для нее?

— Ты прав… времени у нас действительно нет… — наконец вспомнила о существовании инквизитора Беатрис, лишь чуть повернув голову в его сторону. — Я не безрукая, надеть на себя платье смогу и сама, ты мне понадобишься чуть позже. А пока…

— Наш король «Полумесяц» уже подготовил для нас транспорт до Нотр-Дама с парой вооруженных гвардейцев на закорках.

— А вино он приготовил?.. — устало вздохнула девушка, опустив глаза, будто задумавшись о чем-то.

— В каком смысле?..

— Не трать мое время и принеси бутылку из сейфа Филиппа. В самом углу у него запрятана бутылка святого вина тысяча шестьсот семнадцатого года. Без того, чтобы принять на грудь, я шага не ступлю из этой комнаты…

Беатрис снова тяжело вздохнула, сокрушенно опуская голову на заброшенную на край ширмы руку.

— Мне предстоит рисковать своей жизнью этой ночью… — шепотом произнесла она. Волосы, упавшие на лицо, скрывали ее черты, но момент слабости прошел, а значит никто больше не увидит ее слез. — А любой, приговоренный к казни имеет право на последнюю трапезу из рук своего палача.

***

Тем временем у Собора…

Собор встретил их деловитой суетой рабочих, грязь и мусор были убраны еще вчера, скамьи заменены, а самые явные огрехи исправлены умелыми плотниками и каменщиками. Теперь же часть их таскала бочки со смолой, замазывала дыры в стенах и латала крышу. Церковный дух уже давно выветрился, не было аромата розового масла и ладана. Но…

Айзек, встрепенувшись, хмуро оглядел залу, что-то было не так, что-то исключительно неправильное витало в воздухе, заставляя разум буксовать в смятении.

— Ну… кажется, они справляются, да? Так быстро привести все в относительный порядок, нужно сильно постараться.

Он пристально вгляделся в алтарь возле которого суетился священник. Мужчина, или, вернее сказать, старик, аккуратно счищал въедливую грязь и по всей видимости не останавливал порой отчетливо слышимое славословие. После смерти Луизы удивительно было видеть как люд, церковный и не очень, выходит из подвалов и подворотен, как обнимаются незнакомцы и благодарят день, обычный день, когда в их дома вернулся тихий шепот молитвы.

— Справляются, но…. — Айзек неуверенно протянул согласие со словами Луиса, вдохнул донельзя пыльный воздух и резко замер, ловя ускользающую мысль.

— Эй, приятель, постой! — он неожиданно окликнул рабочего, несущего на плече тяжелый бочонок. Тот подозрительно посмотрел на него, но ношу опустил.

— Что-то не так, господин?

— Как зовут тебя?

— Бернард, господин.

— Бернард, скажи мне, кто среди вас мастер? Я посланец короля, хочу обсудить пару вопросов по предстоящей реставрации.

— Так, мастер… вам какой нужен-то? Наш вчера захворал, говорят, сильно, вот наша милость нового изволили назначить. Он-то в сторожке, на отшибе, как это называется, «тех-но-ло-ги-ю» соблюдает и разрабатывает.

— Технологию, значит… — гнев начал вырываться из цепко державших его оков. На мгновение дав ему волю, рыцарь встряхнул работягу, буквально вышибая дух. — Теперь послушай меня, Бернард, повторять не буду… И товарищам передай — не выполнишь, что прошу, в этих стенах прибавится скелетов.

***

Тем временем в Лувре…

То, что происходило в этой комнате, было по большому счету невозможно, а по факту, неслось между каверн и безмолвия, подобно шепоту влюбленных. Стечение событий? Зыбучие пески прошедших годов? Для инквизитора, чувствовавшего каждую деталь этого нового монохромного мира — черное и еще более черное, в действительности же полная розового цвета ванна — омут сочащегося ядом терновника, и вино… того самого года.

Но самым удивительным была не эта ее снисходительная непокорность, как не скрывай, Летто умел это чувствовать, как никто, ощущать в который раз воспарившую и вновь рухнувшую обреченность. Нет, скорее это была по каплям выдавливаемая ненависть, не пресловутое чувство, направленное на человека, а та, от которой обладатель сам всеми силами хочет избавиться. Вот только ее разъедающие прикосновения не менее болезненны и унизительны…

Вино оказалось достать не так уж и сложно. Но сложность была вовсе не в этом, а в том, что, чувствуя пристальный взгляд, подкрепленный исключающим возражения приказом, он смог ответить только: «как пожелает моя госпожа», спасая себя в последнюю секунду легким налетом сарказма, спасая дрогнувшую гордость и еще какое-то, ставшее неизменным его спутником чувство, незнакомое, однако томительное, и в чем-то… приятное.

Нельзя было вернуться более не вовремя. Сжимая бутылку вина и готовый сорвать с уст очередной колючий пассаж, инквизитор бесшумно открыл дверь и пересек порог. Глаза заслезились, но он не замер, что делает ему честь, а обозначил свое присутствие, когда Беатрис, на его глазах, обнаженная, мягкими движениями поправляла на плечах шелковый халат, распахнутый, позволяющий видеть все без остатка.

Она тут же заметила его, не спеша запахнулась, хотела перетянуть пояс вокруг талии, но вместо этого проговорила…

— Подойди.

— Я всегда говорил, что красный вам к лицу, сеньора. Не важно, одежда это или нечто иное…

Эти шаги были как в бреду. Как в пасть мифическому зверю. Последний почти вплотную. Он слышал ее неизменно свежий аромат, даже когда она упорхнула за спину для того, чтобы резким движением накинуть на его глаза шелковый пояс.

— Я передумала. Ты все-таки поможешь мне одеться.

Антонио услышал, как звякнула бутылка вина, плещущий звук наполнил бокал вином, а воздух терпким фруктовым ароматом. Это заставило сердце биться быстрее, до звона в ушах, впрочем, он не помешал расслышать слова, сказанные у самого уха, почувствовать дыхание, от которого непроизвольную дрожь разметало по всему телу.

— Ты что же? Рад этому? Ах, неужели ты подумал, что я позволю быть рядом с собой такому дерьму, как ты. Позволю прикасаться к себе. Хотя… случай особый, сделаю исключение для того, что заключено внутри тебя. А вот упыриные потроха меня уже никак не устроят. Понимаешь?

К широкой спине прижалось нечто мягкое и трепетное, настолько ошеломительное, что мужчина даже не ощутил тот момент, когда тонкие руки, скользнувшие поперек талии, одним движением разорвали пуговицы на одежде, обнажая усыпанную тонкими шрамами грудь, залитую кровью из еще не до конца стянувшихся ран.

— Вон тот в углу кажется не таким испорченным, набросишь его плащ, когда мы закончим… — тихо проговорила вампирша, и слова ее звучали глухо, будто она говорила сама с собой. — Что за грязь ты развел…

Она цокнула языком, отворачиваясь, когда рваное окровавленное рубище, которым стала его мантия, спало с плеч, и мужчина остался в одних плотно скроенных брюках, к слову, снаряженных поясом, полным всякого мелкого колюще-режущего снаряжения неясного природе назначения.

— Кончится тем, что тебе придется нести меня на руках прочь из этой комнаты, чтобы я не испачкалась по пути к двери…

За время его отсутствия ей удалось хотя бы в непринужденной обстановке смыть с себя кровь и привести в порядок волосы. Время утекало, капля за каплей отдаваясь оглушительным тиканьем часов, которых прежде она и замечать не думала, заставляя желать лишь одного — выбросить их в окно к чертям собачьим. Воистину, как скажет пару веков спустя один русский поэт — «счастливые часов не наблюдают». Счастье… Стирая с плеч кровь чужую, Беатрис украдкой утерла с лица и капли крови собственной. Этот ров, полный жирных плотоядных личинок, она пересечет с гордо поднятой головой, это сделает момент истины еще более сладким…

Только это утешало ее в тот момент, когда, оборачиваясь легкой шелковой тканью, она услышала практически беззвучный для человека шелест входной двери. Поморщившись, когда ощутила, как дрогнуло ее сердце, отзываясь на его реакцию. Она слышала стук его сердца… чувствовала глубину его дыхания… колючий холод его мыслей. Воистину… привыкнуть к этому ей помогут только небеса.

«- Подойди…»

Слово, которое ее голосом звучало, словно через толстый слой тумана…

Тонкие воздушные чулки, невесомая ткань панталон, нижняя юбка… жесткие опорные конструкции из лески и конских волос… еще одна юбка…

Слой за слоем воздвигая вокруг себя эту клетку, Беатрис порой до боли выкручивала руки. Ей было тяжело, даже для ее положения. А применять свои силы в таком состоянии она не рисковала. Хотя она скорее разнесла бы всю комнату взбесившейся и вышедшей из-под контроля Бездной, чем приняла бы помощь из рук врага. Но на капризы у нее опять же… не было времени.

— Позвольте, это сделаю я…

Она вздрогнула, тут же давя в себе ярость, каблуком наступая себе на горло, едва почувствовала на своей спине холодные пальцы, будто пользуясь моментом коснувшиеся тонкой ткани на ее бедрах. Одернув ткань, инквизитор отточенными движениями застегнул на все вязки тонкий покров наброшенной на нее ткани нижнего платья. А затем… словно поводья дикой лошади, в ладони легли тугие шнуры корсета на ее спине, будто оставленные ей «на сладкое».

— Признайтесь… так гораздо лучше…

Она почувствовала ухмылку в его голосе, когда первым пробным движением он обозначил свое намерение.

— Еще бы… сколько раз ты заковывал людей в клетки и инициировал пытки куда страшней, чем затяжка корсета. — Беатрис зажмурилась, чувствуя, как сбилось дыхание, — Я не разрешала открывать глаз.

— А кто сказал, что они открыты…

По ее телу прошла волна крупной дрожи, заставившая глухой рык вырваться из горла, и в ответ на это ее с ощутимой подачи толкнуло вперед, заставляя схватиться за кованый поручень у стены, а сзади тугой клеткой вокруг нее сдавилась ловушка из сатина и китового уса.

— Вы абсолютно правы, госпожа Бойе… — осколком льда по ее коже цедил Летто, рывок за рывком стягивая шнурки, — Я профессионал своего дела, жаль… мало кто из тех, кто имел честь оценить мой труд в действии, смогут поделиться своими впечатлениями. Что железная дева… что ведьмин стул или дыба… Я справлюсь с этим даже с закрытыми глазами, пусть это уже и специализация людей, подобных моему доброму другу. Я бюрократ, а только потом живодер. Все это мелочи… что уж говорить о такой безделице, как непревзойденная в своей мучительности конструкция дамского платья.

— Боги, как же это символично… — тихо прошипела она сквозь зубы, склонив голову меж протянутых перед собой рук.

— Вы что-то сказали… моя госпожа?.. — он снова цокнул языком, и руки в очередной раз дернулись в стороны, заставив пышную грудь приподняться, а девушку вздрогнуть, прогнувшись в спине от давления между лопаток.

— Пятнадцать лет назад ты забивал гвозди в мои запястья и полосовал меня латной перчаткой по лицу… — горько оскалилась в улыбке Беатрис, покачав головой, — Сегодня застегиваешь на мне нижнее белье, обнаженный по пояс, в крови моих врагов… Скажи мне, стоила ли одна твоя ошибка краха всей твоей жизни… карьеры… убеждений? Ты хотел обрести силу… безграничную власть, а вместо этого оказался на самом их дне. Убожество…

Момент тишины… когда, казалось, можно было услышать, как воздух леденеет, и тут же трескается на неразличимые взгляду крупицы, оглушая затаивших дыхание людей. Казалось, время остановилось, когда она почувствовала, как замерли руки в конечной точке, как стиснулись в тонкую полоску бледные губы.

— Пятнадцать лет назад перед вами стоял неразумный мальчишка… — тихо заговорил инквизитор, невесомым движением начав наматывать шнурок на свой кулак, — Веривший во что-то великое… вечное… несокрушимое. — вторая рука присоединилась к первой, словно ее нервы на раскаленный прут наматывая шелковый шнур, — Готовый сокрушить небеса ради высшей цели. Но…

— Но?..

— Но теперь все совершенно иначе… — процедил сквозь стиснутые зубы Летто, — Небеса рухнули на меня, погребя под собой в преисподнюю. Идеалы оказались не более чем картонными болванчиками, которых так легко было предать огню. Моя сила оказалась бесполезным пшиком перед лицом песчаной бури. Но, как говорится… лучше править в Аду, чем прислуживать на Небесах…

Он со всей силы дернул шнурки на себя, до хруста в тонкой ткани. Не ожидав этого, Беатрис вскрикнула, ослабив хватку, чуть было не потеряв опоры, в последнюю секунду до скрипа сдавив кованый прут чугунной конструкции, вмонтированной в стену. Но не рухнуть назад им помешала лишь вовремя восстановленная опора в ногах и крепкая хватка тяжелой мужской ладони поперек ее горла.

— Времена изменились, госпожа Бойе…

Шепот над ухом никак не помогал угомонить взбесившееся сердце.

— И я благодарен вам за то, что вы дали мне бесценный урок о том, как легко весь твой мир может встать с ног на голову, а что-то, что казалось незыблемым… в следующую же секунду рассыплется в прах.

…

Трудно было сказать, сколько времени прошло, но, судя по часам, не более пятнадцати минут. Как только последние крючки были застегнуты, как и пряжки клетки кринолина на обручах из конского волоса, мужчина закрепил на ней сверху очередной слой ткани. Тогда дело пошло скорее. Дорожка по раскаленным углям в виде череды бесконечных пуговиц на спине платья из тяжелой парчи и вот… секунда эфемерной свободы на то, чтобы уложить волосы в подобие прически, с которой будет не стыдно показаться на людях.

Несколькими движениями разметав волосы по плечам, Беатрис лишь перехватила их в несколько мелких кос, которые венцом обрамили голову, оставив тугие локоны ниспадать вперед, огибая высокий, модный в то время зубчатый воротник, белоснежным двухъярусным барбаканом обрамляющий декольте. Заколки тугим рядом впивались в пряди, оставляя лишь россыпь драгоценных камней сверкать снаружи и вот… одернув последние складки подола, она позволила себе выйти из-за ширмы. Подняв глаза на мужчину, чей силуэт очерчивала восходящая луна.

— Полагаю, вы готовы? — лишь произнес он, поигрывая кубком в тонких пальцах.

За то время, что она на ощупь укладывала волосы, не имея перед собой даже возможности оценить результат, инквизитор уже успел набросить на себя один из темно-синих бархатных плащей. В темноте было не заметить разницы, но она в деталях различала нюансы в покрое и тонкую серебряную кайму, обрамляющую капюшон.

— Почти… — тихо отозвалась Беатрис, опустив взгляд, переминая кружевную ткань манжеты в пальцах, — Поставь кубок, мы еще не закончили. Осталось… самое важное.

Подойдя к столу, девушка вынула пробку из бутылки, наполнив их кубки. Но остановилась, когда до края оставалась последняя треть.

— Я не зря выбрала именно эту бутылку. Тысяча шестьсот семнадцатый… год моего заточения в Бельмонт. Год начала этой войны. Филипп признался мне, что ее вручили ему, едва он поселился в Лувре, строго наказав хранить до… особого случая. Не исключено, что наши враги таким образом узнают о случившемся, но мне до этого нет никакого дела. Кажется, теперь этот момент настал. Знаешь… — Беатрис подняла холодный взгляд в лицо мужчине, — Айзек разрешил мне делать с тобой, что мне заблагорассудится. Поступать… как того требует сердце. А оно требует твоей смерти в котле с кипящим маслом… — дрогнула она губами, покрытыми помадой, столь непривычно смотрящейся на ней сейчас. — Но он прав… наше будущее сейчас столь туманно и неопределенно… что рисковать даже малейшим подобием надежды было бы немыслимо и вероломно. Да… я искренне считаю, что надежда все еще есть.

Она закрыла глаза, поднимая с пола оброненный некогда стилет и вкладывая его в мужскую ладонь.

— Мне каждая вшивая собака уже посчитала своим долгом напомнить о моем позоре, о том, что для каждого вампира является крахом его репутации вне зависимости от возраста и статуса… Кража крови подобна потере девственности, подобна обвинению в отцеубийстве, государственной измене, хуже мало что может быть, поскольку никому даже в бреду не придет подобное в голову. Но… нам это дает возможность, которая никому не снилась даже в самых безумных кошмарных снах. Мне… тяжело это далось, но я принимаю решение воспользоваться этим.

Чуть приподняв рукав, Беатрис когтями полоснула себя по венам сверху вниз, направив густую черную струю прямо в кубок инквизитора.

— Не вздумай полагать, что я забыла все, что произошло между нами. Что произошло между вами с Исааком за последние годы.

Наполнив кубок до конца, Беатрис размашисто лизнула рану, спуская обратно рукав, кивнув в сторону Летто, будто с намеком на его ответный шаг.

— Это невозможно забыть, простить невозможно. Это будет напоминанием тебе о той границе, которую нельзя будет переступить, а мне назиданием о том, чего нельзя допустить. Наши узы радикально отличаются от классической связи Хозяина и его Слуги… хотя бы потому, что между нами не было заключено никакого договора. Теперь я его создаю… До тех пор, пока ты будешь полезен Айзеку, пока будешь готов сложить свои кости, дабы защитить меня — ты будешь жить. Я обязуюсь сохранить и обеспечить тебе жизнь. Добровольно отдаю свою кровь. Символически требую того же и от тебя. С этой ночи… мы превратим кандалы, что опутывали нашу волю и уничтожали разум, в пылающие огнем намотанные на кулак цепи, что сокрушат наших врагов… Больше никто не посмеет упомянуть при мне то, против чего не сможет выстоять в честном бою. А иного я не потерплю…

Она придвинула кубок, наполненный вином и ее кровью ближе к его ладони. Искусственный румянец из розовой пудры на щеках делал ее похожей на героиню фривольной истории, настолько он был чужд этому холодному лицу, не носившему на себе иного красителя, кроме пятен крови. Но именно в эту минуту она благодарила небеса, что не может краснеть.

Выбор между вселенским злом, и злом простым, давно знакомым и отчасти понятым, почти всегда очевиден. Нет метаний из стороны в сторону, точно пьяное тело на полуночной Сен-Жермен, нет стенаний о непреодолимости выбора, нет ничего, что может объективно тебе помешать. Нужно всего-то перешагнуть через пару принципов, загнать вглубь совесть, если она есть. Это не сложно. А конкретно в нашем случае — весьма приятно.

Наверное, так предлагали испить отравленный кубок святому Доминику, вот только Антонио Летто не обладал бесконечной благодатью, чтобы расколоть его и повергнуть о пол, а его руки ни за что бы этого не сделали по доброй воле. Одно лишь предвкушение черного яда, текущего по венам, завладело его чувствами настолько, что глаза подернулись слепящей дымкой. Промелькнули все безумные ночи, реторты и перегонные кубы, наполняемые в надежде получить наркотик, способный заглушить вопли отчаявшейся души, израненной, но не сломленной. Но сколь бы не было тяжело, разум инквизитора, заключенный в обжигающие и холодные оковы всегда был тем, что не давало погрузиться в каверну безумия. Почти всегда.

Он прекрасно ощущал эту тщательно сдерживаемую бурю. Чувствовал царапающий щеки песок. И тишину, ее предчувствие в эпицентре. Стоило лишь сделать шаг. Взять в руки кубок. Отнюдь не прозаичная кульминация, женщины — воистину коварные существа, а конкретно эта всегда могла парой слов заставить его почувствовать себя ничтожеством.

Испить этот бокал, олицетворяющий черноту помыслов? О да, он сделал бы это в любом случае. Также, как и тогда, когда наслаждался ее страданиями, по капле приближаясь к точке невозврата, превращаясь в карающее лезвие правосудия перед осушенной безразличием клепсидрой. Это ошибка многих негодяев, замешанных в моральных выборах людей, ошибка имеющих власть судить. Вот только почему-то, как и многие, он забыл, что лезвие вместо благородной крови чаще всего окунается в дерьмо.

Так не лучше ли отдаться в чьи-то заботливые руки? В руки Госпожи. Именно это говорила призрачная, едва заметная улыбка и внимательно следящие за его действиями глаза. Коварства или же облегчения… этого он так и не разглядел.

Испить бокал? Испить, иного не дано. Будь проклята вина, а не вино…

***

Тем временем в покоях короля…

На самом деле все было не так уж и страшно, как можно было представить. Княгиня Парижа была сильной фигурой, но, как и в любом другом случае, даже на нее можно было найти управу. Будучи занята все это время другими делами, пытаясь благоустроить разлагающийся на ходу город, она предпочитала не учитывать пешек своих демонических собратьев, разъедающий самое его сердце, а зря. Это и выдавало ее свойственную юному возрасту импульсивность и нежелание ввязываться в серьезные переделки. Приспешники Баала, пусть никогда не входили ни в одну из фракций, тем не менее были одними из самых опасных представителей ночного племени. Они умели ждать и быть жестокими, расчетливыми в своих планах и неудержимыми в их исполнении. Филипп и Луиза долго создавали вокруг себя иллюзию, позволяющую думать, что они — просто парочка слабоумных слуг, выполняющих грязную работу. Но теперь… все это переставало иметь значение.

Почему он им помогал? Филипп долго пытался ответить на этот вопрос хотя бы сам себе. Но когда его задала Беатрис… наверняка можно было заметить, как его и без того бледная кожа начала сереть. Он любил фривольности и напускную манерность, делал поспешные глупости, о которых порой жалел, но дураком Филипп никогда не был. В юности им управляла гордость, зависть и честолюбие. Потом к этому прибавилась месть. И тогда, на войне, будучи при смерти, в положении, откуда выход был только один… он прорыл себе новую дорогу. Он ухватился за протянутую ему когтистую ладонь, обещающую исполнение всех его желаний. Безграничной власти, магических сил, вечной юности в обмен на верность и, конечно же… месть его врагам. А именно — графине и ее отпрыску. И месть эта была так сладка… но осталась лишь искрящимся разочарованием, пощипывающим кончики пальцев. Ведь… не случись в недрах Штайнхалля того, что произошло, все было бы иначе. Филипп получил бы бессмертие, утоление своей многолетней жажды, их план был бы реализован и Госпожа торжествовала бы на троне из черепов. Но…

«- Никто не мог предугадать того, что там произойдет, — сощурил глаза монарх, — Айзек смог сбежать, а меня пришлось собирать по кусочкам, чтобы привести в удобоваримое состояние. Он… в одно мгновение преобразился, будто уже и не был собой больше, — покачал Филипп головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение прошлых лет, — Трясущийся от страха юноша будто в одну секунду стал мужчиной, что всю жизнь только и занимался тем, что сворачивал головы монстрам. Ни страха, ни сомнений, ни колебаний. Только хладнокровная устремленность. Одно время я думал, что это была контузия, шок… та война всех нас перемолола под собой, никто не остался прежним, но потом… когда я снова встретил его… я потихоньку начинал понимать, что именно тогда произошло, и все эти годы пытался найти объяснение. Аномалия разрыва или что-то еще, но по своей воле человек не способен на подобные трюки. Ему кто-то помог. А когда я услышал о существовании Купчей… узнал, кто вырвал ее с торгов. Все встало на свои места.

— Что ты знаешь об этой Купчей? И о том, как она связана со мной. Расскажи мне все.

— Не уверен, что имею на это право, моя госпожа.

— Зато я имею власть задавать тебе вопросы. А у тебя пока что есть исключительное право на них мне отвечать. Воспользуйся этим.»

А что теперь? Теперь ему явно дали понять, что ничего уже не будет, как прежде. Сперва Антонио ужом прополз в их логово и удавом оплел их казавшиеся стройными планы. Сумев найти лазейку в честолюбии госпожи де Кюи. Сумев найти лазейку в его собственном честолюбии. А потом… в Лувр впустили бурю. Вернее… он сам же ее и впустил, когда решил блеснуть перед старым другом своими успехами в познании искусства призыва и искушения. И эта буря разнесла до основания ту крепость, что ему удалось воздвигнуть вокруг себя. А когда ему предложили выход — жизнь и отмщение, в обмен на очередное вероломство — Филипп не задумываясь, казалось, принял решение, в корне изменившее его жизнь. Он труп в любом случае — «дивный новый мир», каким его видела его хозяйка, нравился ему все меньше по мере того, как первые миражи демонических пустошей начинали мерцать на горизонте. Луиза практически сошла с ума, продав душу за волшебные безделушки и иллюзию контроля. Его собственный план все равно был сорван, а эти игры начинали заходить слишком далеко. Им снова манипулировала опасная и могущественная женщина, и чем же эта новая жизнь отличалась от старой?.. Разве что размерами платы. И теперь, если уж ему была судьбой предоставлена возможность успеть сделать свой вклад в благое дело, пусть и ценой собственной жизни… он, так уж и быть, сделает это честно. Одним махом. Не сомневаясь ни в чем. Хотя бы один раз.

И возможно… с улыбкой на лице.

— Проследи за ней… — наконец впустив в легкие воздух, Филипп скосил взгляд в сторону, — Не нравится мне все это, а чуть что — сразу же возвращайся сюда.

За высокой непроницаемой ширмой в узорах лилий и плюща в углу комнаты послышалось движение. Из-под вороха одеял небольшого ложа, где обычно Филипп отдыхал от забот в дневное время, показалась копна каштановых локонов.

— Почему я… — казалось, с угрозой в голосе процедил юноша, ощутимо напрягшись. Он слышал весь их разговор, и после этого… смотреть ей в глаза…

— Поверь, сейчас ее мысли настолько заняты делами, что тебя она даже не заметит… — король бросил на Рауля лукавый взгляд, — Госпожа Бойе чрезвычайно тревожная натура, и именно поэтому порой она может быть беспечной. А сегодня слишком особенная ночь, чтобы мы могли расслабляться хоть на мгновение. В нашей обороне слишком много дыр, и в каждую из них сегодня попытаются пробраться наши враги…

— Черт… — молодой человек с силой отбросил с себя покрывала, зарывшись руками в волосы, скрывая раскрасневшиеся щеки, — Во что ты меня втянул, больной ублюдок…

На эти слова король лишь смиренно улыбнулся, прикрыв глаза, опустился рядом с рыцарем на колени, кончиками холодных пальцев коснувшись его лица.

— Это называется реальная жизнь, мальчик мой… — он провел пальцем по его губам, даже не попытавшись его отдернуть, когда Рауль предпринял попытку его укусить, — Готов поспорить, ты и подумать не мог, какими только гранями не играет женщина, что только что покинула эту комнату. И что только не кроется во мраке за ее спиной. Как и за моей, впрочем, тоже. И нам в этом мире жить. Еще какое-то время.

— И что же сегодня за ночь?.. — Рауль перехватил руку Филиппа в запястье, чуть отстраняя от своего лица.

— Сегодня Рождество, — король, перехватив инициативу, вновь коснулся губ юноши, будто призывая к молчанию, — Зимнее солнцестояние, самая долгая ночь в году. И кто знает, насколько она будет темна и полна ужасов… прежде чем забрезжит рассвет.

В предупреждение дальнейших расспросов он тут же склонился, неспешно целуя юношу в пугливо напрягшийся живот. Легким касанием опрокинул его спиной на смятые простыни. Но… задавив всхлип в самом его зарождении произнес…

— Поспеши. У нас мало времени.

…

Филипп оказался прав… все то время, что Рауль неспешной тенью скользил вслед за Беатрис по коридорам Лувра до самых ее покоев — она ни разу не обернулась в его сторону. И ничего внутри не дрожало, оповещая о том, что хищник учуял жертву, притаившуюся в тенях в надежде не оказаться замеченной. Она лишь шептала себе под нос что-то время от времени, теребя в пальцах цепь шатлена, то и дело отбрасывая назад назойливые пряди, настолько мимолетно, что порой Раулю было так легко увлечься любованием этой картиной и потерять цель своего нахождения здесь. Они следовали по коридорам в полной темноте, и если Беатрис не нужен был свет, то Рауль едва улавливал шорох ее платья да силуэт в разрыве окна, куда она оглядывалась порой, замирая на долю секунды.

Но когда они достигли цели… И он услышал грохот из-за дверей… плеск крови и шипение незнакомых голосов…

…

— Тише, друг мой… не торопись… излагай по порядку.

Дрожа, словно осиновый лист, Рауль пересказал королю все, что видел, а то, что не видел… услышал очень хорошо.

— Там творится какой-то бардак… судя по звукам — просто кровавая баня. А потом… все затихло. И лишь потом я услышал шорох и голоса. Она злилась на кого-то… приказывала. А потом…

— Что потом?.. — чуть вздернул бровь юноша.

— Там был еще один мужчина… Я вроде не слышал этого голоса раньше, но она знает его… Что? Чего ты лыбишься, черт тебя дери?!

Рауль с силой толкнул Филиппа в плечо, заставляя обратить на себя внимание. Казалось, нечто его настолько позабавило, что король затрясся в беззвучном смехе, уткнувшись лбом в собственные колени.

— Он все же добился того, чего хотел… только вот когда обретаешь то, чего желаешь… не всегда это оказывается именно тем, к чему именно ты стремился. — покачал головой юноша, подняв на Рауля игривый взгляд из-под растрёпанной челки. — Все в порядке, можешь не тревожиться так сильно, самое страшное позади, и ты молодец, что вернулся невредимым. Дальше она справится сама. Для тебя у меня будет теперь задание поинтересней…

— Что ты теперь задумал?

— Сейчас я снаряжу тебе слуг и камердинера. Они помогут тебе собраться в дорогу. А я тем временем подготовлю бутылочку праздничного вина…

— В какую еще дорогу? Куда ты собрался отсылать меня посреди ночи?! — Рауль чуть было не вскочил на ноги, отталкивая от себя короля, но тот силой удержал его на месте.

— На миссию сверхгосударственной важности, виконт. Ты поедешь в Нотр-Дам.

***

За час до Рождества…

Солнце медленно клонилось к горизонту, когда Айзек и Луис приблизились к небольшому каменному строению без окон, стоящему у самой реки. Мужчины особо не церемонились, стучать не стали, ведь это было одной из чьих-то любимых забав. Резким ударом ноги Айзек выбил дверь, срывая щеколду и рванул внутрь. Оказавшись внутри, он не растерялся, хотя темнота была слишком густой. Рыцарь почувствовал это, ловушка бесхитростная, но до такой степени накачанная силой… Кто послабее, захлебнулся бы вязким киселем накатившего сумасшествия. Впрочем, слабаку не удалось бы удержать возле себя самую прекрасную женщину в мире. Айзек слегка хрустнул шеей, отмахиваясь от назойливого тумана.

— Кого там еще принесло? — при первых словах миазмы расступились в стороны, демонстрируя хозяина помещения, мужчину. Высокого, худощавого, типичного аристократа, болевшего все детство и юность, а потом только узнавшего, с какой стороны следует брать рапиру и женщин. — Сеньор де ла Ронда, если не ошибаюсь, со свитой? Выходит, честь доставить Вас к Госпоже выпала мне. Позвольте представиться, виконт Эрнесто Альварес.

— Виконт, дорогу к Госпоже я знаю и так, она у меня единственная, а вот Вам придется мне кое-что объяснить. — Айзек хмуро стянул с рук перчатки и бросил их на пол.

— Если вы говорите об отступнице Беатрис Аделхейт Бойе, то хочу вас разочаровать и расстроить. Видите эти две свечи.

Он указал рукой на медленно догорающие восковые столбики справа и слева от себя, идущие почти вровень, им осталась от силы минута, не большее.

— Тот что слева, это безупречные воины, до блеска отточившие искусство скрытых убийств. Погаснет пламя, погаснет и жизнь вашей… любовницы? Я прав? Ох, уже погас. Мне, откровенно говоря, жаль. Говорят, ее слава бежала далеко впереди нее самой. А вторая… стоит ей остыть, жизнь в этом городе станет гораздо комфортнее, личная просьба Госпожи, ну вы понимаете, не буду вдаваться в подробности.

— Занятно. — Айзек внешне остался совершенно спокойным. — Ну что ж, положение обязывает поддержать беседу. Луис, начинай.

— Конечно.

В ответ на слова друга, священник распростер в стороны руки. Его сильный и уверенный голос прорезал, отражаясь эхом, тишину комнаты.

— Pater noster, qui es in caelis…

Виконт замер, а затем зарычал, схватившись за голову.

Его лицо преобразилось, уши заострились, сам он приобрел совершенно дьявольские черты, выдавшие в нем весьма сильного вампира, правда молодого и неопытного, судя по бесхитростным, видимым насквозь реакциям. Он бросился вперед. Молниеносно, движения смазались, вот только вместо того, чтобы выпустить священнику кишки, он полетел обратно точно кегля, врезался в стену от мощного удара кулаком. Особых повреждений это не принесло, вот только лития, затянутая Луисом, начала действовать, поджаривая его мозги словно на раскаленных углях.

— Так вот… «виконт». Во-первых, госпожа Бойе мне вовсе не любовница. Невеста, если быть точным, и забежать чуть вперед. С сегодняшней ночи.

Вместо кровавого наскока очередной удар кулака отправил вампира в стремительный полет навстречу дубовому столу.

— Во-вторых, чтобы эту сеньору затронули какие-то вшивые воины, мир должен захлебнуться кровью, а небо рухнуть о землю, но даже тогда ее пес сгрызет первую не с добром протянутую руку.

Кулаки Айзека были огромными, он вполне мог быть кузнецом, ворочать тяжелые меха, неудивительно, что с каждой атакой морда вампира превращалась в кашу, регенерировала, обрастала зубами, но благодаря Луису, весьма медленно.

— Будь ты проклят… Все равно я добился цели… Свеча почти догорела… И собор….

Вампир медленно поднялся и оскалился, довольный собой. Булькающий смех из разорванной гортани звучал весьма жалко.

— И последнее… Бернард!

Айзек аккуратно закатал рукава, делая еще один шаг вперед, а сзади крепкие мужчины стали затаскивать бочки, до этого расставленные вдоль стен собора. Их было не больше десятка.

— Как неосторожно с вашей стороны, обсчитаться на целых девять бочек смолы. Скажите спасибо, я совершенно бескорыстно их возвращаю. А теперь, давайте попрощаемся, дела, конечно, подождут, в отличие от прекрасных женщин. Как говорят французы, c’est la vie, виконт.

Луис приблизился к концу литии и резкие слова заставили виконта рухнуть на колени.

Здание опустело, но темнота еще не опустилась на комнату. Вампир беззвучно рычал от бессилия, полз наружу, он мог бы выбраться, вопрос во времени, меньше минуты, он чувствовал, пока горит свеча. Но вот язычок моргнул. Еще раз. А с улицы послышалось характерное шипение. Девять бочек смолы — не так уж и много, но лишь до той поры, пока не узнаешь, что забиты они до самого верха отборным порохом. Темнота резко взяла свое, и тут же яркая вспышка, оглушительный взрыв разорвал своими хохочущими раскатами вечернее парижское небо…

***

Тем временем в Лувре…

Долгий глоток опустошил бокал, мысли, разум. А затем стекло треснуло, раздавленное пальцами. Осколки осыпались на пол, а за ними потекли робкими каплями алые бусины крови. Инквизитора бросило в жар. Он так долго этого ждал. Сдерживая дрожь, Летто двинулся вперед, орошая пятнами мозаику пола.

— Госпожа, то, что вы сотворили, то, на что пошли, вводит меня в состояние противоречивого экстаза. Вы, словно добрая фея с волшебной палочкой, залетели в мой заросший паутиной дом и превратили гордого Инквизитора в дурачка лакея, дающего свою силу и мастерство даром, на благое дело, во имя мира во всем мире и овечек на альпийских лугах.

Он подошел на расстояние поднятой руки, с которой по-прежнему сочилась кровь. Алые глаза неотрывно следили за этими каплями, безуспешно пытаясь осмыслить все произошедшее.

— Но вы забыли об одной незначительной вещи. Кто был вашим палачом. Госпожа Бойе, не стоило ждать, что все закончится гладко и безобидно для вашей совести. Мы не станем сдвигать бокалы, восхваляя торжественность момента, а просто и буднично перейдем ко второй части запланированного мероприятия.

Летто поднял руку выше и сделав пару шагов оказался вплотную к замершей женщине. Он чувствовал это, ее желание и голод. И они зашли слишком далеко в своем безумии. Случилось то самое непоправимое, она только лишь не заглянула в себя, в свои чувства. А там была пропасть, было некуда отступать. Она добровольно встала на ее край и теперь платила за это…

Пальцы с силой размазали кровь по плотно сжатым губам, это стоило ей всех сил, потому что когда волосы на затылке обернул тяжелый кулак, Беатрис только и смогла подчиниться медленному движению, подставляя лицо огню свечей в канделябре, подставляя губы под давящий выпад окровавленных фаланг. Ее мягкие губы, терзаемые парой плотно сжатых пальцев, унизительно пропускали их внутрь гораздо глубже, чем позволял пресловутый стыд, а язык гулял по пришельцам, собирал эти полные дурмана крохи. Сражение с рваными ранами за каждую каплю нектара, поле боя с распятой посреди него гордостью.

— Помните об этом моменте, Госпожа, когда будете пользоваться мной по своему желанию, или когда будете смотреть в его глаза.

На последнем слове, он до самой кисти погрузил пальцы в беззащитное нутро, оцарапывая о клык хрупкую плоть. Кровь хлынула гуще, позволяя Беатрис глотать этот пьянящий позор.

— На этом же… закончим.

Он резко вынул пальцы и отошел назад, позволяя себе мимолетное удовольствие рассмотреть дело своих рук. Но затем, сжав зубы, о всей несвойственной ему смиренностью встал на одно колено, склонил голову, опустив взгляд в пол…

— Прошу простить мое неуважение, Госпожа.

Что из всего происходящего было страшней… сам поступок, причина его или же последствия? За последнее всегда приходится отвечать, особенно когда принимаешь волевое решение. Решение, которое не отменить, а от сказанных слов невозможно будет отказаться. А то, что последует потом, ужасает в своей непредсказуемости. Не найдется в мире фиги, что способна будет своими листьями прикрыть этот грех. Как когда-то в юности она сказала, что «тот, кто неспособен отвечать за последствия своих желаний — не достоин этого вовсе», так с тех пор она не изменила своего мнения на этот счет. Каждый раз сжигая за своей спиной мосты, она ни разу не посыпала голову пеплом.

Прежде чем выйти из-за ширмы, укладывая последние пряди волос дрожащими пальцами, Беатрис с постепенно нарастающим во всем теле оцепенением балансировала на краю, блуждая в бездне своих страхов и надежд. Загнанная в угол на краю пропасти. Это же было так просто… снести ему голову, вырвать сердце, пронзить и искромсать… все было бы кончено, и никто бы ее не осудил. Но одного слова Айзека хватило, чтобы эта испепеляющая все ярость дала трещину. Он не хочет его смерти… он ему нужен… А значит ее месть должна подождать. Находясь вне времени, в другой системе измерения правосудия, она знала, что может себе это позволить. Подождать… еще немного. Она подождет… она потерпит.

Но на своих условиях.

Дальше так продолжаться просто не может. Черт возьми, ее лишили самой возможности защитить себя, самостоятельно себя прокормить. Оставив ее на растерзание любому, кто в удобный момент воспользуется ее слабостью. И это лишь одна сторона медали. Теперь перед ней стоял человек, поправший любые законы, смертных и бессмертных, поправший ее честь. И она должна была смолчать? Она обязана была заставить его ответить за это. Не потом, не после конца света, не когда Айзек решит, а именно сейчас. Подвести между ними черту, которая, тем не менее, возведет тот самый мост через бездну, с краев которой они безуспешно и исступленно пытались докричаться друг до друга.

Но была ли она готова встретить свое проклятие лицом к лицу? До того момента, едва его губы коснулись стекла, она была уверена, что ответ будет «да».

Она осознавала, в каком он положении. Он ранен, ранен смертельно и еще одной схватки он не переживет. Выживая на остатках ее крови, он агонизировал заживо, словно утопающий за соломинку цепляясь за остатки рассудка. Этот момент настанет рано или поздно. Мгновение, когда отринув все, отринув гордость, чувство собственного достоинства, отринув все, кому он присягал и во что верил, этот ходячий оплот правосудия и незыблемости рухнет к ее ногам. В ее объятия… в ее теплые, дарующие покой и могущество руки. Что затянут петлю на шее и вздернут над Бездной.

И вместе со стеклом в пальцах ее палача, внутри нее с оглушительным звоном разбилось что-то не менее хрупкое и необратимое, чем расплавленный, а потом застывший кварцевый песок.

Словно пылающий меч перед ее лицом оказались окровавленные пальцы, которым суждено было подписать себе приговор. Страшнее святой воды — кровь, к которой запрещено было прикасаться. И она надеялась, что этого не произойдет. Кровью закрепить договор, при этом договора не нарушив. Но она совершила ошибку. Катастрофическую ошибку. Позволила себе расслабиться, почувствовав мгновение триумфа… в присутствии человека, при котором опасно было даже закрывать глаза. И очнулась она, едва только ощутила обжигающие капли на своих губах. Ей удалось выбить почву у него из-под ног, но забыла, что он уже давно научился летать.

Невыразимой силы жажда, что до этого огненным семенем билась где-то под кожей, взорвалась бурей, разлившись по телу, подобно весеннему ручью, вырвавшемуся из-подо льда. Словно не выдержавшая паводка трухлявая плотина, затопившая все на своем пути. Неспособная пошевелить и пальцем, она даже не заметила, как вторая рука сминает с трудом уложенные пряди, запрокидывая ей голову назад, заставляя прогнуться под своей тяжестью, не оставив ей больше ничего, кроме безмолвного осознания неизбежного. Да… вот так… решительно и безоглядно, поставить точку, отдавшись сильным рукам в минуту одиночества и отчаяния. Рукам, которые отныне свернут шею любому, на кого бы она не показала пальцем. Пусть это будет даже его собственное отражение. И никто не посмеет ее упрекнуть.

Все закончилось за считанные минуты, но казалось, будто они длились вечно. И вместе с парой истекающих кровью пальцев, инквизитор по самый край запихал ей в глотку свой приговор. Но упиваясь и давясь его кровью, в отчаянии и экстазе дрожа в его руках, она понимала, ровно как и он, всю безысходность этого жеста. Вынужденные зависеть друг от друга, но нежелающие подчиняться даже самим себе.

Она потеряла счет времени. Даже часы заглохли, бросив ее парить в пустоте. Сгорать в пламени, текущем под ее кожей. Она даже замерла почти в той же позе, в которой ее и оставили, игнорируя мужчину, преклонившего перед ней колено. Ее грудь застыла в глубоком вдохе, язык бездумно шарил по зубам, слизывая последние капли, глаза слепо глядели в потолок, отражая танцующее в них пламя. Сердце скорчилось в груди, задрожало, будто пытаясь протолкнуть нечто, что мешало ему биться, а затем оглушительно возобновило свой ход, заставив Беатрис с хрипом втянуть в себя воздух, с оглушительным скрежетом сминая дерево лакированной столешницы.

Нет… так не проходит заключение договора между хозяином и его слугой. Это бюрократия, будничная и серая, как покупка хлеба в лавке за углом. Как покупка очередной коровы в свое стадо. С таким треском и размахом происходят лишь события, в которые вовлечены силы гораздо более мрачные и неизученные, чувства, невыразимые и глубокие, для которых еще не придумано слов. Беатрис лишь надеялась, что ей удастся хотя бы приблизиться к тому, чтобы это понять. Ведь сейчас от этого зависела не только ее жизнь. Раньше большинство ее проблем можно было легко решить их убийством. Раньше. Но не теперь.

Словно из-за толстого стекла до нее начали доходить слова, сказанные ей ранее, упреки… обвинения… угрозы… И пылающая волна, что чуть было схлынула, начала вновь накрывать ее с головой. Заставив разум проясниться, в руки сжаться в кулаки.

— Ты… да как ты смеешь… — не справляясь с дыханием, ее голос задрожал, — Тебе ничего не известно о том, что связывает нас… через что мы прошли, чтобы оказаться здесь сегодня… Что он сделал, чтобы хотя бы попытаться исправить то, что натворил ты! Не смей самонадеянно выносить свои суждения на этот счет, не испросив прежде на это разрешения, ничтожество!

Лишь силой нечеловеческой воли отринув жар, бьющий тело, твердо встав на ноги, Беатрис склонилась, схватив мужчину за воротник одной рукой. Вздернув его вверх, на вытянутой руке держа перед собой, и лишь его рост позволял ему стоять навытяжку, вместо того, чтобы в бессилии молотить ногами воздух. В прежде бывших бездонным омутом, в ее глазах сейчас будто плескалось пламя, а измазанный кровью рот скривился в исступленном оскале.

— Я оставила тебя в живых только ради него… — прошипела она, в ее голосе появились рычащие нотки, — Ради дела, в которое он верит, ради жизни, которую он мне сохранил. Я принимаю на себя ответственность за принятое решение, за твою никчемную проклятую душу, и ни капли не жалею об этом. Ибо теперь ты познаешь всю глубину капкана, в который вступил. До дна выпьешь эту чашу черного самообмана. Но если это было ошибкой, я не задумываясь исправлю ее, отправив тебя в Геенну огненную на веки вечные, а пока…

Она обвела дрожащим взглядом его лицо, остановившись на глазах…

— Если ты укусишь руку, которая тебя кормит, я буду иметь полное право тебе же ее и отрубить!

Схватив мужчину под локоть, Беатрис разжала пальцы, заставив его вновь рухнуть перед ней на колени. Метнувшись ему за спину, она заломила его руку, склоняя так низко, что лоб почти коснулся осколков битого стекла в каплях крови и вина. Она давила, пока не услышала сдавленный стон и скрип сустава, пока не услышала глухой хруст и несдержанный рев, но даже тогда не ослабила хватки.

Воздух в комнате задрожал, будто ее охватил пожар. Пламя нескольких одиноких свеч метнулось вверх, прежде чем сжаться под напором надвигающейся на них тьмы. Словно тушь, разлитая в молоке, бездна несуразными пятнами расползлась в воздухе, просачиваясь в реальность, словно выцеживаемая через марлю болотная грязь.

Беатрис зарычала, с новой силой выкручивая руку, а вокруг них схлопнулась сизым вихрем чернильная воронка, что, позже рассеявшись в воздухе, оставит после себя лишь жирные пятна на белоснежном мраморном полу в разводах крови на битом стекле.

…

В реальность их вытряхнуло уже во дворе. В другом конце которого стоял экипаж, снаряженный парой крепких скакунов. Как и парой вооруженных мужчин, ожидающих у входа. А потому непроницаемый в своей черноте вихрь, с треском явивший миру две фигуры, не остался незамеченным никем.

Все еще находящаяся под гнетом обуревавших ее чувств, ведомая жаждой и гневом, Беатрис не сразу поняла, что происходит и где она находится. Не сразу осознала необходимость остановиться и начать думать головой. Летто стонал и хрипел под ее ногами, но она лишь склонилась к нему, сжав пальцы в волосах на затылке, задрав его голову ближе к себе.

— На этот раз я сделаю вид, что ничего не видела. Что ты не делал ничего, что заставило бы тебя преступить черту. Но запомни… хорошенько запомни эту ночь, иначе ты еще много раз будешь глядеть на меня снизу вверх, умоляя о пощаде.

Она дернула руку, вправляя сустав на место. Останется синяк, который, впрочем, быстро сойдет. Теперь, когда их договор становился официальным, у мужчины появлялась уникальная возможность понять, что прежние его страдания не шли ни в какое сравнение с тем, как его раны будут заживать теперь. Как обострятся чувства, а восприятие воспарит к небесам.

Всего лишь приложить немного усилий… отринуть сомнения и страх… предать самого себя.

— А это еще что?..

Огненный шар, словно пузырь поднимающийся из морских глубин, вспышкой изрезал ночной свод всеми оттенками алого, оранжевого и фиолетового, а ему вслед оглушительный грохот прокатился по городским улицам, будто молотками раскалывая окна в ближайших к Нотр-Даму домах.

Беатрис ни на секунду не прикрыла глаз. Она уже почти села в карету когда это произошло и теперь, замерев в нерешительности, смотрела на медленно багровеющие отблески то тут, то там в разных частях города.

— Взрыв около собора. Скорее всего на площади перед ним. — Летто подошел ближе, вставая за спиной. — Но какой же он силы… Прорва пороха. И потом, я впервые вижу, чтобы порох давал такое удивительное фиолетовое пламя.

— Айзек… он же там? — она сжала кулаки, а губы стали напоминать тонкую прямую линию. Беатрис тяжело задышала, прижимая ладонь к мучительно похолодевшей груди.

— Вряд ли это то, что он не планировал. Не волнуйтесь, мы скоро будем у храма.

— Что-то не так. Я должна быть там… понял?! Кучер, гони!

***

Тем временем у Собора…

Зарево пожара бронзовыми кляксами отражалось в ночной реке, создавало впечатление огненного потока, сжатого гранитными набережными Сены. За взрывом на город неожиданно опустилась почти первозданная тишина, в которой огненный дождь медленно осыпал горящими обломками прилегающие к Нотр-Даму улицы. Но не прошло и минуты, когда сначала робко, а чуть погодя сущим набатом загрохотали по стеклам домов отзвуки биения тяжелых тел колоколов. Люди бежали в панике, и если днем огибали въедливую распутицу, то теперь не разбирали пути, падая и увязая в глинистых капканах сточных канав и промоин.

Госпожа Гвиневра разочаровано скривила губы. Она уже давно стояла на этом месте, у окна своей комнаты в особняке по другую сторону реки. Момент взрыва заставил ее замереть на пике эмоций, но предвкушение так сильно сжало ее чувства, что зрелище оставшегося на своем месте храма вырвало из глотки приглушенный стон. Она слишком долго ждала этого момента. Можно сказать шла, осторожно шагая по нитке, дабы не испортить тщательно выводимый рисунок своего замысла. Хотя лично ее в этом действе было не так уж и много. Уничтожить Нотр-Дам не так уж и сложно, гораздо сложнее убить в людях надежду, дождаться момента, когда обессиленное, уставшее стадо, наблюдая руины символа своего спасения, будет с радостью шагать на грубо сколоченную виселицу. И когда клепсидра наполнится…

Клепсидра. Дар Хозяйки. Сосуд, наполняемый по капле, способный затопить все вокруг ненавистью. Безнадежность, которая приняла физическую форму, кристалл, впитывающий крупицы человеческих пороков. И теперь, полный лишь наполовину, он никуда не годился. Ее дело здесь закончено, а чтобы вместе с ним не закончилось и ее существование, нужно было бежать. Так быстро, насколько хватит сил. Но хватит ли их, чтобы опередить Ее гнев?

— Позвольте вас поздравить, госпожа Гвиневра, вы отлично справились.

Голос заставил хозяйку особняка подобраться и резко бросить взгляд в сторону двери.

— Кто вы?

Фигура в плаще с накинутым капюшоном была таинственной, но на первый взгляд особых опасений не вызывала. Гвиневра, готовая оторвать гостье голову, медленно пошла в ее сторону.

— Впрочем… неважно.

— Не спешите. Не стоит тратить силы раньше времени, наказания хозяйки весьма специфичны.

До прыжка оставалась буквально секунда, когда незнакомка подняла вверх руку. На уровень лица, ладонью от себя. Это возымело эффект. Госпожа Флорентийская застыла в молчаливом изумлении. Что привело ее в ступор — было непонятно, но уже то, что она приветственно кивнула, говорило о смене настроя.

— Хозяйка считает, что я справилась? Но… — Гвиневра отнюдь не собиралась становиться козлом отпущения, полагая в этих словах, отнюдь для нее не весомых, подвох. — Как такое может быть? Или, возможно, ее планы изменились?

— А разве вы не чувствуете? — фигура взмахнула рукой в сторону спальни. — Аромат триумфа, как правило, тем сильнее, чем более недосягаем.

Гвиневра напряглась, ощущая, как из-за закрытой двери повеяло острым, но в тоже время волнительным чувством опасного и неведомого. Аккуратно, не выпуская гостью из вида, она распахнула дверь, вглядываясь в зеленоватые отливы окаймленного золотом кристалла, лежащего на высоком столике. Его глубина завораживала. Не давала опустить глаз. Настоящее сокровище. Неужели у нее получилось?..

— Неужели у меня получилось… Так значит, теперь я могу…

Волны нарастающей эйфории стали захлестывать ее разум и не желая противиться Гвиневра купалась в них, подставляя то одну, то другую сторону изнуренного неудачами эго. Она протянула руку вперед, касаясь источника силы.

— Конечно, можете.

Слова, нежные, будто поцелуй, были удивительно холодны. А им во след — удар длинного и тонкого стилета, прошившего тело женщины. На целую ладонь, кровавой спицей он выглянул из груди, собрав на острие пару густых и черных капель. Оковы оцепенения неспеша опутывали тело, а затем и разум. Окутанные паникой чувства и эмоции медленно угасали, но ужаснее всего было понимание ничтожности собственного существования. Понимание того, что ее просто стряхивали, как пыль со старого пергамента. Избавились. Но оставался один вопрос, который не давал покоя, не давал сознанию схлопнуться окончательно.

— Почему?..

Безнадежность поселилась в голосе, когда тонкие, дымчатые щупальца, источаемые кристаллом, окутали ее голову и заструились в провалы рта и глаз.

— Не приписывайте себе заслуги тех, кто вложил сил поболее вашего. Хотя перед тем, как вы станете не силой, но оружием в руках Хозяйки, знайте, что ваша жизнь на счету той, кого вы все ненавидите и презираете. Отступница Бойе. Нет боли изысканней, чем та, что причиняешь любимому. Она опередила вас даже здесь.

— Уничтожу…

Сознание гасло в бессильной агонии. Мысли исчезли. Кроме одной, той, что в итоге стала камнем преткновения.

Зеленые искры впивались в тело, а в местах, где это происходило, серо-стальные пятна расползались по коже. Кости хрустели, деформируя тело, а плечи выскочили из суставов, разбрызгивая черную кровь. Фигура, стоявшая на коленях, уже перестала напоминать человеческую…

— Ах, перестаньте, дорогая, а то я сойду за одну из ваших протеже… — тихие смешки перемежали слова, окончание которых утонуло в звуках рвущейся плоти. — Сколь не грани, не оправляй рубин — нет золота прекраснее руин…

***

Тем временем у Собора…

Тяжело собрать волю в кулак и попытаться подняться после того как тебя швырнуло, точно куклу о каменную стену. Но еще тяжелее осознавать, что это произошло из-за твоего просчета, что могли пострадать дорогие тебе люди. Приоткрыв глаза Айзек оперся на руки, медленно подтянул ноги к туловищу. В глазах стояла муть, а зрение, расплываясь, показывало картину, полную тоскливого безумия. Все ходило ходуном, хотя, скорей всего, это сознание выделывало характерные для травмы от тупого удара кульбиты.

— Луис…

Он совершенно не услышал своего голоса. Точнее, он вообще ничего не слышал. Последствия оглушительного взрыва не желали его отпускать. Мужчина хорошо помнил то чувство опустошенности, помнил, как схватил своего друга за плечо, как швырнул его в сторону реки. А спустя несколько секунд фиолетовая вспышка и оглушительный взрыв ввергли его в беспамятство.

— Луис… Ответь!

Чувствительность в тело возвращалась неохотно, но даже так встать получилось относительно легко. Несмотря на дрожь в ногах, сказалось время, проведенное на палубе корабля, Айзек твердо стоял, осматривая разрушенный дом, вернее, черную проплешину на его месте. Луиса не было видно, скорее всего он оказался в воде, а вот гвардейцам, их сопровождающим, повезло меньше. Труп одного нашелся в десятке метров от него, а второго… скорей всего отбросило дальше взрывной волной. Под гнетом тишины Айзек, стиснув зубы, двинулся в сторону храма, ускоряя шаг, снедаемый гневом на собственную глупость. Ловушка оказалась с двойным дном, а в бочках отнюдь не простой порох… Что ему стоило не трогать опасный заряд. Самоуверенность сгубила многих его соратников, и вот теперь все повторялось, беспокойство никуда не делось, скорее наоборот, предчувствуя дыхание смерти, вопило, ритмично вколачивая кровь в горячее сердце. Он замер на краю площади перед собором, чувствуя вспышку озарения. Нет, это не сердце. Вибрация исходила не изнутри, а снаружи. Ритмичные удары, панический голос трагедий и бед.

Колокола Нотр-Дама.

Мужчина стер кровь, заливающую глаза, прищурил их в попытке разглядеть, что творится там, наверху, а когда это получилось, в отчаянии стиснул зубы. Над башнями-близнецами кружила черная, едва заметная тень. Слишком большая для человеческой, даже если бы люди умели летать, с парой заостренных крыльев, больше подходящих рептилии, нежели птице.

Ангел смерти спустился с небес? И в силах ли человеческих отправить его восвояси? Айзек не задавался этими вопросами. После того, как его головой почти протаранило стену, все воспринималось удивительно легко, как само собой разумеющееся. Рыцарь опустился на колено перед телом покинувшего этот мир гвардейца. Аккуратно разжал пальцы на рукояти длинного меча, видимо, солдат умер не сразу, а еще цеплялся за жизнь, ища силы в том, чему больше всего верил. Мужчина аккуратно поднял оружие за остро отточенное лезвие и осторожно поцеловал его в перекрестие.

— Господь, упокой сынов своих.

Произнеся это вместо отходной, Айзек помчался вперед, не чувствуя боли, с каждой секундой ускоряя шаг, и в конце концов переходя на бег. Последствий взрыва здесь почти не было видно, разве что иногда попадался обгорелый сор, остатки снесенных кровли и стен.

Темные стены встретили его гулким эхом. Теперь он отчетливо слышал тревожные удары, пока мчался по торжественному залу основного портала, это придавало сил. Долгая лестница слилась в единую сумрачную круговерть, в которой редкие факелы были вспышками боли для залитых потом и кровью глаз. Грохот приближался, становился оглушительным, но с последними шагами оборвался.

Оказавшись на площадке перед вычурными формами архитектурных изысков, Айзек застал картину того, как тварь, замеченная им снизу, сидит на краю кровли, возле уродливых горгулий, сама точь-в-точь похожая на одну из них, держит на вытянутой когтистой лапе за горло дергающееся тело звонаря. Он ничего не успел сделать. Лапа разжалась и исторгнув крик ужаса, человек сорвался вниз.

Взмахнув мечом, проверяя баланс, рыцарь прыгнул на парапет, подгибая колени в изящном пируэте. Он насчитал три удара сердца до того момента, когда рассекая потоки встречного воздуха, меч врезался в спину твари и… бессильно соскользнул с нее, будто напоролся на глухой камень. Глуша инерцию, мужчина перекатился на несколько шагов и замер на самом краю обрыва. В последний момент удержав равновесие, вытянув вперед, на уровень глаз, идеально ровную линию клинка.

То, что было раньше госпожой Флорентийской, медленно повернуло свою рогатую голову. В ней не было мыслей, не было желаний, кроме одного, самого последнего, того, что привело этого монстра к такому существованию — желания остановить тех, кто мешает уничтожить Нотр-Дам. Это будет просто. Черные глаза моргнули, фокусируясь на новоприбывшей помехе. Пасть распахнулась, показывая два ряда треугольных зубов, а затем исторгла струю плотного, сжигающего все на своем пути пламени.

Госпожа Флорентийская любила алый. Алые цветы. Прекрасные цветы. Именно они сейчас распахивали свои бутоны, испепеляя все, к чему прикасалась злобная рука, их сотворившая…

Разве можно представить себе картину того, как гранитные блоки и обожженная в печах черепица начнут гореть и плавиться, собираясь в шипящие огненными пузырями ручьи и каверны. Корона огненных щупалец поднималась к небесам, видная за многие километры вокруг, она была похожа на мифического дракона, в ярости рвущего своих врагов. Эта ночь слепила глаза, но словно в насмешку позволяла разглядеть то, как рожденное из глубин ада пекло без грохота магмы и столбов вулканического пепла вцепилось в святую плоть с пугающим безмолвием.

Человеческая тень, но чем дальше, тем более напоминающая звериную, метнулась в сторону, петляя между очагами едко чадящих камней. Айзек тяжело дышал. Охваченные огнем парные башни остались позади, но чувствуя за спиной пронизывающий вой, рыцарь прыгал по сводам и обугленному краю мауэрлата. Кровь стучала в висках, но она не могла охладить, выгнать боль из обожжённых пальцев. Меч, раскалившийся до красна, остался где-то у подножия центральных порталов, и не имея иного оружия, мужчина сжимал зубами распятие с лопнувшей тесьмой, рычал, чувствуя затылком подступающий холод безнадежности. Черепица скользила под ногами, рассыпалась на осколки, а спустя секунды плавилась, будто подтверждая столпы эсхатологии о спустившемся вместе с грозой Конце Времен, и цвет его был пурпурно-алый в непрекращающихся брызгах дождя и пламени.

Айзек замер на секунду, когда дрожь прошлась по всему зданию, а потом, разбежавшись, прыгнул на обнажившийся скелет выдержавших удар подкосов, справа и слева обнажались глубокие провалы, точно гнилые дыры в улыбке нищего. Он смотрел как расправив крылья, тварь неслась в бреющем полете вдоль всей поверхности кровли, едва не задевая ее крыльями, а когда столкновение было почти неминуемо, резко нырнул вниз, едва успевая уцепиться за толстый брус руками. Обжигающий шлейф опалил лицо и шею, а очередная тряска показала, что горгулья не сумела разминуться с высокой громадой шпиля. Вновь оказавшись на ногах, Айзек успел увидеть, как острый конус заваливается на бок и летит вниз, с грохотом вспарывая своды базилики, точно стилет теплое человеческое тело. Его сердце похолодело. Пыль и пепел перемешались в этом круговороте, когда отчасти согнутый, но все еще узнаваемый крест оказался в нескольких шагах от рыцаря, и верхним концом, неожиданно острым, указующим в небеса. Айзек тяжелой хваткой удерживал его от падения, а спустя мгновение уже сжимал в руках точно побывавшее в горниле кузнечной печи копье. Холод медленно отступал, мужчина тяжело вздохнул, вспоминая все то, что удерживало его здесь в этом мире, не давая оступиться в пропасть, не давая сгореть в этом котле из огня и ненависти. Он отчетливо видел, как чудовище заходит на очередной вираж, тень, подсвеченная вспышками молний, быстро приближалась. До столкновения оставалась пара ударов сердца, когда за его закрытыми глазами, влажными от досады за все, невозможность сдержать слово своей любимой, родилось опустошение.

Мужчина сделал один шаг, другой… и оглушительно заревев, помчался навстречу своей судьбе. Столкновение среди моря огня. Среди плача святых и королей. Слезы сокрушенного бессилия. Они не катились по щекам, но шипели на них и испарялись, облачками пара унося последние надежды в безучастно взирающее на происходящее небо.

Удар был страшен. Две фигуры с гулким ударом сверзились вниз, и уже у самой земли тварь, распахнув крылья, сумела выйти из пике, набирая высоту. Сцепленные мертвой хваткой рыцаря, противники буравили друг друга взглядами. Металлический штырь врезался точно в распахнутую зубастую пасть. Этого не было достаточно, чтобы пронзить каменную плоть, лишь зафиксировало челюсти, на давая сомкнуться на теплой плоти, не давая выдохнуть пламя. Черные глаза подернулись в ответ на усталую улыбку, а затем стали наливаться сочащейся из них кровью, стоило губам исторгнуть слова молитвы.

Паря над пожарищем Нотр-Дама, в свете молний и огня, тварь раз за разом пыталась сбросить с себя начинающее понемногу сдавать тело…

С каждой новой рваной раной на спине руки слабели, но слова молитвы не затихали ни на секунду, ни грохочущие раскаты стихии, ни хрип беснующейся твари не были способны заглушить тихие слова. Их можно было только вырвать вместе с кровоточащим горлом. Глаза затуманились, Айзек уже почти ничего не видел, кровь ли это, пот или дождь… неважно. Осталось последнее слово. И он знал, что сумеет его произнести.

— Amen…

Разбитые губы выдохнули «да будет так», а пальцы разжались, отпуская тело в недолгое падение между границей божественного откровения и пеклом. Сквозь сомкнутые веки яркий свет, озаривший все вокруг был нежной колыбелью и словно бы нехотя угасал, балансируя на грани готового померкнуть сознания, которое в бреду и забытьи не осознавало, что этот свет — есть ветвистая, несущая гнев молния, не осознавало, что наполненный яростью разряд прочертил воздух и врезался в металлический штырь, торчащий изо рта твари, испепеляя ее во вспышке плазмы и брызгах падающих звезд…

***

Это было какое-то сумасшествие. Карету мотало из стороны в сторону на сильных ухабах, в остальное время она трещала по швам от тряски. То и дело колеса норовили застрять в грязи, и лишь благодаря набранной скорости лошади могли преодолевать залитые снежным месивом метры брусчатки. Небо полыхало всеми оттенками пурпурного, алого и желтого, гарь и копоть придавали наплывающим грозовым облакам и без того инфернальный вид. Собирались грозовые тучи… до того незаметные на фоне полной луны, притягивавшей к себе все внимание.

Севшая с дальней стороны к реке, Беатрис склонилась ближе к противоположному окну, окидывая слезящимися от яркого света глазами мелькающий меж домов пожар на острове. Во рту было тесно… а потом и горько. Она оскалилась, неосознанно слизывая капающую с клыков кровь, не удержав равновесия на очередном ухабе стиснув когтями ткань на бедре сидящего рядом с ней мужчины. Но тот лишь стиснул зубы… понимая, что возмущаться сейчас не в его интересах. Девушка заметила тень, скользящую тут и там вокруг сводов собора. Кружащую… будто выискивающую что-то… или кого-то…

— Это… что еще за тварь?.. — тихо проговорила Беатрис, но, клокочущий кровью, ее голос больше напоминал рычание, — Твоих рук дело?..

— Боюсь, что на этот раз нет… — сощурил взгляд инквизитор, проследив направление ее взгляда. — Подобных комплиментов с вашей стороны я не достоин, госпожа Бойе.

— Айзек там… она ищет его… Он там, не иначе… — бубнила она себе под нос, не разжимая пальцев, буравя взглядом зарево пожара.

Другие мысли в тот момент покинули ее голову. Мысли о мести, справедливости, обиде. Грохочущая пустота, в которой вместе с перекрытиями храма на острове Сите, горели остатки ее самообладания. Глупо… так глупо было надеяться, что в эту святую ночь небеса будут благосклонны к ней, что одарив надеждой на рассвете, они не испепелят ее на закате. И что она может сделать? Сейчас, в клетке из платья, многоярусных юбок, с обузой, висящей на руках… Она не испытывает страха перед огнем, но он все равно для нее смертелен. Даже если он все еще жив…

Сердце скорчилось в груди, облитое черной кровью, когда крылатая тень, пройдя в опасной близости к перекрытиям, врезалась в шпиль… переламывая его у основания, словно сухую ветку, вознося в сизое от дыма небо искристый радужный вихрь…

— Айзек!!! — взревела девушка, бросаясь вперед, почти выпрыгивая из окна, но тут же схваченная за руки и притянутая к груди, облаченной в синий бархат.

Она забилась, силясь вырваться, но ее встряхнули, словно котенка, упавшего в лужу. До того слезящиеся и будто залившие кровавой пленкой взгляд, алые капли полились из глаз, струйками прочерчивая дорожки на безупречно белой коже.

— Зачем?.. — холодно произнес Летто, не спуская глаз с пожара.

Замолкнув на мгновение, Беатрис подняла полный крови взгляд ему в лицо. Немой вопрос замер в глазах, но она увидела и ответ. Он будто прочитал ее мысли, от того сильнее стиснув пальцы.

— Если не отпустишь… я шагну в Бездну вместе с тобой!.. Брошу там… если из-за тебя он погибнет!.. Отпусти!..

— Ни за что. Там слишком много людей, вас заметят. К тому же спешу напомнить, что с вами рядом находится действующий служащий инквизиции… не самая подходящая компания для опрометчивых поступков, не находите?

Понимая, что он прав, Беатрис ничего больше не осталось, как в бессилии скалиться в лицо огню. Да, она может успеть, но непреодолимость огненной крепости делала ее поступок лишенным смысла. Толпа может и забудет за пеленой шока ее эффектное появление, но найдутся также и те, кто запомнит. Кто найдет в ней врага опасней огня и еретиков. Гвардия переключится с пожара на нее, и тогда… это могло добавить проблем во сто крат. Она дрожала, в оцепенении глядя, как крылатая тень пыталась взлететь к облакам, падала и снова взлетала, взбивая крыльями воздух, пронзенная оплавленным наконечником шпиля.

Дырявя в лохмотья бархатную мантию, вампирша напоминала ощерившуюся перед атакой рысь, пока все так же стискивая одной рукой ее запястья, другую Летто завел ей за спину, незаметно, но надежно прижав к себе, стараясь не вслушиваться в эту помесь плача и рева раненого зверя. Зная, что так ей будет неудобно броситься в окно, а также… смотреть в него.

— Мы скоро будем на месте, госпожа Бойе… потерпите еще немного.

Последние слова сожрал раскат грома… но и без того Беатрис уже не слушала его.

Ее встряхнуло, когда они пересекали реку. Обтекающая собор, ее вода вполне могла считаться святой, а развороченные камни делали риски опрокидывания экипажа неиллюзорными. Она не запомнила тот момент, когда они выехали к собору. Оглушенная криками и ослепленная пламенем, она видела только огненный шар, пронзенный молнией, летящий вниз. Рухнувший в истлевшую крышу. Этот грохот до сих пор стоял у нее в голове.

Проломив дверь с обратной стороны, девушка ринулась на площадь. Таких масштабов пожар она еще не видела. Треснувший по швам, но еще держащийся на месте, каменный остов собора еще держал оборону, но было ясно… это ненадолго. Дождь усилился, но этого вряд ли было достаточно, чтобы вовремя утихомирить пламя. Потребуются годы, чтобы хотя бы попытаться навести здесь порядок, а первая служба в новых стенах пройдет еще очень нескоро. Пока закончат отпевать погибших… наступит весна.

В бессилии разрывая на себе юбки, девушка сквозь толпу прорывалась к храму, глотая кровавые слезы, игнорируя пряди, липнущие к лицу. Чертов собор… Чертова служба… Чертова война… Все эти беды и она тому виной, ее предупреждали… ее предупреждали, что так будет, если она не отступится. А она была так уверена в себе, в тех, кто ей дорог… в той силе, ради которой она из раза в раз шла на убой.

И поплатилась за это.

Пламя было такой силы, что жар от него разогнал людей на добрую сотню метров, но слепая от горя, она почти не чувствовала боли. Запрещала себе чувствовать. Кожа на лице налилась краснотой, грудь вспыхнула первыми волдырями. Антонио успел догнать ее, схватив за пояс, со всей силы дергая на себя, не давая двинуться дальше, вызвав этим новую волну несдержанного рева, и едва до собора оставалась еще половина пути…

Прогремел взрыв.

Она лишь успела закрыть глаза, чувствуя, как ее сбивают с ног, прижимая к земле. Как жар с новой силой обдал ее, заставив схватить ртом горячий воздух.

— Стилет все еще со мной… — услышала она голос Летто у себя над ухом. Дрожащий от боли, хрипящий от несдержанных чувств, — Двинетесь с места… пущу его в ход.

— Пусти меня… ублюдок… — прошипела Беатрис, краем глаза лишь заметив тени нескольких человеческих фигур в форме гвардии, ринувшихся в зарево пожара.

Схваченная в охапку и оттащенная обратно к экипажу, она не сразу заметила, что одежда на инквизиторе клоками обгорела со стороны спины. Обнажая бугрящуюся ожогами кожу. Будет больно… но вскоре они затянутся, ее крови хватит, чтобы заживить эти раны, ее кожа вскоре тоже восстановится, стоит ей оказаться в тени, но…

— Он все еще там!..

Она сглотнула кровь, путаясь в рваных юбках выглянула из-за экипажа, слепым взглядом шаря по костру в ограждении каменных стен. Она пыталась сосредоточиться, но близость огня и святой воды Сены делала любые ее попытки взять тени под контроль ничтожными.

Остров Сите был идеальной ловушкой, делающей ее бесполезной перед лицом стихии и небес.

— Меня больше беспокоит, куда пропал наш возница и охрана… — откликнулся инквизитор, оглянувшийся в сторону лошадей, оставшихся без присмотра и сотрясающих их укрытие в попытках вырваться из упряжи. Лишь обтекающие их сплошным потоком люди не давали паре скакунов рвануть вперед что было мочи прямо с места.

— Да причем тут это?!

Она всплеснула руками, почти проломив кулаком стену их экипажа. Не удержав себя, Беатрис рванула с места, пользуясь тем, что от нее отвлеклись, попытавшись вновь прорваться вперед. Хотя бы попытаться разобраться, что происходит. Может он смог выбраться… может кто-то ему помог. Отхаркивая кровь, она молилась, чтобы хоть кто-то ему помог…

В толпе бегущих от огня людей она видела, что земля вокруг собора выстелена ранеными. В основном трупами, но еще находились те, кто пытался хвататься за жизнь. В агонии, бессмысленной и нелепой, бредя последним глотком воздуха. Ей он был не нужен… но жар и ее почти лишил рассудка. Спотыкаясь о тела, не различая ничего вокруг, она могла просто сгореть заживо, как мотылек, опаливший крылья. Пока не услышала знакомый голос, отдающий приказы сквозь кашель, отхаркивающий полные дыма легкие прочь.

— Держите ее! Накройте ей голову… Живо за экипаж… Кристоф, помоги мне!.. Один я уже не выдержу!

Не церемонясь две мужские фигуры подхватили ее за руки, набрасывая на голову мокрый мешок. Ее забросили на плечо, а после бросили в экипаж, пользуясь тем, что двери в нем уже не было.

— Наконец-то…

— Что происходит?! — Беатрис разорвала мешок, вырвав вместе с тканью несколько прядей на своей голове, не с первого раза осознав, что случилось…

— Что с ним?..

— Понятия не имею… но ребра точно переломаны. На спине живого места нет.

— Что там с пульсом?

— Едва прощупывается… черт, тут даже пальцы приложить негде…

Бросив бесполезное занятие разобрать что-то сквозь застлавшие взор пятна, Беатрис наконец нашла в себе силы сосредоточиться на голосах…

— Рауль?.. — не удержав равновесия, она выпала из экипажа, на коленях приблизившись к звукам голосов, — Ты что здесь делаешь?

Часто моргая, прогоняя пятна и смаргивая кровь, девушка приблизилась к черной от сажи фигуре, лежащей на камнях. Прикоснулась к черной коже, бугрящейся ожогами и кровоточащими ранами…

— Айзек… — чуть не слышно прошептали ее губы… новые капли крови засверкали в глазах.

— Он жив… — констатировал Летто, убрав руку с его запястья, — Возможно, балки смягчили падение, сохранив ему жизнь, но даже так видно… дело все равно дрянь.

— Как вы смогли пробраться туда?.. — утерев кровь с лица, Беатрис подняла взгляд в лицо рыцарю, — Ты ради чего вообще туда полез?!

— До сего дня я уже считал себя мертвым для вас, госпожа Бойе… — холодно ответил Рауль, из последних сил стараясь держать лицо, — Огонь очистил бы меня от позора, в противном случае… я бы смог доказать свою преданность вам и… исправить ошибку.

Дрожащий от боли, обгоревший, почти без волос, Рауль поднял ей в лицо такой же слепой взгляд, как и у нее самой…

— Недавно я понял… что от вас зависит, встретим ли мы эту весну. А вы вверили свою жизнь в его руки. Мой эгоизм чуть не погубил вас… чуть не погубил нас всех.

— Идиот… — дрогнув губами покачала головой девушка, лишь протянув вперед руку коснувшись тлеющих прядей, прилипших к его лбу.

Гроза не утихала, а новый раскат грома сотряс землю, новой вспышкой молнии прочертив над ними небеса.

— Нам пора уходить отсюда… живо!

***

Поздняя ночь… Наверное, уже вторая или третья после пожара… он и не помнил. Казалось, что он переступил порог своих покоев буквально час назад. Грохот взрывов… крики и плач людей… оглушительные раскаты грома и треск молний… кровавые слезы Беатрис на его руках. Стараясь забыться и заглушить боль, Рауль упорно топил воспоминания в вине. Лишь время от времени в комнату заходила служанка, забрать пустые бутылки и подбросить в камин дров. Но он даже не замечал ее кроткого присутствия. После той безумной ночи в купальне Сара стала куда покладистей… с чего бы это?..

Впрочем… не важно.

Его раны обработали, обгоревшие волосы аккуратно срезали. Старательно расправив остатки курчавых прядей на голове, Рауль старался лишний раз избегать взглядов на себя в зеркало. Ожоги до безобразия органично дополняли рыжую корку зарождающегося шрама, что оставил ему Айзек недели полторы назад своим демоническим когтем. Так старательно его не унижал еще ни один мужчина. Впрочем… именно из-за разницы в статусе Рауль понимал, что он вряд ли когда-нибудь будет в том положении, чтобы упрекнуть его в этом. Если еще рассчитывает пожить на этой земле.

Когда он увидел, как женщина, которую он боготворил, несется в огонь, чтобы сгореть вместе с ним, подписывая этому миру смертный приговор… но ни капли не беспокоящаяся об этом.

Все эти беспокойства последних двух недель окончательно вытеснили тревоги его прошлого… Его семью, службу, путешествия… Мастера Хрома он не видел уже несколько дней, казалось, про него забыли все после того, как однажды он ушел на встречу с Айзеком чуть более хмурым, чем обычно. Этот город вывернул их души наизнанку… открыл глаза… заставил взглянуть на мир совершенно иначе, чем было привычно. Это восторгало, пугало и злило одновременно.

Магия… демоны… вампиры… чертовы воины, мать его, света…

Раньше он знал только мраморные плиты дворцов, плеск волн о корму и грохот абордажа, родную шпагу и славную битву… а теперь что?

— Гребаный дурдом… — прошипел рыцарь себе под нос, со всей силы сжимая в руке хрустальную рюмку, полную до краев. А опрокинув ее в себя и брезгливо отбросив в сторону, начал озираться в поисках бутылки.

— Не это ищешь?..

За его спиной, оперевшись на дверь, сложив руки на груди, обнимая бутылку бургундского, стояла высокая белокурая фигура. Глаза Филиппа мерцали инеем в полумраке, шелковая вышивка на одежде переливалась серебром.

— Наконец-то. Пришел поглумиться надо мной?

— С чего ты это взял?.. — мягким движением оттолкнувшись от двери, юноша приблизился к столу, где, ссутулившись, обнаженный по пояс, охлаждая ожоги под морозным воздухом из открытого окна, сидел Рауль. — На самом деле я… пришел извиниться.

Но Рауль не двинулся с места. Лишь губы скривились в усмешке, но сам он остался недвижим, дабы не бередить ран.

— Не веришь мне?..

— Ты сам отправил меня на эту скотобойню… — мрачно проговорил юноша, безвольно сложив руки на коленях, — Заставил меня на это смотреть…

— Я… на самом деле не рассчитывал, что все зайдет так далеко. — нахмурился Филипп, бросив взгляд в окно, откуда до сих пор еще можно было различить тянущиеся по ветру клубы дыма со стороны собора, — Хотя, учитывая обстоятельства, я должен был это предугадать. Моя наивность чуть не стоила тебе жизни… — он поднял с пола штопор, вскрывая бутылку и ставя ее на стол, — Прости…

— Кто ты черт возьми такой?.. — сквозь зубы процедил Рауль, все так же пустым взглядом глядя перед собой, — Что за обстоятельства, что за игры? Что за интриги вы все тут плетете, пока простые солдаты, такие как я, Кристоф или Жюль, рискуем сложить свои головы, даже не зная за что?..

Но Филипп промолчал.

— Ты говорил, что нам попробуют помешать… сорвать службу, смутить людей… Зачем? Зачем кому-то все это делать? Зачем кому-то так яростно желать смерти Беатрис и этому отморозку де ла Ронда?

— Скажи мне, милый мой Рауль… что, по-твоему, питает Зло, в самом, что ни на есть, сакральном его смысле?.. — спросил вдруг Филипп, все также не сводя взгляда с зыбких клубов дыма.

— Что?.. — непонимающе переспросил тот.

— Грех… — отрезал юноша, — А что есть грех… как не отрицание Веры? Отсутствие веры… в Веру…

— Что за бред ты несешь?..

— Собор Парижской Богоматери… Этот столп человеческой надежды сотворили больше половины тысячелетия назад. Он был до нас… переживет нас… и останется для тех, кто, надеюсь, после нас придет. Отчасти поэтому я не верил, что это произойдет. Что нечто, что казалось вечным… сравняется с пылью… Будет ли также легко стереть в пыль Надежду в человеческой душе?..

На этот раз промолчал Рауль.

— На всем ходу перепрыгивать из одной горящей кареты в другую довольно сложно, мой друг… И последствия порой не заставляют себя ждать. Несмотря на то, что я долгое время являлся правой рукой сего Заговора, события показывают, что у этой Гидры еще много голов. Есть вещи древнее и глубже наших мелочных человеческих тревог… которые никогда не станут препятствием для перемалывания все новых и новых душ в жерновах предопределения. Моей… твоей, наших товарищей. Но, как я уже говорил тебе однажды… госпожа Бойе и мой старый друг могут стать теми осколками скальной породы, что пустят под откос складную работу этой инфернальной мельницы. И те, кто стоят за этим… постараются во что бы то ни стало этого не допустить. Какова моя роль во всем этом, ты хочешь знать?.. — продолжил он после некоторой паузы, — Я чудовище, порожденное проклятой кровью. Не монстр… но и не человек. Продавший душу и, как оказалось, чистую дружбу за иллюзию мнимой справедливости и влияния. Я трус, виконт. Предатель и трус. Обладающий невероятной колдовской силой, способностью видеть насквозь души людей… но при этом не способный более излечить собственную. Я плету опасную магию по воле тех, кто более не способен к ворожбе…

Он было хотел взять со стола бутылку, чтобы наполнить рюмку, опрокинутую Раулем, но тот опередил его, вырвав бутылку из его рук и надолго приложившись к ее горлу.

— Значит… все же спас его?.. — тихо поинтересовался Филипп, замерев в смятении, но все же окунув лежащую неподалеку салфетку в миску со льдом, также стоявшую на столе.

— Я не трус, король… — ухмыльнулся Рауль себе под нос. Однако нечто в его голосе давало понять, что тон его потеплел, — Ты удивлен?

— Вовсе нет… мне лишь показалось, будто ты уже прошел этот этап… — юноша подошел ближе, приложив холодную салфетку к пятну ожога на плече рыцаря, — Будто твои недавние чувства к немертвой госпоже больше не тревожат тебя так сильно…

— Это уже не имеет значения… — покачал головой Рауль, — Она сделала свой выбор и была готова за него умереть. Я не раз на это смотрел, но отказывался видеть. Мне потребовалось самому броситься в пекло, чтобы это осознать. Пусть истина в том, что я никогда не смогу назвать эту женщину своей, моя честь должна быть перед ней чиста. Иначе мой титул… не более чем дешевая обертка от ярмарочного леденца.

— Это… мудрое решение. — неспешно изрек король, промокнув кожу, вновь опустив салфетку в лед.

— И я спас своего самого могучего соперника из всех… даже не ради нее. Ибо… как ты однажды дал мне понять, именно от госпожи Бойе и де ла Ронда зависит, будет ли она у меня вообще, могила, чтобы было куда прийти вспомнить меня тем, кому я не был безразличен. Я принес ей свою кровавую жертву, чтобы доказать… есть в мире вещи, ценнее Гордыни.

Филипп ухмыльнулся, медленно обрабатывая салфеткой ожоги на его плечах. В этом хрупком доселе человеке, сломленном шквалом обстоятельств, он начинал видеть зарождающийся стержень непоколебимой веры… Может быть собор и сгорел, но веру в сердцах людей неспособно сожрать никакое пламя. Из пепла вырастут самые прекрасные цветы.

Он было хотел вновь опустить салфетку в воду, но его руку у кончиков пальцев перехватили. Юноша замер в недоумении, ожидая дальнейших действий.

— Я знаю… что и для тебя это многое значит… — тихо проговорил Рауль, подняв взгляд в лицо королю, — Верить в то, что твой выбор не был сделан напрасно. Пусть, наверняка, как и я, ты до последнего не верил, что я смогу перебороть в себе это нелепое безрассудство.

— Отнюдь. — улыбнулся его словам Филипп, потянув за пальцы, принуждая юношу встать лицом к себе так, чтобы свет взошедшей луны озарял его лицо. Со всеми шрамами и ожогами… он хотел видеть его целиком. — За него ты и нравишься мне, пусть, не скрою… твой поступок и очаровал меня до глубины души.

Поднеся ближе к лицу, он прикоснулся губами к его обожженным ладоням. Вызвав гримасу боли на лице Рауля, а потом… едва заметную улыбку.

— Ты поступил благородно… пусть я и понимаю, какой ценой досталось тебе вернуть себе честь. Прости меня за то, что тебе пришлось через это пройти…

В ответ Рауль лишь снисходительно ухмыльнулся, дрожащими от судорог пальцами перехватив кисть его руки.

— Это благородство стоило мне наивности. Доселе я жил будто в куполе из розового газа, а теперь моя жизнь заиграла новыми красками. В темных тонах, но все же… как оказалось, это и есть реальный мир. То, чего я глупо избегал и рядом с чем опасно плутал последнее время. Жестоко… больно и бесчеловечно… но ты открыл мне глаза. Возможно… ты не такой уж и ублюдок, каким я тебя считал. Каким ты считаешь себя сам…

Филипп было поджал губы, чтобы возразить. Его глаза заскользили по полуобнаженному телу виконта, то и дело цепляясь за многочисленные шрамы и ожоги, как за опровержение его оправдательной речи. Но, несмотря на сложившуюся картину, легкий смешок сорвался с губ, тут же подхваченный Раулем. Они смеялись над собой, как дети… смеялись над своей жизнью, своими бедами, и над теми, кто как бы их не терзал… никогда не сможет победить.

***

Час после Рождества…

Карета немилосердно качалась из стороны в сторону, но теперь возница старался так не гнать, ему уже не раз и не два объяснили, что один из пассажиров может и не пережить этой поездки. Рауль молча время от времени поднимал руку, сидя рядом с ним, смиряя его прыть.

Затащив рыцаря в карету, Летто аккуратно прижал его тело в положении, в котором оно было минимально подвержено тряске, а именно — на полу с чуть приподнятой головой. Основные опасения вызывали травмы от тупых ударов и колотые раны на спине, возможно, было сломано ребро, а распоротое бедро и рассеченная на затылке голова, несмотря на несколько быстрых швов, по-прежнему немного кровоточили. Инквизитор это сразу понял и был совершенно уверен, что пациент скоро очнется, более того, встанет на ноги и будет танцевать свою ненаглядную. Но в силу своего скверного нрава трагически молчал, видимо наслаждаясь бурей эмоций сидящей напротив женщины.

Мрачность этой ночи не способствовала разговору, впрочем, темнота ни ей, ни ему не мешала видеть друг друга, более того, смотреть прямо в глаза, почти гипнотически. Беатрис делала это в попытках отвлечься от вызывающего панику зрелища, а Антонио… ему просто нравился ее взгляд, ее полные животного ужаса глаза. В какой-то момент это стало настолько бессознательным, что Беатрис просто не успела среагировать на резкое торможение экипажа. От силы толчка ее бросило вперед, точно в объятия инквизитора, в крепкую хватку рук, удерживающих ее за талию и грудь от падения.

— Госпожа, наши с вами желания и ожидания настолько сильно переплелись, что все более становятся неисповедимыми. Если вы так сильно хотели попасть в мои руки, право, не нужно было ждать первых минут рождества. Уверяю, я всегда готов к этому. Более того, не имею привычки что-либо из них выпускать.

Их лица оказались очень близко, дыхание перемешалось в агонии противоречивых чувств. Беатрис замерла, ощущая с какой мягкостью скользит по спине рука в районе талии. Но больше ее взбесило не это…

— Я тебе их вырву… — она зашипела, когда ладонь инквизитора будто неловко сжалась на выступающем изгибе бюста.

— Если я их уберу, вы рухнете на того, кого всем сердцем желали спасти. Только необходимости ради прошу простить мою неловкость и вызывающее поведение. — Летто оскалился и медленно приподнял свою госпожу, аккуратно усаживая обратно. — И пока разговор не зашел в тупик, может выясним причину остановки…

Не успел он для этого хоть что-то предпринять, как наскоро вдетая в вывороченные петли дверь кареты с рывком отворилась, и мрачный Рауль, поочередно глядя в лица наших героев, проговорил.

— Там десяток лошадей дорогу перекрыли. — он скрипнул зубами, оглядываясь по направлению движения экипажа.

— И что с ними? Давайте объедем или попросите владельца уступить дорогу.

— Я бы не стал вас утомлять по такому пустяку, но… они все дохлые, валяются поперек дороги, истерзанные, как на скотобойне, а пара так вообще располовинена. Дьявольщина.

— Только хотел сказать, как волшебно заканчивается эта ночь, но… — Летто поморщился, легким движением покидая ставший бесполезным экипаж. — Ах, какое амбре. Угадайте, кто к нам пожаловал, госпожа? Хотя, что это я, вам ли не знать…

***

То, как Луис выбрался из реки, не стоило долгих слов. Это было трудно. Ледяная вода отняла почти все силы, но и он был не робкого десятка, из таких людей можно было ковать мечи и крушить ими бревна вражеских стен. Дрожа от свежего ветра, от дождя, он скинул с себя верхнюю одежду, впрочем, тяжелую шпагу из рук он так и не выпустил, справедливо полагая, что раз он не потерял ее во время короткого заплыва, в эту ночь Господь ждет от него вовсе не молитв. Хотя, наблюдая зарево пожара, он беззвучно шевелил губами, прося всех Святых пощадить тело и душу его дорогого друга.

Портовый квартал остался позади, а бег отчасти позволил ему согреться. Отнюдь не кажущуюся нежность и расхлябанность Луис компенсировал несгибаемым характером и волей. Совсем скоро он должен уже оказаться на месте. Дорога к собору будет за парой поворотов. Он остановился, а затем… Что это за чувство… будто волосы встали дыбом. Черные тени. Они слетались отовсюду, пикировали вниз, будто коршуны. Не коршуны — летучие мыши… Мужчина выпрямился, прижимая холодное лезвие к губам. Черная река, черная шевелящаяся дорога…

— Таким способом… но, спасибо, Господи, что указал мне путь…

***

Она сморгнула мельтешащие перед глазами пятна, все же заставив зрение сфокусироваться. Она почувствовала, как тьма сгущается вокруг нее, окружает их, хищно клацая зубами, жаждая крови. Они пришли не разговаривать. Они пришли убивать. Много… их было так много…

— Любимый… прости меня, — тихо проговорила Беатрис, невесомым движением пальцев отбросив обгоревшую прядь с лица мужчины, — Я… отлучусь ненадолго, нужно… решить одно дело, и… мы поедем дальше. Обещаю…

Она окинула взглядом свой наряд, резкими движениями рук обрывая крепления юбок к лифу, с корнем вырывая ювелирно выполненные застежки кринолина.

— Скоро ты будешь в безопасности… — все так же твердила она, будто обращаясь в никуда, ухватившись за край дверного проема, выскальзывая под противный крупный дождь, сопровождавшийся раскатами грома будто под самыми их ушами.

Зрелище и вправду было не для слабонервных. Изувеченные тела лошадей грудой перегородили и без того плохую дорогу, заставляя их собственных скакунов ерзать и похрапывать в страхе, то и дело сотрясая экипаж. Сплошь белые… выглядело как вызов и предостережение. Лошади — как символ потустороннего мира, возможности путешествовать между миром живых и миром духов… «Ты в ловушке», говорила эта инсталляция… и назад дороги нет. А раз так… то должна быть дорога вперед?

С ее появлением на дороге атмосфера резко поменялась. И без того густая тьма задрожала по обочинам, лошади взвизгнули, гремя сбруей. Не оглядываясь, Беатрис сдернула прочь ставшие бесполезными юбки, бросив их в грязь, оставшись в одних чулках, скрытых под белоснежными панталонами с кружевной оторочкой. Корсет, затянутый гораздо туже, чем она привыкла носить обычно, несколько сковывал движения, но самое главное — не мешал дышать. Она могла этого просто не делать. На ходу завершив переодевание, она встала рядом с мужчинами, хмуро оглядев преграду.

— Держите оружие наготове… — тихо проговорила она, зная, что их уже внимательно слушают, — Их много, но моими силами они не обладают, их сила в другом. Не давайте приблизиться к себе, постоянно двигайтесь и не стойте в лужах… среди них могут быть сильные колдуны…

— Вампиры?.. Колдуны?.. Вы, видно, что-то путаете… — усмехнулся себе под нос Летто, уже положивший руку на цепь розария в недрах своей мантии.

— Но что им нужно от нас?.. — рискнул поинтересоваться Рауль, чей взгляд из растерянного превратился в мрачно-отсутствующий.

На что Беатрис лишь тихо рассмеялась, исказив губы в оскале.

— Выходите, ублюдки, я знаю, что вы уже давно здесь! — закричала она, выйдя вперед, — Хватит нагнетать таинственности и покажите свое лицо! Или, как и ваш хозяин, вы не умеете ничего, кроме как сидеть по теням и трепать языком?!

Собравшись с силами, девушка подошла ближе к лошадиным трупам, и по мере ее приближения было заметно, как грязевое месиво на дороге чернеет и оживает. Она закричала, топая ногой прямо в лужу, но вместо всплеска воды под грудой тел будто взорвалась бомба, разметавшая кровавые ошметки костей и плоти по близстоящим домам и проулкам. Еще один шаг, и дорога почти стала проходимой, только… все еще не была свободна.

— Однако… как грубо…

Вновь ироничная усмешка со стороны Антонио, и не успела Беатрис вникнуть в его слова, как на дорогу вышла фигура в бархатном плаще.

— И правда, госпожа Бойе, что за истерика… — покачал головой Мартен, отбрасывая с лица капюшон, подставляя вспышкам молний тут же взмокшее лицо, высвеченные ими его острые черты. — Наши силы настолько неравны, что это выглядит смешно, я даже не вижу смысла в прелюдиях.

— Он все равно скоро умрет… — почти что прорычала девушка, дрогнув грудью, — Вы лишь тратите тут свое драгоценное время, что могли потратить на спасение своих задниц из этой клоаки. Ведь пока хоть кто-то из вас еще имеет силы влачить свое существование, и есть еще хоть одна нора, куда вы можете забиться… я здесь камня на камне не оставлю.

— О, не переживайте, мы подождем, — нахмурился мужчина, — Это также вопрос чести и отмщения, потому мы никак не можем последовать вашему совету.

— Значит, я была права… И та летающая тварь, разорванная молнией, ваших рук дело? Я такое уже видела однажды… И раз ты так яростно хочешь за нее отомстить, не выходит ли, что ваша уважаемая княгиня приложила к этому руку? Клан Розы и магия крови? Верится с трудом… значит тут… нечто личное?

— Этот ублюдок виновен в том, что с ней произошло… — подернул губой Мартен, — И я лично прослежу, чтобы его дух никогда больше не вернулся на эту землю.

— Тогда тебе лично придется перешагнуть через мой труп… — клацнув когтями оскалилась Беатрис, сделав еще один шаг вперед, будто закрывая собой остальных. — Вам ведь нужно это?! — она вздернула руку, демонстрируя всем черный тубус, болтающийся на шнуре, — Вам всем это нужно, и Айзек — лишь предлог, чтобы спровоцировать меня принять этот бой! Так вот — это лишнее, я в любом случае считаю делом чести лично разобраться с этим недоразумением и незачем было подвергать риску обычных людей.

— Прям-таки обычных? — вздернул бровь Мартен, однако занервничав при виде бумаги, — Вижу, вы все же уладили вашу недавнюю проблему. Поздравляю с воссоединением дитя и будущей матери, палача и его жертвы… Однако это по-прежнему мало что решит в столь неравной схватке.

— Потому ты пойдешь со мной! — на этот раз кричать пришлось Беатрис, чье бледное лицо с прилипшими к нему волосами озарила вспышка молнии, а голос погреб под собой громовой раскат, — Бери столько воинов, сколько захочешь, я справлюсь со всеми. А мой раб проследит, чтобы этой ночью больше никто из невинных не пострадал!

— Вы серьезно думаете, что я пришел заключать с вами сделки?

— Хочешь бумагу?! Значит заключишь… — прорычала она, вновь встряхнув тубусом, — Я даю тебе честный шанс на победу и месть, взамен на жизни этих людей. Решай быстрее, иначе, клянусь Праотцом, мне хватит сил открыть здесь дыру в Бездну размером с остров Сите, пусть это будет последним, что я сделаю.

— Играете по-крупному?.. — вздернул бровь мужчина, взмахнув рукой.

Мгновенно из-за домов просочилась группа из пары десятков вампиров, облаченных в синий бархат, вставших за спиной своего предводителя.

— Будет невежливо заставлять даму скучать.

— Больной ублюдок… — прошипела Беатрис себе под нос. — Через два часа… как будете в безопасности, — вдруг обратилась она к Антонио, обернувшись в его сторону, поймав его взгляд, — Заберешь меня на Монфоконе… как будешь уверен, что Айзек в безопасности. Не раньше!

— Госпожа Бойе… — было дернулся в ее сторону Рауль, но наткнулся на вздернутую в преграждающем жесте руку инквизитора.

— Торопитесь… — глухо прорычала в их сторону Беатрис, тут же рванув с места, в пару скачков оказавшись на крыше.

Уведя за собой прочь в городские трущобы темную стаю в синих бархатных плащах.

Едва дорога опустела, и Рауль уже было хотел отдать приказ двигаться дальше…

— Не торопись… — одернул его Летто, скрипнув зубами озираясь по сторонам, — Мы здесь все еще не одни… Советую сомкнуть ряды, если мы еще рассчитываем добраться до Лувра живыми…

…

Черное сердце способно сокращаться, гонять по телу кровь, в определенной ситуации даже ощущать сильную боль, но это не более чем иллюзия и имитация. Без души тело — лишь марионетка, да, совершенная, разумная, но, по сути, лишь подчиненная заведомо вложенным в нее алгоритмам. Человеку определить эту черту, эту разницу, было почти невозможно, разве что раздвинув горизонт собственных червоточин.

Рауль не мог. Он видел перед собой совершенных убийц, без единого изъяна, да, он и сам был им под стать. Не фехтовальщик, но воин. Это его пока и спасало. После исчезновения Бойе и он, и Летто, вступили в молчаливый бой. Губы Антонио шевелились в молитве, но слова будто замирали в воздухе, тонули в нем, а лезвия клинков не звенели при ударах о метал и камень, хотя должны были своим гласом разжигать в сердцах отвагу и праведный гнев.

Рауль в своем ало-оранжевом плаще вертелся точно смерч, держащий в зубах то ли вожжи запоздавшего листопада, то ли облачение вспыхнувшего пожарища. Ему досталось всего два противника, хотя, вернее будет сказать, целых два. Эти твари были до боли рациональными, одного мужчина еще мог одолеть, но два противника становились непреодолимым препятствием. Он наносил удары из любого положения, отточенными движениями выцеливал глаза, отрубал пальцы, но несмотря на то, что снаряженный ему клинок и содержал серебро, лишь алхимически чистый металл мог нанести непоправимый вред детям ночи. Свеженанесенные раны вызывали у них боль, но достаточно быстро регенерировали, вновь возвращая Рауля в исходное положение. Безвыходное. Хотя выход, конечно, был, вот только он о нем не задумывался до той поры, пока не получил острым когтем рваный порез через все плечо. Это буквально сломало что-то в нем, тщательно продуманный рисунок боя исказился, и, ощущая затылком ледяное прикосновение смерти, Рауль пошатнулся, чудом избегая молниеносного удара, играючи способного вспороть глотку.

Следующие мгновения его сознание выпустило, он успел только зажмуриться, затем долго мотал головой, приходя в себя от яркой вспышки, а когда вновь смог воспринимать окружающее, понял, что Летто рядом, а воздух вокруг экипажа будто сверкает медленно оседающей пылью. На границе этого облака и замерли все их десять противников. Да, сердце Рауля обожгло бессилием, пока он безуспешно пытался отбиться от двух, Летто сдерживал восьмерых.

— Это их надолго не задержит. Нам нужно поднять Айзека.

— Поднять?..

Рауль сглотнул, прекрасно осознавая, в каком состоянии находится рыцарь, в каком состоянии находится он сам. Он довольно быстро сумел остановить кровь, но рука безнадежно потеряла подвижность.

— У меня есть кое-какое лекарство. — Летто быстрым движением вскрыл небольшой сундучок под лавкой и, достав оттуда пару больших пистолетов, кинул их Раулю. — Стреляй в первого, кто сунется. Его труп задержит остальных еще ненадолго. А дальше…

Он нахмурился, осторожно извлекая из сундучка стеклянный инъектор, наполненный черной жидкостью.

— Это лекарство точно поможет?..

Рауль профессионально привел пистолеты в боеготовность, отметив, что заряжены они просто под завязку, причем не картечью, а совершенно немыслимого размера пулями.

— Не знаю.

— Что?..

Холодок пробежал по спине молодого человека, он попытался вспомнить все, что слышал об инквизиторе, все, что знал о нем лично из общения. И такой его неопределённый ответ был признаком весьма поганым. Выходит, даже Антонио Летто бывает загнан в угол, а его стальная воля не значит ровным счетом ничего без поддержки и упования на высшие силы.

— Ну, что ж… Исаак, я всецело надеюсь, что ты останешься хорошим мальчиком. — Летто замер на секунду, а затем с силой вогнал иглу в горло лежащего без сознания рыцаря.

***

Луис бежал, что есть сил. Грудь горела от купания в ледяной воде, а теперь, в том числе, от нечеловеческих нагрузок. Но он не сдавался. За ним шестерка гвардейцев чуть отстала, но и они старались, понимая, что священник, который у них на глазах смог прикончить неведомую тварь, убившую половину роты, явно непростой человек. Они зачем-то пересекли Сен-Луи, пустырь за ним, с одной стороны открылся вид на Монфокон, вокруг которого сгущался черный туман, а с другой на стоящую не рейде галеру королевского флота. Леса и подмостки опутывали длинный и узкий корпус корабля, явно побывавшего в тяжелом бою.

— Туда. Скорее, у нас мало времени.

Луис вновь бросился вперед. Он молился, чтобы корабль был в порядке, а боезапас не переместили на оружейный склад. В тот миг, когда он увидел Беатрис, скачущую по крышам, а следом летящее облако смерти, полное миазмов и булькающей злобы, то все тут же решил для себя. Следовать за ними оказалось не столь и сложно. Впрочем, что он мог сделать со столь могущественным врагом, но все равно, несмотря на безнадежность, намеревался вступить в бой. Охрана корабля — пара солдат, сложила оружие, а затем и сама бросилась помогать товарищам. Стоило лишь бросить взгляд на берег, на то, что там происходило, люди ощущали небывалый прилив сил от первобытного страха, стимул сделать хоть что-то. Галера «Ля Реаль» все же имела на своем борту по шесть орудий с каждого борта. А зарядив их разрывными бомбами, можно было нанести противнику значительный урон.

Священник всматривался в происходящее на берегу. Все было давно заряжено и готово. Вот только второго шанса им никто не даст. Было плохо понятно, что происходит там, под сводами каменной громады, он скорее бы поставил на равный бой, без доминирования одной из сторон, если бы не медленно растущая фигура с юга от виселицы.

Голем из костей и плоти сделал свой первый шаг…

***

Час после Рождества…

Эта скачка была подобна травле оленя стаей волков. Только порой звери сами уводят опасность прочь, дабы защитить тех, кто им дорог. И еще было большим вопросом… кто в этой задачке был волком… а кто оленем. Природа также не особо торопилась играть кому-либо на руку, усугубляя ситуацию тем, что среди преследующих оказались маги стихий. И они не стеснялись запускать стрелы из сгущённого дождя и щепок в спину, то и дело оцарапывая кожу и разрывая на Беатрис одежду. Ветхая черепица разлеталась под ее ногами, гнилые доски несколько раз чуть не отправили ее в грязь со свернутой шеей, но частицы свежей крови и ярость внутреннего зверя не позволяли ей давать себе поблажек. Лавируя меж зданий и чердаков, то и дело облаком сизого тумана пытаясь дезориентировать противника, девушка вела преследователей подальше от города. Туда, где сама земля поможет ей. Она надеялась… что поможет.

Вскоре впереди забрезжила городская стена, а за ней, вдалеке за холмом, и мрачная громада виселицы. Дождь ослабевал по мере отдаления от центра, что, безусловно, не могло не радовать, а потому, изо всех сил оттолкнувшись от края крепостной кладки, сведя перед собой руки, головой вперед девушка на лету преобразовалась в туман, исчезая в объятиях бездны. Лишь плеском босых ног, к тому времени уже без каких-либо признаков обуви, по мокрой земле возвещая о том, что она находится уже на порядочном расстоянии, почти достигнув своей цели, вынуждая противника ускориться и раздробить свои силы. Однако, когда те вихрем синего бархата достигли площадки перед холмом, оказалось… что девушки нигде нет. Только черная завеса медленно стелется по земле, дрожа и клубясь, подобно утреннему туману над болотом.

— Вытравить ее, живо! — прокричал из глубины толпы Мартен, при этом оставаясь неразличимым среди своих соратников.

Его целью было сократить расстояние, заставив Беатрис подставиться под удар, при этом не выдав себя самому. А там уж одним махом он сможет и лишить ее сил, и уничтожить ее тело за считанные секунды… И группы вампиров по один или двое рассыпались в стороны, на нюх, вид или сыпля магическими разрядами вслепую намереваясь заставить ее выдать себя. Но в этом и состояла их главная ошибка…

Подобно всплеску бездны на городской улице, что разбросала лошадиные потроха по окрестным домам, земля у подножия холма взорвалась буквально в том же месте, где недавно стояла их группа, взрывной волной отбросив прочь тех, кто оказался недостаточно проворен и не успел тронуться с места. Остальные бросились в стороны, дабы не попасть под удар и успеть отследить источник опасности.

О чем она думала в тот момент? А думала ли вообще? Она была готова сражаться с ними до последней капли крови, не ведая жалости и не прибегая к доводам разума, до тех пор, пока осознавала, что эти твари были причиной страданий того, кто ей дорог. Часто это помогало ей выжить и оседлав чудовище внутри себя, на волне азарта, она приходила в себя лишь посреди бури кровавых брызг. А проклятая купчая, которую она додумалась утащить с собой во время их сборов на службу, только подогревала в ней все самые низменные порывы, стирая в ничто любые мысли о совести и последствиях. В ее глазах цель всегда оправдывала средства. О, это сладкое чувство азарта охоты… желанный восторг кровавой схватки. Как же ей этого не хватало!

Чернильные хлысты вырывались из густой широкой тени, отбрасываемой колоннами виселицы, хватая зазевавшихся противников одного за другим, заставляя шарахаться в стороны и бить наугад. А высушенные до костей тела в струпьях истрепанных лохмотьев, выброшенные им под ноги, служили доказательством того, что, насколько бы не растянулась эта битва, она постарается утянуть на дно как можно больше своих врагов. Это было лишь вопросом времени.

Однако и прятаться вечно у вампирши не хватило бы сил, а битва обещала быть, может и недолгой, но изнурительной.

Их осталось вполовину меньше, чем было. Неплохой результат для менее чем получаса сражения. Проблема была лишь в том, что остальные окружили ее плотным кольцом, миг за мигом сужая его, в ответ на что новые и новые атаки из темноты выводили их из строя одного за другим.

И в момент, когда, подошедший к ней слишком близко один из преследователей удостоился тычка под ребра, тут же лишившего его сердца, а сама Беатрис принимала решение продолжать отступление, одному из них все же удалось улучить момент для удачной атаки, опутав ей ноги корнями, сбив лицом в землю.

— Куда же вы так торопитесь… — услышала она перед собой тихий голос с хрипотцой. Все же она заставила их порядком одеревеневшие тушки подергаться. — Или вы считаете, что скоростью и скрытностью сможете компенсировать расстояние между нами? Отнюдь…

Сзади ее крепко схватили за волосы, вздергивая голову вверх… на секунду, всего секунды ей не хватило, дабы закрыть глаза перед пытливыми, светящимися во мраке глазами Мартена.

— Вот и все, госпожа Бойе… наша битва окончена, — прошипел он ей в лицо, встав перед ней на колено, дабы не прерывать зрительного контакта, — А купчая и покой отмщения… теперь будут принадлежать мне.

Слабость… невероятная слабость, накатившая внезапно, заставила голову закружиться, а сердце рухнуть в пятки ледяной глыбой. И без того холодная кровь будто каменела в жилах, лишая подвижности, а главное, воли что-то изменить. Даже в тень не спрятаться…

— Как же сладко я попировал бы на вашем сердце… — чуть было не выплюнув эти слова ей в лицо, мужчина вздернул ее лицо выше, обхватив снизу за подбородок. — Но кто знает… может и не все еще потеряно.

В ее глазах была пустота, а в сердце холод. Это было не похоже на оцепенение, не похоже на сон… Наверно так чувствуют себя горгульи, окаменевая под лучами восходящего солнца, дожидаясь заката. Дождется ли она своего?.. Новой… самой длинной ночи…

Стало совсем темно, а в голове поселился глухой звон, совсем погребший под собой крики мужчин, грохот костей и чавканье свежей грязи под ногами. Треск сломанных шей о подножие Монфокона.

Пришла в себя она уже внутри виселицы… если ее еще можно было таковой называть. Половина ее просто отсутствовала как таковая, а вторая, помимо останков казненных, была усеяна костяными копьями, на которых вяло подергивались остатки узурпаторской погони. Откуда все это взялось? Черт его знает. Но в воздухе ощутимо витала удушливая аура смерти… и невероятной магии. Только сейчас Беатрис начала обращать внимание на свое окружение, что находится она будто под куполом… из одного сплошного месива, состоящего из костей и гниющей плоти, и оссуарий под ней… был пуст. А рядом с ним, нанизанный на такие же костяные копья, вонзенные в камень, лежал истекающий кровью Мартен.

Рыча от навалившейся слабости, Беатрис перевалилась на бок, силясь встать. Без сковывающих его чар, тело понемногу начинало ощущаться как свое, но найти опору все еще было сложно. Она нащупала остов костяного копья… оперлась на него, перебирая руками вставая во весь рост. Привалившись на него, словно путник на посох в дальней дороге, она склонилась над землей, начав откашливать на землю кровь.

— Ублюдок…

Она сплюнула на землю кровавый сгусток, утирая губы рукавом того, что осталось от ее некогда роскошного наряда. Жизнь как бы упорно намекала ей на то, что долго ей не носить чистую и богатую одежду… кровь и кости наиболее всего подходят монстру, вроде нее. Прошли буквально секунды, но одним своим проклятым взглядом Мартен успел вытянуть из нее достаточно крови, чтобы она обессилила и не смогла долго подчинять себе тени. Еще немного, и от тех сил, что она собирала десятилетиями, могли остаться лишь воспоминания… богатство, недостойное этих мразей. И сейчас она попробует взять реванш.

— Невозможно… — услышала она хрип со стороны тела Мартена, — Ты не способна на такое…

На что Беатрис лишь усмехнулась, поплатившись за это очередным спазмом в легких, извергших наружу очередной кровавый брызг.

— Мертвецы — народ исполнительный… — тихо проговорила она, оглядываясь по сторонам. На скрипящую и смердящую громаду вокруг них. Эффект был впечатляющим, однако она не представляла, надолго ли хватит ее удачи, — Если хорошенько попросить и предложить им плату… даже можно не быть потомком Каппадокия, чтобы тебе помогли. У вас это, конечно, по-другому… работает.

— Это высшая форма магии, закрытая для посторонних, ты не можешь ей владеть… — не унимался мужчина, силясь двинуться и выдернуть из камня кости, что удерживали его.

— Не могу… меня учили другому. Но у моего бывшего хозяина была богатая библиотека… знаешь ли. Полная невероятных и зачастую запретных знаний. В тайне от Князя и часто от него самого, я буквально жила там днями и ночами. А убивая своих врагов, услужливо предоставляемых мне Князем, силу их сердец я использовала на изучение полезных мне на Пути навыков. Видишь ли, месье Лист… ненавижу мертвецов, ненавижу кости. Я даже вспоминать не хотела о том, что когда-то я практиковалась в этом. Представляешь, благодаря этой способности можно даже самостоятельно выйти из оцепенения… без посторонней помощи.

Может, это и был блеф… она и сама не знала. Знала лишь то, что «существо» это живо исключительно за счет ее крови. А если это позволит сыграть перед этим ублюдком впечатляющее представление напоследок… да и черт с ним. Переставляя импровизированный посох, Беатрис шаг за шагом приближалась к своему главному на сегодняшнюю ночь врагу. На этот раз глядя куда угодно… только не ему в лицо.

— Но часто выходит так, что помощь приходит оттуда, откуда не ждешь… И даже братья наши меньшие еще могут сослужить свою последнюю службу. В обмен на вечный покой… которого все мы ищем.

Она остановилась над его телом, оценивая нанесенный урон. Сердце было не пробито, шея еще соединяла голову с остальным телом. Что ж… это было легко исправить. Встав более-менее ровно, Беатрис отряхнулась, будто сбрасывая прочь навалившуюся на нее тяжесть. Дышать было уже намного легче.

— Ты меня очень сильно утомил… — вздохнула она, приваливаясь на свою находку, — И вы со своей госпожой испортили такую волшебную ночь, которую я должна была провести с любимым… Но вместо этого мой Нотр-Дам — эта чертова виселица, а ты… змея, что путается под ногами. Не рыщи так яростно, это твой последний взгляд на мир…

Два теневых жгута оплели голову мужчины, словно змеи, проскальзывающие в скальные расщелины, затекая ему в глаза. Тут же создавая вокруг себя стекающие на камень струи кровавых брызг.

— С-с-сука… — прохрипел Мартен, дернувшись в своей ловушке… безуспешно.

— Ну что вы, месье Лист… что за истерика, — передразнила его девушка, перехватывая в руках свое орудие. И вы думали… что я так просто отдам вам Штайнхалль? Я же говорила… ты еще больший идиот, чем я думала. Эта груда проклятых камней слишком дорого мне обошлась. И еще дороже обойдется всем остальным.

Одной рукой она отбросила крышку с тубуса, глухим ударом по донышку оповещая, что тот все это время был пуст.

— Откажись! — рявкнул в ее сторону мужчина, тряхнув головой, надеясь тем самым избавиться от теневых тисков, что не давали его глазам начать восстанавливаться.

— Чего?.. — Беатрис в непонимании вздернула бровь.

— Откажись от крепости… она тебе не по зубам! — уже много тише повторил он, — Тысячи наших погибли, порабощенные ее силой за эти почти тридцать лет… еще тысячи падут. Этому миру в его привычном понимании осталось существовать не так долго. Не провоцируй силы, которым не способна противостоять. Гвиневра пала жертвой алчности. Эти демонические ублюдки возвели ее на княжеский трон Парижа, сделали ее безвольной марионеткой в своих замыслах, задвинув нас на второй план, заставив ей помогать. Они обещали оставить хотя бы нашу капеллу в покое… если я передам Ей бумагу.

— Пошел к черту… — устало оскалилась девушка, только сплюнув очередной кровавый сгусток ему на грудь.

— У меня тоже есть… что предложить тебе взамен. Я знаю, чего ты хочешь… я учуял это в твоей крови.

— Я тебя сейчас убью… — добавив рычания в голос огрызнулась на него Беатрис, закатив глаза, — Ты бредишь, если считаешь, что еще можешь торговаться со мной.

— Советую подумать еще раз. Это ритуал… новый дар нашего клана, доступный лишь избранным. Ритуал, что способен дать тебе возможность воззвать к своему Создателю даже через немыслимые пространства. Так как ты не нашей крови, сила его будет в разы меньшей, но… ты получишь то, чего так хочешь. Шанс… быть услышанной.

— Ты лжешь… — ее тело содрогнулось в крупной судороге от этих слов. Ибо она понимала, что это означает.

— Не лгу. Сдай крепость и получишь возможность провести последние ночи в руках своего отца. Выбирай…

Но на это Беатрис лишь взревела от ярости, в слепом порыве занося копье над головой. Буквально рухнув вперед, она вонзила его в сердце лежащего перед ней вампира, слыша, как кость крошит камень под ним, а ее нюх пронзает резкий и удушливый аромат черной крови.

— Он бросил меня! — прошипела девушка, изо всех сил стискивая кости, — У него было почти два века, чтобы вернуться, а до этого еще больше. Но он бросил меня и этому нет оправдания! Коли так угодно будет Праотцу, однажды мы снова встретимся, под луной или в бездне, и пусть я догадываюсь, что он все еще жив… я ни за что не стану потакать низменным чувствам в ущерб безопасности этого мира, зная, что он бросил меня истекать кровью…

Она запнулась на мгновение, ощутив невероятной силы головокружение…

— Бросил умирать… в этом чертовом замке…

Однако Мартен уже не слышал ее. Копье вошло ему в сердце, а теневые путы в глазницах, сдавленные с невероятной силой усилием ее воли, раздробили тому череп.

— Черт… — оскалилась девушка, приложив усилие вставая во весь рост.

Тупая пульсирующая боль в висках проявилась именно сейчас раскаленным до бела молотом. Где-то она все же этой ночью перегнула палку.

По большому-то счету смерть главы капеллы ведь была необязательной… он не участвовал в замысле их главных врагов, пусть им и манипулировали. Впрочем… голову она ему так и не отсекла, через какое-то время, если костяной посох извлекут из его сердца — он сможет восстановить и тело. Он сам полез на рожон, окончательно разбудив в ней зверя. И то, что убийство долгие годы было главным ее способом решения большинства проблем, сыграло против него. А предложенная им плата за свою жизнь…

— Еще чего…

Крепко зажмурившись, Беатрис встряхнула головой, будто отмахиваясь от лишних мыслей. Да… вновь увидеться с Виктором было одной из ее невероятных навязчивых идей… тех, что запечатлевшись в ее мозгу в первые минуты после обращения, кровавой дорожкой ведут в никуда. Но, если подумать и спросить честно хотя бы у самой себя… что ей делать дальше?

Этого она не знала. Все, чего она хотела… теплый угол в кругу родных, и это было ее несбыточной мечтой. Фантомом, навязанным ей веками в бегах за миражом, холодом в сердце и одиночеством. Но теперь ведь все было иначе? Пыталось быть другим. Еще этим утром в ее сердце было тепло, ей не было одиноко… и от принимаемых ей решений в числе всего прочего зависело — будет ли так впредь? А времени оставалось так мало…

— Пора убираться отсюда… — прохрипела вампирша, вновь потирая жесткую ткань корсета, где меж слоев тканей хранилась заветная проклятая бумага.

Она уже явственно слышала, как костяная ткань над ней начинает угрожающе потрескивать и осыпаться. Правосудие свершилось, и мертвецы спешили покинуть этот мир, выполнив свою задачу.

Однако… что-то заставило Беатрис на мгновение замереть, обратив внимание на камни подле нее. На мерцание переливающегося света, которого здесь просто не могло быть.

В этот миг прогремел взрыв… окончательно разрушивший как и костяной купол, укрывавший ее, так и остатки проклятой виселицы, забравшей в свое время жизни сотен людей.

***

Везде полыхало пламя… трещали кости, раскаленные огнем, шипел мокрый от дождя камень. Горящие осколки дерева и костей все еще долетали до нее, скатываясь с холма, своими навязчивыми щипками и толчками заставив открыть хотя бы один глаз. Даже с этого расстояния до нее доставал жар разгорающегося пожарища. Взрывные снаряды в количестве как минимум трех штук разгромили Монфокон в гальку, стерев в пыль воспоминания как и об их преследователях, так и о костяном големе, стоившем ей немалых сил. Отчаянный ход, вряд ли она еще когда-либо захочет им воспользоваться, да и вряд ли сможет вообще. Почему-то на сердце становилось тревожно и… даже страшно при мыслях об этом. Может снарядов было и больше, только вот она потеряла сознание, а в глазах даже сейчас порой троилось. Половина лица плохо отзывалась, чувствовалось жжение, остужаемое порывами холодного ветра… видно, она рассекла скулу. Потихоньку вытянув вторую руку из-под себя, Беатрис дернула за кисть, вправляя вывихнутое во время падения запястье… пошевелила пальцами, проверяя подвижность.

Откуда прилетели все эти снаряды? Несложно было догадаться. Видно, береговые силы, завидев творящийся у Монфокона бардак, мобилизовали флот, особо не разбираясь, кто свой, а кто чужой. И кем же была она на сторонах этих баррикад?..

Одно было ясно…

— Хорошо… горит…

Беатрис удовлетворенно улыбнулась, так и продолжая одним глазом наблюдать за пожаром. Тем не менее, неясного происхождения печаль в ее взгляде трудно было скрыть… как и кровавую слезу, убежавшую в облепившие волосы грязь.

Эти твари сожгли главную святыню Парижа, она же взамен сожгла их надежды. Равноценный обмен… пожар за пожар…

***

Утро Рождества…

На первый взгляд, различий между обычной повозкой и труповозкой не было никаких, и даже наличие, во втором случае, наполнения не гарантировало стопроцентного узнавания. Последствия войны, отголоски того времени, были безжалостны на парижских улицах, просто и обыденно демонстрируя скрипучую доставку мертвецов в место их последнего приюта. Но вряд ли об этом задумывался Айзек, когда без лишних терзаний конфисковал старую телегу, приписанную к Монфоконской виселице. Нет, она была вполне добротная, мертвецы вряд ли высказывали свое недовольство, не жаловалась, как и старая кляча с водянистым флегматичным взглядом, давно привыкшая к запаху тлена и разложения.

Мужчина правил уверенно, держа одну руку на поводьях, а вторую в густых, чернее смоли волосах. Он единственный неожиданно для себя самого остался на ногах, и теперь, проезжая по местам сражений, грузил павших в единственный оказавшийся доступным «транспорт». Первую Беатрис, погрузившуюся в глубокий сон от истощения, но процесс восстановления был уже запущен, и в свое время она должна была очнуться. Дальше Луиса, его сильно оглушило взрывом и немного потрепало, отправляя в забытье, одно из шести орудий, вместо того, чтобы выстрелить, разорвалось прямо на корабле из-за ошибки гвардейцев. Рауль и Антонио, потерявшие много сил и крови, также были без сознания, но и их жизни уже ничего не угрожало.

Казалось, эта безумная ночь не закончится никогда. В какой-то момент Беатрис потеряла из виду те часы, когда останки горящего камня и плоти в комьях холодной грязи сменились на тепло любимых рук. В ее голове все окончательно спуталось, превратившись в сплошной клубок из грохота взрывов, крошащихся камней и льющейся крови. Бурлящего котла Бездны в ее душе, куда она провалилась, наблюдая остатки пожара и тлеющие остовы собора. Но и ноющая боль в сердце не торопилась отпускать ни на минуту… Как тогда, горящая головешка в груди вела ее в Париж следом за Летто, также и сейчас… только куда на этот раз это ее приведет?.. А ведь сегодня Рождество.

Услышав за их спинами хриплое и сбивчивое дыхание нескольких человек, на миг она бросила взгляд вглубь телеги, смердящей мертвечиной и трещащей на ухабах замерзающих парижских улиц, чуть привстав на локте, отрывая тяжелую голову с колен Айзека. Увидела внутри их соратников… оглушенного отдачей тяжелого пистолета Рауля с перебитой рукой, держащейся на подвязке, сделанной из подручных средств. Исколотого кинжалами и изрезанного когтями, обгоревшего от взрыва у собора, Антонио. Контуженого взрывом снаряда на корабле, обмерзшего после купания в Сене Луиса… Вспомнила, как в этот момент выглядит она сама. Лицо до сих пор отзывалось только наполовину, а запястье проворачивалось с глухим щелчком, намекая на внутренний перелом.

Она не хотела рушить трогательность момента, однако терпкая горечь на языке заставила ее тревожным взглядом окинуть фигуру Айзека из-под прилипшей к лицу густой пряди. Целой одежды на нем почти не было, только какой-то обтрепанный балахон, видимо «одолженный» у местного гробовщика вместе с телегой. Но правил он уверенно, а взгляд его был ясным. Даже обнимая его дрожащими руками, девушка не почувствовала смещения костей, чего никак нельзя было избежать при падении с такой высоты. Да и пахло от него… странно. Но разве от этого он становился менее желанным? Разве от этого она меньше была рада видеть его живым? И невредимым… в отличие от них всех?

Скользя взглядом по его плечам она заметила буровато-алый след синяка у ключиц, где балахон несколько распахнулся, обнажая кожу. Запекшуюся корку прокола в его центре…

Она было хотела возмутиться… ибо на мгновение в ее голове пронеслась страшная догадка. Но…

Потом… все потом. Она лишь снова опустила голову обратно, лицом уткнувшись в теплый живот, в бессилии сжав пальцами полы его накидки.