Беглый дедушка

Глава 1

Мама знает, что она похожа на маму из Простоквашино. По крайней мере, у нее тоже темные волосы. Таких мам называют «брюнетка», но я не люблю это слово из-за унизительной буквы «к». Будто «брюнет» - это солидно, а «брюнетка» - что-то маленькое, сделанное из брюнета путем обрубания лишнего. Мама ни из кого не сделана, она сама по себе красивая, и практично живет в брюках. Слава Богу, не в джинсах, как и я.

Таких мальчиков, как я, джинсы старят. А я и так выгляжу взрослым, даже когда молчу. Таким солидным, как я, и очки не нужны. Одно время я думал, что мне бы пошли очки без диоптрий, как у докторов в Индии. Там человек в очках считается жутко солидным, и доктора специально заказывают для своих носов очки с простыми стеклами. Ничего, помогает.

Но я не стал просить себе такие очки: не хотел быть похожим на Гарри Поттера. Моя любимая книжка не про него, я люблю перечитывать на досуге книгу не для всех: «Бегство от удивлений», Анфилова Глеба Борисовича.

Сначала в нашей жизни ничего удивительного не случилось. Всё было, как прежде. Зима закончилась и начиналась весна. Сначала слабая, а потом уже заметная невооруженным, как сказала мама, взглядом.

- Мама, - спросил я, - а почему «невооруженным»? Я сразу подумал про войну, прости. Но разве есть смысл смотреть на весну в снайперский прицел?

- Насмотрелся, - огорчилась мама, - фильмов насмотрелся всяких. Почему обязательно в прицел, может быть - в микроскоп?

Я задумался, чего бы ответить, но она тоже задумалась, и сказала первой:

- Впрочем, микроскоп ведь не оружие...

- Прицел тоже не оружие, - сказал я, - Он прицел, очки для снайпера.

- Значит, просто так говорят, и всё, - радостно согласилась мама, потому что не любила спорить, - Давай об этом как нибудь потом или никогда, хорошо?

То есть мы ней договорились — и всё. Это было как всегда, и куда важнее, чем выяснять какую-то иную, более важную, чем мы с мамой, правду. В том числе и про весну.

А весна продолжалась. Чем ниже к земле смотреть, тем заметнее она была. Видеть проносящихся высоко над головой птиц было ещехолодно, но листья на уровне глаз были уже скорее зелеными, чем жёлтыми. И скоро станет настолько тепло, что можно будет лечь на траву и тогда станет заметна не только весна, но и приближающееся лето.

Лето тоже поначалу будет казаться слабым, совсем маленьким, приблудившимся. Придётся его выхаживать, как деда или кота.

* * *

Так уж вышло, что деда своего мы подобрали.

- Приблудился, - сказала мама.

Она это по-доброму сказала, потому что вообще была добрая и хорошая. С такой мамой нельзя было не подобрать котёнка, воробышка или деда. Вот мы деда и подобрали.

Приблудившийся по весне дед занял несколько квадратных метров, и для котят и самых маленьких воробьев места в нашей «двушке» не осталось. Невелика она была, наша «двушка».

- Всё, - сказала мама, - у тебя теперь есть свой дед, поэтому никакого кота.

Но я никогда не пожалел, что мы с мамой подобрали именно деда, а не какого-нибудь мокрого зверёныша. Зверёныши милые, верные, иногда забавные — но они не люди. А дед — люди, одна штука. Помню, так на ценнике было на рынке: «Хурма в ассортименте, 1 шт». Это означало, что хурму давали за деньги поштучно. Именно давали, а не продавали: вы же не говорите продавцу «продайте мне»?

Итак, приютили мы, вместо кота, деда. С дедом сразу стало куда забавнее жить, потому что у него была одна особенность — он не помнил, кто он. Странно, он этой особенности не боялся! Мама моя доктор, она объяснила, что у деда такая умственная болезнь, недостаток такой — не бояться того, что себя не помнишь. Нормальный человек должен чего-то кое-как иногда бояться, чтобы лучше сохраниться для бестолковой старости — а вот дед этого полезного недостатка был лишён напрочь. Когда Бог раздавал людям недостатки, деду не досталось этого страха. Нельзя сказать, что ему вообще недостатков не досталось, но вот страха «не знать себя» на него не хватило точно.

Некоторые другие страхи у него сохранились. Горячую сковородку он не хватал голыми лапами, и в окно не выпадал сгоряча. Впрочем, этаж у нас не девятый, если бы и выпал разок... Коты же выпадают, и ничего.

Э, снова я деда с котом сравнил. Сейчас объяснюсь.

Поскольку из-за деда мне не досталось кота, я иногда всё-таки воображал, будто дед и есть кот, только очень большой и странный. Например, он почему-то не ловит мышей - которых у нас и так не было; не пьёт из блюдца на полу — но ему никто и не предлагал; и не ходит в лоток с песком — впрочем, этого бы и не хотелось. Да и лотка у нас тоже не было. Зачем нам кошачий лоток, если у нас дед? А насчёт поиграть, так с этим было всё нормально, поиграть дед любил. Возможно, он играл бы и с бантиком на верёвочке, только я ему не предлагал. Не проявлял, так сказать, инициативы.

Вот сижу я сейчас и думаю — как много инициативы я не проявлял, оказывается. Прояви я её, многое вышло бы иначе. А с другой стороны — разве вышло бы так по-приключенчески, как вышло само, когда я ничего не проявлял?

А дед проявлял многое. Но об этом потом. Сначала я расскажу, откуда наш дед взялся. А то прыгаю из прошлого в настоящее, и наоборот, под влиянием нахлынувших чувств. Ух ты, как красиво сказал, по-взрослому! Значит, откуда взялся наш дед... Раньше я говорил, что он приблудился, но это не совсем точно. В слове «приблудился» всё-таки есть лёгкий намек на жалость. Мол, кто-то потерялся, или загулялся, а потом прибился, притерся к более крепко стоящему на ногах, способному приютить непутёвого гуляку. Так кот бездомный может прибиться к человеку с жильём, например. В истории с дедом сначала я к нему приблудился ненадолго, а потом уже дед стал полноценным членом нашей с мамой неполной семьи.

Это мы-то с мамой крепко стоим на ногах, что ли, раз к нам деды прибиваются?

Кстати, отец у меня умер. Именно поэтому я про него не пишу, а не потому, что он лётчик-испытатель, погибший во время испытаний секретного самолёта. Так некоторые мамы говорят про отцов, которые сели в тюрьму посидеть, или просто ушли. Мой не ушёл, и не сел, и он не был лётчиком. Он заболел и умер совсем недавно, когда мне было восемь лет. То есть четыре года назад.

Кто-то из взрослых сказал, что я завис в восьмилетнем возрасте. Это не так. Я не завис, я развиваюсь, взрослея не по дням, а по часам.

А недавно мы встретились с дедом. Дело с дедом было так.

Вы же помните, как на нас накинулся вирус, и мы отправились всей планетой на карантин? Сидя дома, я изображал участие в учебном процессе, «крайне пассивное участие», как говорила мама. Сама же она тем временем спасала людей. Измаявшись от собственной бесполезности, я пытался ей помогать и не скажу, что совсем неуместно. Иногда очень уместно выходило.

Глава 2

В тот день мы с Матрасом нагло сбежали из дому. Вернее, сбежали с уроков, потому что дистанционка! Сбежали только потому, что нельзя было сбегать. В этом моя мама была виновата. Зачем ей было рассказывать, как она с уроков сбегала? Что с того, что она это шутя рассказывала, мол, ах, какое детство забавное с ней приключилось, ну надо же. Я все равно подумал, что ей сейчас есть, что вспомнить, когда она уже выросла, а мне не будет, что вспомнить, когда я вырасту. И я решил позаботиться о своём будущем, тем более, что мама сама всегда говорила:

- Серёжа, ты уже сейчас должен начинать заботиться о своём будущем!

После этой фразы полагалось идти заниматься, особенно в карантин. У мамы забота о будущем частенько упиралась в моё сидение и корпение над уроками. Бывало, заглянет ко мне в комнату, улыбнётся довольно — ага, молодец, сидишь над тетрадкой, заботишься о будущем. Мне уже стало казаться, что между мной и моим будущим расположен письменный стол с уроками.

И вот, ушла она однажды на свою, очень тяжёлую в те дни, работу, а я подумал — негоже мне заботиться о будущем исключительно сидя, встал и набрал Матраса.

Я еще не упоминал Матраса?

Матрас был честных правил, не то, что некоторые. Вдобавок к его честности, у Матраса имелся живой отец, который мог запросто отпустить Матрасу вполне ощутимого леща, невзирая, как говорится, на лютый ювенальный закон. Так и говорил:

- Сынуля, щас огребёшь,полосатый, невзирая на грядущие последствия...

Матрас не против был огребать, потому что батька был, в общем-то, справедливый, а Матрас был без комплексов и с адекватной самооценкой — лещ не задевал его лично, только телесно, да и то вскользь, потому что Матрас уворачивался, хохоча, а мог и вообще убежать. Отец лютовал недолго, мирно так лютовал, по-семейному, как родной закон. Мебели не крушил, матом не изъяснялся, дружков не водил — просто ворчал и, в самых редких случаях, выписывал полосатому сынуле леща. Кстати, само это прозвище — Матрас, пристало к Матрасу именно из-за приговорки его отца «полосатый». У него многие были «полосатыми». Мы пытались выяснить, что за полоски в виду имеются — вдоль позвоночника, как у заключённых, или поперёк, как у моряков?

- По диагонали, - рявкнул на нас обоих отец Матраса, - брысь оба!

Такой полосатости ни у кого не нашлось в Википедии, и мы решили, что диагонально-полосатым может быть неровно свисающий с кровати матрас. Именно так вылёживался от вполне себе дворянской скуки Матрас — распластавшись поперек дивана и спустившись башкой вниз, до пола, за что отец его банил, когда заставал, объявлял лодырем и гнал за стол корпеть и учиться. Матрас ссылался на классиков, но толком не мог объяснить отцу, что такое «барин», и чем он отличается от «дворянина». И приходилось ему брести к своей личной преграде между ним и будущим — к примерно такому же письменному столу, как у меня. Так что, Матраса вполне можно было застукать и за учёбой. Иногда.

Вот, вроде как описал Матраса, которого я набрал, заботясь о своем будущем.

- Корпишь, карантинная душа? - спросил я мудрёно, с выражением, совсем как дяденька, читающий классиков по телевизору.

- Корплю, - признался Матрас, - и читаю маленько.

Я сам много хороших книжек прочёл. Включая «Трёх мушкетеров», о которых не все из моих менее развитых ровесников даже слышали. И кое-что из толстого двенадцатитомного Жюля Верна успел прихватить, который жил на книжной полке в моей комнате. Я твёрдо знал, что и его всего прочту, уже совсем скоро. Из-за хороших книг я честен, благороден и прям с друзьями.

- Как откорпишь, - прямо сказал я Матрасу, - ползи ко мне. Наври там, что не ко мне, а то не отпустят.

Матрас нагло хихикнул в телефон:

- На планете карантин, если кто не знает. Всякие перемещения строжайше запрещены. Сейчас выползу, Серый, жди.

Без меня у Матраса были бы огромные проблемы с инициативностью, а со мной не было.

Однако, надобность переместиться ко мне требовалось оправдать, и я задумался — чего бы такого провернуть нам с Матрасом, чтобы он не сказал, что зря полз?

Хотя и ползти-то ему было всего ничего.

Первое: взять фонарик.

Второе: спуститься со своего восьмого на первый.

Третье: открыть копией ключа вход в подвал.

Четвертое: пройти в подвал.

Пятое: включить свет слева на стенке.

Шестое: закрыть дверь за собой.

Седьмое: запереть дверь на ключ.

Восьмое: постоять побояться пару минут.

Девятое: выключить свет.

Десятое: сделать несколько шагов вниз по лестнице.

Уф-ф... Пожалуй, хватит так досконально. А то мне самому как-то не по себе, так и представил себя в подвале.

После той двери перед Матрасом была ещё одна дверь, за которой начинался уже сам подвал. Освещение в нём было прекрасное, на лампочках, но включать было нельзя, чтобы взрослые не заметили.

Дальше Матрасу приходилось идти с фонариком по подвалу многоэтажки сквозь пару подъездов в сторону моего дома, потом сгибаться до пола и проползать под стенкой. Раньше, видать, тут были какие-то трубы, а теперь было отверстие, как раз под размеры двенадцатилетнего путешественника. Это я так про Матраса, чтобы солиднее.

А за стеной сразу — раз! — и начинался мой дом, потому что наши с Матрасом дома были сросшимися. Фактически, это вообще был один дом, сверху имеющий форму русской буквы «Г», но по-почтовому дома были разные, мой номер восемь, а у Матраса шесть.

Обычно я встречал друга возле нашей двери в подвал, потому что у Матраса в доме замок на подобной двери был человеческий, внутренний, а на нашей двери болтался здоровый амбарный, так мама его называла. Болтался он с моей стороны, а не со стороны жалко мяукающего из подвала Матраса.

- Давай, открывай скорее! Что я тебе тут, кошак подвальный?

И так всегда. Я его, можно сказать, встречаю, как почетный караул арабского шейха у трапа самолёта, а он торопит, как физрук Иван Севастьянович: «Шевелись, пехота!»

- Сейчас, пехота, - обычно бурчал я, отпирая амбарный замок, - заползай давай. Ничего не нацеплял сегодня?

Пару раз Матрас выползал из подвала обвешанный паутиной, как антигерой из кино про супергероя. Тащить в приличную квартиру, то есть нашу, сей результат паучьего творчества не хотелось.

Глава 3

Сегодняшний, выползший из подвала, Матрас оказался беспаутинным, не особенно пыльным, вполне приличным матрасом. Заперев пустоту подвала на висячий амбарный замок, мы поднялись в нашу «двушку» на третьем этаже девятиэтажной буквы «Г».

Поднялись к нам, заперлись, Матрас сразу сказал:

- Мне до шести, а то устану пыхтеть за партой.

- Что, рыбный день? - спросил я, намекая на возможность получить от бати леща.

-Угу, - грустно выдохнул Матрас.

Сложившуюся в мире ситуацию он воспринимал правильно: как возможность ничего не делать. А не как делать то же, что в школе, только дома. Но его батя - широкие штаны, неувядающая футболка - ситуацию не воспринимал. Для него ничего вообще не изменилось, и Матрасовой жажды свободы он не видел в упор. А бездарные трояки сына видел, и огорчался. Свобода была для него синонимом лени, как-то так.

Если честно, и для Матраса она была тем же, в отличие от меня.

- Свобода — это ответственность, - сказала однажды мама, и я запомнил.

Запомнил, но не понял, что это значит. Однако, взрослым пару раз намекнул, что для меня свобода — это ответственность. Намекнул, и жду, что скажут.

- Ах, какой правильный, какой самостоятельный мальчик! - сказали взрослые, и я покраснел.

Вот так и вышло, что свобода у Матраса была неправильная, но настоящая, а у меня правильная, но придуманная. Ох, намучаюсь я с этой свободой, как пить дать.

Ну да ладно. Выдохнул, значит, Матрас своё «угу», как всегда, и потянулся носом в родной телефон. Он в нём не то, чтобы жил, но всего лишь ел, пил и дышал. Таким Матрасам и нужен живой друг, вроде меня, не особенно замороченный на железяках.

Я знал, что оказываю на Матраса исключительно положительное влияние.

- Оставь ты свою железяку пластмассовую, - сказал я, - У меня план. Приключений хочешь?

- Поначитался, - кивнул Матрас с такой уверенностью, будто это он написал все те книжки, которых я «поначитался».

Когда Матрас так говорил, интонация у него была прямо мамина.

Но телефон он всё же убрал в штанину, широкую, как труба, по которой строители мусор спускают в контейнер, когда ремонт в квартире делают. У нас, когда соседи ремонт делали, такой контейнер под окнами стоял, и чего в нём только не было! Я даже не знал, что у людей в квартирах бывает столько старой мебели на чёрный день. У нас-то с мамой этот, как его... минимализм, только самое необходимое. Зато в квартире просторно.

Матрас, хоть и ходит в широких, как у бати, штанах, всегда начинает с сомнений. Это его жизненное правило. Даже не правило — это его кредо, то есть то, на чём Матрас стоит, как личность. Подошва его натуры, так сказать. А сомневается он потому, что ему необходимо время на прогрев двигателя, как у нашей с мамой машины зимой. Матрас сомневается вслух, тянет слова, нудит — а сам в это время разогревается, готовится к тому, чтобы согласиться.

Потому что если не согласится — будет сам придумывать, чем занять себя в свободное от лени время. А этого он не умеет. За это у нас я отвечаю, не он.

- Я уже всё придумал, - сказал я сомневающемуся Матрасу, - Рванём на лесопосадки, а оттуда за кладбище, в манящую неизвестность.

По лицу Матраса стало видно, что после моих слов сомнения в нём только усугубились, то есть возросли и окрепли. Он пожевал губами, как старый верблюд из городского зоопарка, поглядел на меня задумчиво — плюнуть в этого посетителя, или нет? Мне даже показалось, что он меня сперва сверху вниз оглядел, а потом обратно, словно прикидывал — если плюну, то что мне будет?

Я ему показал на всякий случай кулак — вот что будет, верблюд.

Матрасу понравилось, что эти кулаком я как-бы принял за него решение — не плевать. Он расслабленно выдохнул и заулыбался. Все встало на свои места в его голове.

- А почему за кладбище? - всё-таки поинтересовался Матрас на всякий случай, хоть и доверял мне неимоверно, - И твоя неизвестность разве не может манить нас куда-нибудь поближе?

- Так страшнее будет возвращаться, - пояснил я, - ведь уже стемнеет.

А насчёт неизвестности я ему ничего не сказал - она же неизвестность, а не известность. Матрас повертел башкой, пытаясь проглотить то, что услышал. Что, ещё разжевать? Не проходит?

- А зачем нам, когда стемнеет, если в городе почти комендантский час? - спросил Матрас, - Мы что, по шее хотим?

По всему выходило, что вроде как именно этого мы и хотим. И даже если и не хотим, то все равно получим. У Матраса на такие дела нюх, проверено. Всегда, когда он пророчествовал насчёт «по шее», сбывалось. Это его так родитель натренировал своими лещами.

- Не получим мы по шее, - пообещал я Матрасу, - сегодня не за что, пока.

- Ага, - сказал Матрас-рыболов, - было бы за что, так вообще бы... Покушать-то возьмём чё? Ну, бутиков там, лимонада?

Пришлось заглянуть в холодильник. Там жила колбаска, я помнил. Ага, вот и она. И масло сливочное нашлось.

Пригласив на бутерброды колбаску, мы почувствовали, что готовы теперь не то, что до Америки юнгами, но и в Антарктиду полярниками-дикарями. Напилили хлеба, покрыли его тоненько маслом и сверху бухнули по очаровательному кружочку колбаски, цветом под мрамор.

- Дикари — это мы? - спросил Матрас, запихивая в пасть бутерброд.

Он всегда так — что-нибудь сотворит и сразу же задаёт вопрос, чтобы я занялся ответом, а не разбором полётов. И, в данном случае, уж надкусывает, так надкусывает, чтобы не отобрали.

Наверное, он так тоже о своём будущем печётся: будет потом рассказывать внукам о голодном карантинном детстве. А не спросить ли его об этом самом будущем?

- Вы не дикари, - сказал я, - вы мудрецы. Вы о будущем думаете. Будешь в будущем будущим потом потомкам вещать о боевом прошлом, о том, какое у тебя приключение было — сожрал бутерброд ради будущего.

Матрас прожевал бутик, остановил челюсти, и замер. Задумался, сразу видно. Но ненадолго, потому что он оптимист. Оптимисты надолго в размышлениях не зависают.

- Хорошо покушать, - сказал Матрас, - это пролог любого успешного приключения. С пустым желудком в приключения лучше и не соваться, тем более — на кладбище.

- Это как сказать, - заметил я, - возможно, на кладбище лучше с пустым.

Короче, собрались мы с Матрасом, понапихав всякого в рюкзачок, включая бутики и батарейки, и снова спустились в родной подвал — тайно нарушать карантин.

Сбегая в тот день, мы думали, что всего лишь сбегаем из дому, как обычно. Потом уже «жизнь показала», как говорят взрослые, что не «всего лишь». Вдобавок ещё мы сбегали с уроков — потому что «дистанционка». И в ещё один, неграмотно выражаясь, добавок, мы нарушали в тот день закон — это чтобы было что вспомнить, шутя, когда вырастем. Надо же заботиться о будущем, в том числе и о будущих воспоминаниях, верно?

И то ведь, наше это сбегание никогда толком и не было таким сбеганием, как в книжках, когда тайком в порт, на парусник, и юнгой в Южную Америку за приключениями. На Америку мы не решались. Так, сбежим на несколько часиков, и домой. Никаких ярких воспоминаний в будущем, совсем никаких.

Глава 4

Говорят, что всё тайное рано или поздно становится явным. Это означает, что сколько не ври, все равно поймают и пристыдят. Мама часто недовольна тем, что я питаюсь, как курица лапой, то есть «понахватаю» всего подряд, вместо того, чтобы правильно сочетать продукты. Сочетать колбасу с хлебом — это неправильно, от этого живот пучит. И мама, когда с работы вернётся, заметит, что я «искромсал как варвар» хлеб и колбасу, и тут же поймёт, что были сделаны бутерброды. А раз были сделаны бутерброды, значит, приходил Матрас и мы отправились в путешествие.

Вот такая догадка меня, что называется, осенила, и мне стало неприятно.

- Матрас, - сказал я, - мне неприятно, что я маму обманываю. Я же обещал ей, что никуда не пойду.

- Прямо так и обещал, - спросил Матрас, - или просто сказал, что не пойдёшь?

Мы стояли возле двери в подвал, и я уже полез в карман за ключами. Надо было срочно договариваться с совестью.

- Скорее, просто сказал... - неуверенно протянул я.

Матрас усмехнулся, и хлопнул меня по плечу.

- А мне приятно, что у тебя есть совесть, - сказал он.

- И мне, - согласился я, - я ведь ответственный, в отличие от тебя.

Я стоял перед дверью и ощущал, что мне одновременно и неприятно, и приятно. Неприятно от того, что я «скорее, просто сказал», и приятно от того, что совесть всё-таки у меня есть. Мне одновременно захотелось и покраснеть, и обрадоваться, такая во мне шла борьба.

Я тогда поступил умно: подождал, пока приятное победило, выдохнул с облегчением и быстро сунул ключ в старый замок. Обратно дороги не было.

Спустившись под наш с мамой дом, мы пошли направо, в сторону дома Матраса. Там по дороге было интересно: трубы всякие, кабели, железные ящички с гудящим внутри электричеством.Подвалы всегда интересны. Если захотеть, можно было классно поиграть в космический корабль. Мы и играли, когда были маленькими, классе в первом. А сейчас прошли мимо всего космического, подсвечивая фонарями, и подошли к торцу дома Матраса. Здесь заканчивалась наша территория и начинался внешний мир, полный тревожащихся за наше будущее взрослых. Врачи тревожились, полицейские тревожились, продавцы и учителя, водители и дворники, пожарные и библиотекари — все за нас тревожились больше нас.

И только космонавты никогда не тревожились. Они всегда улыбались из телевизора, рассказывали о том, как им работается на МКС, и поздравляли людей с праздниками. Жизнь у них на орбите была шикарной, что и говорить. Именно поэтому хотелось их слушаться. А тех, кто тревожился, не хотелось, потому что они очень хотели, чтобы мы знали, как они за нас боятся. А какая разница, за кого человек боится, за себя или за тебя? Все равно ведь боится. Рядом с тем, кто боится, не всегда хочется быть, мягко говоря.

Это мама меня научила словам «мягко говоря». Означает, что говоришь так, будто у тебя нет зубов и ты не можешь укусить. Хотя и надо бы иногда, мягко говоря.

Дошли мы, значит, до конца дома, притащили пару-тройку потайных знакомых кирпичиков, дотянулись до подвального окна и открыли его. Понятно, не в первый раз мы это делали. Поворачиваешь ручку «стеклопакета» — это так наши окна называются — тянешь на себя, перелазишь потом аккуратно через «стеклопакет», чтобы стекло не лопнуло — и ты в кустах. Мы даже прикрывали окно за собой, привязав к ручке верёвочку, чтобы никто не догадался, что два пацана через это окно выбрались из подвала.

Так и сейчас, мы выбрались из подвала, осмотрелись, как партизаны, чтобы никого не было, и бегом через задний двор к лесопосадкам.

Лесопосадки были «дурным местом», потому что там было много дураков когда-то, и это место они считали своим. Мама ещё говорила, что только дурак пойдёт гулять в лесопосадки, потому что там море битого стекла, прочий всякий мусор, бомжи и собачьи произведения. Что правда, то правда, всего этого там было навалом. Лучшее место, чтобы играть в исследователей дальних планет: с инопланетянами, опасностями и дурным запахом.

Говорили, что здесь скоро всё подчистят и сделают парк. Нам было не жалко, мы своё уже отыграли, когда были маленькими. Пусть строят свой парк.

Хорошо, что наш дом - наша большая буква «Г», если смотреть из космоса — стоял на самом краешке микрорайона. Между домом и лесопосадками других домов не было, прохожих не было, и машин не было — тут вообще никакой дороги не было. Нам это даже нравилось, потому что в космосе у космонавтов тоже дорог нет, они сквозь пустоту летят.

Скорым шагом добравшись до лесопосадок - которые станут парком, как гусеница бабочкой - мы оказались в кустах из мелких ёлок и сосен. Это я так говорю, чтобы сделать Матрасу приятное. Он однажды обозвал маленькую ёлку «кустом», а потом спорить со мною начал, мол, пока дерево маленькое — оно куст, а когда вырастет — тогда оно уже не куст, а дерево.

- Когда оно маленькое — оно маленькое дерево, а не куст, - не согласился я с Матрасом, - А куст — это вообще другое растение. Ты когда-нибудь видел, чтобы из куста смородины выросла берёза?

- Из куста смородины вырастет смородиновое дерево, - сказал упрямый Матрас.

- Тогда ты — куст человека, - подытожил я наш разговор, чтобы согласиться с Матрасом и сделать ему приятное.

- Типа, когда вырасту, стану деревом, - пробурчал Матрас.

С этим я тоже согласился, чтобы Матрасу стало совсем хорошо, ведь он мой лучший друг. Вот как тогда согласился, так до сих пор и соглашаюсь каждый раз, когда вижу кусты.

А сейчас мы в кусты забрались, осмотрелись в отсеках, как в кино про подводную лодку — всё ли у нас в порядке? Порядок — это когда всё на своих местах. В данном случае выходило наоборот, порядок — это когда никого нет на местах. Никаких взрослых: как обычных, одомашненных, так и не обычных - бомжей. Не было ни гуляющих, ни выпивающих, ни просто без толку шумящих людей, и это «вызывало странные чувства». С одной стороны — радовало своей безопасностью, с другой — огорчало отсутствием риска.

Кажется, Матрас это тоже заметил. У него такое лицо было, словно ему велик пообещали, но не дали. Вернее, дали, но не велосипед, а леща.

- Не огорчайся, - подбодрил я друга, - неприятности ещё будут. Нам через кладбище два раза топать, сначала туда, потом обратно.

- Да, это радует, - согласился Матрас, и даже заулыбался.

И мы отважно пошагали сначала сквозь кустистые хвойные, потом обнаглели и «выперлись», как сказал бы Матрасов отец, на дорогу, которую народ протоптал сквозь лесопосадки, как тропу к нерукотворному памятнику Пушкину. По дороге шагать было легче. Я заметил, что несмотря на то, что преодолевать препятствия настоящему мужчине нравится, к манящей неизвестности иногда проще пройти прямой дорогой.

Эта дорога была, конечно, не очень прямой, но более прямой, чем сквозь обдирающие одежду кусты. Ругаться вечером с мамой по поводу испорченной курточки не считалось манящей неизвестностью, скорее наоборот — отталкивающей, и вполне определённой, неприятностью.

Вот так, совершенно неромантично, мы и прошагали наши скудные лесопосадки, на что у нас ушло примерно двадцать минут. На краю лесопосадок располагалось городское кладбище.

- Может, обойдём? - осторожно предложил Матрас, - Или, хотя бы, перекусим? Вечереет...

Матрас не прочёл так много хороших книжек, как я, он у нас больше по фильмам специалист. Поэтому спрашивает, как правило, он, а отвечаю почти всегда я.

Да, вокруг вечерело, как будто на экране убавляли яркость. Хотя нет, нет так. В реальности вечереет куда круче! Цвета на небе не тускнеют, они меняются: светло-голубой становится тёмно-голубым, а синий начинает переходить в почти чёрный. И переходит, переходит так плавно, будто небу неохота чернеть. И вот оно почернеет — а как же облака найдут дорогу домой?

Иногда облака, не нашедшие дороги домой, мрачнеют и становятся тучами, сталкиваются друг с другом, высекая молнии и пуская на землю дождь. Люди тогда суетятся, спешат под крышу — ах, как рано потемнело сегодня, да ещё и дождь, надо же.

И если бы только так вечерело. Вот сегодня ещё и ветер утих. Уж повечерело, так повечерело. Птицы тоже затихли, и даже...

- Бежим! - вдруг крикнул Матрас, и мы понеслись.

- Куда? - спросил я у спины бегущего впереди Матраса, но спина не ответила.

Впереди было кладбище, туда мы все и летели, сначала Матрас, потом мы с рюкзачком. Когда Матрас крикнул своё «Бежим!», оно прозвучало так испуганно и так честно, что я просто понёсся за ним, и всё. Так вопят, когда сверху летит кирпич, или сбоку летит старшеклассник, или снизу летит асфальт, вернее, это ты на него летишь, но тут уж всё равно.

Влетели мы на кладбище, и только там я услышал сзади:

- Эй, парни, а ну-ка стойте! Остановитесь!

- Полиция! - заорал Матрас, - Бежим!

- Стоим, - сказал я и остановился.

Мне было так нехорошо, «мягко говоря», что бежать я не мог. Встал, нагнулся, схватил руками коленки, чтобы не убежали дальше без меня. Сердце тоже хотело дальше бежать, я слышал его. Помотал головой, не соглашаясь с сердцем, потом кое-как оглянулся. Возле входа на кладбище стоял полицейский автомобиль, от него шли в нашу сторону двое полицейских.

- Матрас, - сказал я, - ты фильмов насмотрелся. Мы что — бандиты? Зачем нам от них бегать?

- Щас получим, - заскулил Матрас, - каранти-ин!

Я распрямился, потому что стоять, согнувшись, мне стало совсем плохо. Надо же, а я думал, что я круче, чем я.

До полицейских было метров сто, а может двести, или весь километр, то есть целых тысяча метров. Полицейские спокойно шли в нашу сторону.

«Ясное дело», как говорит Матрасов отец, у Матраса рефлекс. Рефлекс - это когда Матрас сначала что-то делает, а только потом думает. И сейчас он от полиции побежал, потому что рефлекс. Я сразу про его отца подумал. Пугало прямо какое-то, а не отец. Наверняка, Матрас испугался грядущего леща, потому и побежал.

По-моему, что-то у Матраса в башке не так, подумал я, но сказать не успел.

- Ты как хочешь, - сказал Матрас, - а леща мне сегодня совсем неохота. Бежим!

И мы вновь побежали.

- Эй! - крикнул я снова в спину Матраса, - Да не бойся ты так, ничего тебе батя не сделает.

- Дурак, - обернулся Матрас на бегу, - я не боюсь. У него сердце, понимаешь. Мы его бережём с мамой.

Выходило так, что мы убежали, чтобы не расстраивать Матрасова батю, потому что у него сердце.

Я бежал, и плакал, потому что у моего отца тоже, наверное, было сердце. Или сосуды, или лёгкие... мама никогда не рассказывала. И полиции не расскажешь, когда догонят, что у отца друга сердце, вы, дяденьки, нас отпустите, или вообще не ловите. Так и захотелось остановиться, обернуться и крикнуть:

- Сердце! У нас сердце у отцов, не подходите! У Матрасова болит, а у моего было.

Кстати, а откуда я взял, что за нами вообще бегут? Я это подумал, но сказать не успел, потому что меня опередил Матрас.

- Разбегаемся, - сказал Матрас, тяжело дыша, и это было, наверное, правильно.

А может, и неправильно. Мы тогда, как в кино, шлёпнули друг друга ладонями по ладоням, это вроде как такое скоростное рукопожатие у крутых ребят, и Матрас понёсся налево, а я направо.

Глава 5

Бежал я лишь потому, что Матрас мне друг. Был бы сам — не бежал бы. А сейчас бежал, бежал, как маленький. Мимо крестов, оград, мимо памятников бежал. Бежал весело, как на уроке физкультуры, не замечая, так сказать, окрестностей. Странно, мне никогда не было здесь страшно, среди крестов. Это вообще не страшная история.

Это забавная история. Потому что, когда я остановился и обернулся, то никого там не было. Никаких полицейских, и никакого, разумеется, Матраса.

На всякий случай я свернул с дороги, присел за памятник и набрал Матраса, но его телефон был отключен. Уж не знаю, что там произошло, но мне почему-то показалось, что ничего особенного. Что друг благополучно сбежал, а вот я сижу теперь здесь, на краю вселенной, загнанный нелепой трусостью в угол, как крыса в подвале, и, похоже, скоро начну замерзать. Потому что апрель апрелем, но вечера пока что холодные. Я Матрасу не обещал, да и сам не догадывался, что ближе к закату похолодает.

Тогда я, нисколько не мучаясь совестью, встал и через пару минут ходьбы оказался за пределами этого, не самого весёлого, но и не страшного, места. Вообще, эти слова - «весёлый» и «страшный», они ведь не антонимы. Оглянулся ещё раз, достал из рюкзачка бутерброд и съел. Вот так, а Матрас пусть дома кушает. Небось, уже в подъезд залетел... нет, не залетел, ещё сидит в кустах с другой стороны кладбища, трясётся от страха. Мне трястись нечего, я лучше вперёд пошагаю, из упрямства, из «юношеского максимализма».

У вас такое есть — юношеский максимализм? Мама говорит, что у меня уже есть. И еще говорит, что я рано «возрос», и в моем развитии начинается этап крушения идеалов. Наверное, она права, потому что я и сам иногда удивляюсь — ради чего я творю непонятные вещи? И что будет, когда мой юношеский максимализм вырастет, и станет взрослым максимализмом?

- Мама, - спросил я однажды, - а у тебя уже взрослый максимализм?

- У меня вообще нет максимализма, - ответила мама, - Я реалист. Взрослый реалист со своим взрослым реализмом.

Порассуждав логически, я тогда понял, что у меня был раньше детский реализм, который вырос в юношеский максимализм, а потом станет ещё чем-нибудь. Но об этом я пока не знаю. Потом узнаю, когда совсем вырасту.

Съев бутерброд — два, если честно — я взял, да и пошёл снова направо, в обход. Как сказали бы взрослые — меня «чёрт дернул». Не знаю, вроде меня никто не дёргал, особенно тот, кого нет. Надо было назад идти, да поскорее, потому что наверняка никакой полиции там уже не было, а дорога гораздо короче. Но уже не просто вечерело, а стало почти темно, ну а топать в темноте через...

Ладно, пошёл я направо, подпрыгивая, чтобы не замерзнуть. Судьба неуклонно приближала меня к моему будущему деду. Ах, как красиво сказал! Судьба — это то, что стремится вернуть тебя на правильный путь. Так мама говорила. А потом ещё сказала, что неправильных путей нет, и что вообще нет никакой неправильности. Вот этих слов я вообще не понял, или понял неправильно, по-детски. Короче говоря, обойти деда было невозможно.

Я и не обошёл. Впереди, чуть-чуть слева обнаружилась избушка, почти на курьих ножках, старая развалюшка из мультика про добрую деревенскую бабушку, и её дедушку, и их собачонку. И кошку. А воздух уже настолько остыл, что холодно стало даже внутри меня. Бутерброды ещё оставались, но до моего дома, как я подсчитал, идти было ещё часа полтора.

И тогда чёрт, который меня дёргает, почти открыто сказал:

- Ты же хотел приключений? Вот тебе приключение! И это тебе не от своей же родной полиции бегать, которая на наши налоги живёт.

Про налоги это Матросов батя сказал, но мы с Матрасом не поняли, что это. Дух захватывает, как подумаешь, сколько же ещё надо узнать, чтобы стать взрослым.

Заброшенный дом — вот настоящее приключение! Я дёрнулся, как запертый в клетку осел в зоопарке, подкинул на спине рюкзачок — вроде ещё не пустой, и нагло отворил калитку.

Кстати, я только что соврал, потому что никакой калитки и не было. От неё остались только ржавые петли, висевшие на трухлявом столбике. Это напоминало киношные надписи, вроде «Не топтать! Место преступления!». Ни забора, ни малейшей преграды нету на самом деле — но все останавливаются перед надписью, и не топчут это место. На своем месте топчутся, как регулировщик на дороге, когда светофор поломался. А ещё я заметил, что когда проходишь по школьному коридору, то возле надписи «Директор школы» дыхание изменяется, и шаг становится длиннее, чтобы скорее это место пройти. Ну вот как, как так получается?

Отворил я ржавые петли и зашёл в поросший травой дворик. По траве давно никто не ходил, это, как говорил Матросов батя, ежу понятно. Мы тогда ещё спросили его: а откуда он знает, что ежу понятно, а что непонятно? А он так на нас посмотрел, мол, маленькие вы ещё, раз такие простые вещи спрашиваете, это ведь даже ежу понятно.

Прошёл я по густой траве прямо к дому. Думал сначала вокруг обойти, но ноги сами понесли меня к дверям. Мама говорила, что в жизни надо сперва делать главное, а потом остальное. Причём, может так оказаться, что остальное делать и не придётся. Не знаю, как я весь, а вот ноги мои это запомнили, и сами понесли меня внутрь главного, то есть дома.

Доставив меня к самой двери, ноги остановились. Дальше сам, сказали ноги. Это означало, что надо сперва подумать, а потом делать. Но я так пока не умею. Вдобавок у меня юношеский максимализм, я перед закрытой дверью толком не научился ещё останавливаться, я ведь ещё не взрослый. Толкнул я дверь — а она не толкается. Я на себя потянул, она и открылась. И тогда, как к книжке, на меня накинулся запах.

Знаете, почему я люблю книжки больше, чем фильмы? О, по многим причинам люблю, и одна из них — в книжке есть запах, то есть, как напишут про него, он сразу чувствуется. Сидишь, читаешь, и весь прямо находишься в запахе. Помню, читал я как-то про джунгли, про пожар, как звери бежали от огня и дыма. И тут мама в комнату входит — она меня звала-звала, а я не откликался, вот она и нарушила моё личное пространство. Заходит, кушать зовёт. А я на неё смотрю и не понимаю, как она не чувствует запах гари, ведь вокруг невероятный пожар! Антилопы бегут, с бегемотами наперегонки, львы несутся, тигры — а вокруг дым, словно сосед дядя Вадим покурить вышел. Так и вижу, как дядя Вадим тоже несется стремглав от пожара, обгоняя антилопу. Понарошку несётся, потому что пожара-то нет все-таки. Но был бы в доме пожарный датчик, сработал бы от этой книжки.

В этом старом доме пожар был, когда-то. Это чувствовалось на входе. А ещё там было когда-то наводнение, листопад потом был, маленькая война и старая свалка. От этой романтики у меня аж голова закружилась! Ещё бы несколько старых разбитых телевизоров, чтобы запах пластмассы тоже был, и я бы здесь жить остался.

Весь дрожа от следопытского счастья, я прошёл внутрь дома — и сразу увидал своего будущего деда. Вернее, я сначала не его увидал, а какого-то бездомного старика, лежавшего в куче тряпья на диване. Это потом так вышло, что он стал моим дедом, а сразу я до этого не догадался. Я даже не понял, спит старик, или не спит. Потому что мне стало невероятно страшно: куда страшнее, чем на кладбище ночью, если бы я бывал там ночью.

Представляете: заброшенный дом, человек лежит, а у вас из оружия только страх? Ни лазерного бластера, ни темпоральной гранаты, ничегошеньки подходящего к ситуации.

И они еще говорят, что я эмоционально завис в восьмилетнем возрасте! Хотел бы я сейчас на кое-кого посмотреть.

Всё-таки я сделал вперёд пару шагов, захрустел чем-то под ногами — и правильно сделал, что захрустел. Если бы не нашлось того, чем захрустеть, я бы мог просто развернуться и уйти... очень быстро, со скоростью бега. Но та же самая судьба, что возвращает на правильный путь, иногда подбрасывает под ноги хрустящий старый пол, и звуком хруста словно говорит: «Вот она, твоя настоящая дорога». Кстати, в книге это тоже понятнее, чем в кино. Разве что, если голос за кадром прямо скажет.

Хрустнул я полом, а дед возьми, да и открой глаза.

- Привет, - говорит, - а чего ты тут делаешь?

Голос у него был такой же весёлый, как и потом всегда будет. И глаза такие же, как потом. Большие, весёлые, идеальные дедовские глаза. На некоторые глаза, бывает, наталкиваешься, как на табличку «Директор», а некоторые словно в себя затягивают, «привет» говорят. С такими глазами можно быть немым, все и так догадаются, что ты здороваешься.

- Ничего, - отвечаю, - не делаю. Домой возвращаюсь. А вы что делаете?

Дед и говорит:

- И я ничего не делаю... Хотя нет — умираю. Умираю я.

Это вдруг стало по нему видно, что умирает. Мне раньше никогда в голову не приходило, что умирать — это тоже что-то делать. А тут сразу понял, что дед занят тем, что умирает, заканчивается весь. Вот не могу объяснить, как я это понял. То ли вид у него был такой, что скоро закончится, то ли голос. Помню, что от его слов мне не стало страшно, а даже как-то наоборот — стало нагло. Мама потом гордо сказала, что это у меня гены, порода, мне бы доктором стать.

Дед на меня смотрит, и я вижу, как ему страшно и стыдно становится, что он меня напугал словами. Это он наверняка подумал, что напугал.

- У меня мама доктор, - сказал я спокойно деду и вытащил телефон.

Слова «у меня мама доктор» всё всем объясняют, их вполне достаточно. Набираю я маму и на деда смотрю, а он кивнул так головой, мол, угу, всё правильно, такого и ждал. И он снова глаза закрыл, чтобы они не закончились до того, как мама приедет на «скорой».

- Мама? - сказал я, - Ты дома? Мне твоя помощь нужна.

Мама всегда учила, что просить помощи — это признак взрослости. Я не понял, почему это так, но запомнил.

- Судя по твоему голосу, у тебя всё хорошо, - сказала мама.

Моя мама всегда слушает не слова, а интонацию. Если бы у вас была возможность выбирать профессию для мамы, я бы посоветовал профессию врача, честное слово. Врачу не нужно ничего объяснять, врач все равно не поверит. Он сам посмотрит, и если кому и поверит, так только градуснику.

- Нормально, - согласился я, - а вот дед умирает.

- Где умирает? - спросила мама, и я принялся объяснять, куда ехать.

Хорошо, когда от родителей нету тайн. Или когда они есть, но вам за них ничего не будет. Матрас никогда меня понять не мог, у него всё не так в доме.

- Погодите, дедушка, не умирайте, - сказал я, - мама уже едет.

- Ладно, - согласился дед слабым голосом, - раз мама едет, тогда...

Он хотел сказать «тогда я не буду пока умирать», но не сказал. Потому что когда у вас мама доктор, можно говорить короче, вы и так понимаете. Кроме того, в голосе деда появилась уверенность, несмотря на слабость. Это потому, что когда у вас мама доктор, вы редко бываете маменькиным сыночком.

Я развернулся и пошагал к двери, встречать маму. Странно, но пол сейчас не хрустел. Просто уже не надо было, он и не хрустел. А вы говорите — судьба...

«Скорая» подлетела быстро, но без мигалок. Тут дороги такие, что мигать некому, не ездит никто. Машина остановилась прямо напротив калитки. Мама с водителем и ещё одним мужчиной в медицинской одежде подошли к дому.

- Куда? - коротко спросила мама, и они все пошли в дом, даже до того, как я рукой показал.

А я не пошёл вслед за ними, понимая, что не очень-то сейчас нужен. В конце концов, у меня из медицинского образования всего пара умений: мыть руки и вовремя прятать колбасу в холодильник, чтобы не протухла. Ни тем, ни другим я старику помочь явно не мог. Тогда я стал ходить возле крыльца и охранять бригаду врачей. Чтобы никто не отвлёк.

Но меня самого отвлёк холод, о котором я позабыл, пока всё-таки волновался, хоть и не сильно. Тогда я вошёл в дом, старый, но тёплый, по сравнению с улицей. Прошёл в комнату, посмотрел на работу бригады. Я уже знал всех этих людей, хоть и не был знаком с ними. Просто как-то внутренне знал, и как будто всегда, всю жизнь. Наверное, тоже эти самые гены.

Дедуле что-то кололи, что-то записывали с его слов, даже сфоткали, а потом сказали:

- Эх, не вовремя ты, отец, захворал. Вокруг, сам знаешь, что творится.

Это водитель сказал, он как бы младший врач в бригаде. Сказал не про то, что вокруг старый дом, а про то, что за пределами его старости ещё хуже. Из слов младшего врача я понял, что ему не нравится то, что творится. А вот дед думал иначе. Он глянул на меня и улыбнулся:

- А что творится-то? Вон, молодёжь творится, вся такая шустрая... Да, молодёжь?

Это он меня спросил, подмигнув. И я понял, что он из тех, у кого нет ни телевизора, ни интернета, и он вполне может не знать о вирусе, который всех распугал с улиц, словно в стаю воробьёв кошкой бросили. У нас с мамой, кстати, тоже нет телевизора. Мама сказала, что это «дурацкий ящик», который неприлично иметь приличным людям, хотя непонятно — почему «ящик»? Он же скорее, как картина, или как зеркало, такой же тощий.

- А ты, дед, совсем, видать, от жизни отстал, - сказал водитель «скорой», не сдаваясь дедовой улыбке, - Карантин на дворе, эпидемия. Неужто ты не заметил, что все в наморд... в масках все? Это у вас называется «социальная ответственность», да, дед?

Водителю очень хотелось, чтобы все вокруг думали, как он — то есть, что вокруг всё плохо. Я заметил, что взрослым часто приятно бывает, когда другие тоже думают о том, что всё плохо. Наверное, это признак взрослости — думать о том, что всё плохо, и ругать тех, кто не согласен. Вот я и думаю — взрослеть, или пока обойдусь?

Мама обернулась ко мне, и сказала:

- Спасибо, Серёжа, вовремя позвонил, - и я понял, что никакого нагоняя мне ни за что не будет.

Мама у меня другая. Никаких вопросов не будет, замечаний не будет, а будет суп вечером... или не будет, потому что уже поздно, а мы с мамой правильно питаемся.

Ну, пытаемся питаться...

- У меня бутерброды есть, - сказал я всем, - будете?

И показал на рюкзачок, мол, внутри бутерброды. Мужчина-врач сказал серьёзно:

- Не, спасибо, парень, не хочется. Куда дедулю, Мария Александровна?

А водитель взглянул на меня так странно, мол, всё вокруг и так плохо, а тут еще этот пацан со своими бутербродами.

Мама пролистала что-то в планшете, упакованном в толстый резиновый конверт, чтобы падать и не разбиваться. Пролистала, потом махнула рукой и сказал:

- Чего это я... Ясно же и так, что некуда, Иван Трофимович. Разве что к себе.

Она это не то, чтобы шутя сказала, а с каким-то интересным выражением, то ли беспомощности, то ли непонятной грусти. И тут чёрт, который меня дёргает, взял, да и сделал это в третий за сегодняшний день раз. Это потому, что не любит он грусти. Ему проще меня дёрнуть, чем самому грустить. Или у нас с мамой один чёрт на двоих.

- А давай, мама, возьмём дедушку к себе, - сказал я, и добавил, - Будет у нас свой дед.

Ну да, кота ж не купили...

Оба мужчины, врач и водитель, при этих словах расхохотались, даже пополам стали сгибаться, словно кланяться мне за то, что так насмешил. Я за них почти испугался уже, чтобы не сломались, но не успел, потому что мама сказала:

- Давай, Серёжа.

Водитель взглянул на неё с удивлением:

- Мария Александровна, вы серьёзно?

Он мою маму не знал, хоть и возил её на машине долгое время. Так даже у нас с Матрасом бывает, это я заметил. Живёшь так, живёшь, общаешься, а потом вдруг оказывается, что ты человека сам придумал, что на самом деле он совсем не такой. Этот водитель мою маму тоже придумал, наверное. Но, скорее всего, он себя придумал. «Вдумчивый какой», называется.

Надо специально вокруг города старых домов понаставить с дедами, и народ запустить, как на контрольную, чтобы посмотреть, кто на самом деле какой. Только не предупреждать никого, что это подстроено. Вот это был бы квест!

Водитель замер, ожидая ответа мамы.

- Вполне, - уверенно кивнула моя мама, и водитель ожил, зашевелился, как кобра, когда факир убирает свою дудочку.

Мама любит это слово - «вполне».. Корень здесь такой же, как в слове «полный», то есть «больше наполнять не надо». Как есть, так есть, и лучше не бывает, а если бывает — то когда-нибудь потом, а сейчас всё «вполне».

Я тоже подумал, что если этот дедуля у нас появится, то это будет вполне. А как мы его к нам везли, это уже не интересно. Главное я вам рассказал.

Ах, нет, ещё одну вещь вспомнил. Оказалось, что деда на самом деле нет. Потому что нет документов — нет деда.

- Почему нет? - возмутился водитель, - Ты дед, что — бомж? Ну-ка, давай вспоминай, как тебя зовут. Позор! Это у них называется «полная паспортизация и учет поголовья граждан». И куда геростраты смотрят... полиция, называется.

Когда деду уколы кололи, он имя своё не назвал, не до имени было. А когда уколы уже вроде подействовали, то имя срочно понадобилось, чтобы бумажки заполнить. Водителю обидно стало, что дед имени не говорит. У водителя такое лицо было, будто на его-то клетке отчётливо написано: и как он называется, и где его «ареал», и что его «не кормить!», и еще что-то важное. А на дедовой не написано, и вообще непонятно, есть ли у деда клетка, или он дикий, просто лапку поранил. И водителю неохота, чтобы дед оказался вольным, без клетки.

- Давай вспоминай, - тормошил водитель деда, - Должно быть имя. Даже у тебя. Подставишь нас под геростратов...

Дед посмотрел на маму, как на своего человека, будто помощи просил.

- Дедушка, как-то же вас звали, - сказала мама, и мне вдруг почудилось, будто она знает деда сто лет.

Дед чуть не заплакал.

- Я забыл, - сказал дед, - Но я вспомню, правда.

Он и вспомнил потом. Звали его Алексеем Павловичем, очень просто.

А после всего этого мы домой по такой дороге ехали, «руки бы оторвать дорожникам, куда мэр смотрит», что я водителю простил всё, что мне в нём не понравилось, включая слово «называется».

Глава 6

Поселился дед в моей комнате, а я временно переехал в большую. Дед очень быстро пошёл на поправку. Так говорят, когда у болеющего человека здоровье улучшается. На самом деле дед никуда не пошёл, а лежал в принесённой от соседей кровати.

Сосед, дядя Вадим, когда кровать давал, интересовался:

- Вы что, Мария Александровна, бомжа подобрали?

- Не бомжа, - спокойно ответила мама, - Бомжа бы не подобрала. Дальний родственник из Ярославля. Сердце подсказало, что надо брать.

Это вроде как я у неё сердце, получается. Это ведь я подсказал. А сосед постоял, пожевал губами.

- Это я понимаю, это у меня тоже было. В позапрошлом я «форда» своего взял, тоже сердце подсказало, что надо брать. А дальний родственник — это хорошо... Может, и останется чего, «однушка» какая-нибудь, когда помрёт Хоттабыч твой. Вон, у Петровича когда дед помер, так думали, что нет у него ничего, гол, как сокол. А потом как... хорошо, иду, иду. До свидания, Мария Александровна.

Сосед сам кровать притащил, с моей помощью. Притащил и ушёл, а я спросил у мамы:

- Мама, а дед у нас всегда будет, ну, пока не умрёт?

Мама рассмеялась от моих слов, головой замотала, поправила волосы, и говорит:

- Это хороший дед, он долго жить будет. Ты молодец, Серёжка.

Я это так понял, что если бы не я, дед не жил бы так долго, как сейчас будет жить. А мне всегда очень хотелось деда.

Наверное, именно поэтому дед Алексей выздоровел за три дня, сложно живой воды напился. В первый день мы помучились, потому что он кряхтел, пыхтел и ворочался на скрипучей соседской кровати. И одеяло сбрасывал на пол, как маленький. На второй день сел в кровати, съел суп, колбасу и лекарства. И снова лёг. А на третий оказался, как мама сказала, «живчиком».

А на четвёртый мы уже стали друзьями, и я признался ему, что мне очень не хватает набора «Юный химик». Я бы опыты делал химические. Смешивал бы в пробирках и колбочках разные вещества, и радовался бы, как маленький, что от этого изменяется цвет, идёт дым и раздаются щелчки. А потом, через недельку, успокоился бы и начал ставить серьёзные научные опыты.

- Но я боюсь немножко, - признался я деду, - что у нас на него денег нет. И ещё того, что взорву что-нибудь, и придётся ремонт делать. А на него тоже денег нет, да и мама расстроится.

Дед расхохотался, словно его выпустили на пружинке из коробки с сюрпризом.

- Никогда ничего не бойся, - сказал дед, - Это мои самые главные тебе слова, Серёжик. Вот если я вдруг исчезну, то этих моих слов тебе будет уже достаточно от нашего знакомства.

Я представил, как дед растворяется в воздухе, словно джинн, и пальцем ещё так указательным вверх показывает:

- По-омни — никогда ничего не бо-ойся...., - и медленно превращается в дым.

Ну вот, только дедушка у меня появился, сразу исчезать собирается. У меня многое так появлялось: не навсегда, а на время. Несколько классных игрушек, простуда, деньги... Появятся, побудут со мной, и исчезают.

- Хорошо, деда, - сказал я, - Я постараюсь. Я уже и так многого не боюсь, а как вырасту, вообще ничего не буду бояться. А с этим «Юным химиком», что ж... Возможно, это у меня «детство играет в одном месте».

Дед привычно расхохотался, и мне вновь показалось на миг, что он и есть тот самый чёрт из коробки с пружиной.

Мы с дедом сидели возле моего письменного стола, который остался в комнате, где теперь жил дед. Кроме этого стола, у нас были ещё два: в большой комнате и на кухне. Уроки я мог делать и там, и там. И тут, возле деда. Он сидел сбоку от меня, наклонив голову к плечу, как будто у него ещё не было сил, чтобы держать её совсем ровно. Я ещё подумал, что он как соседский Генка, которому то ли месяц, то ли полгода, то ли год. Я в малышне не разбираюсь. Тот Генка тоже голову не держит, она у него всё время вбок сползает, как плохо пришитая.

- Серёжик, - сказал мой дед, - Ты мне ноутбук дай, «ютуб» посмотреть.

Я, конечно, хороший парень, «вежливый у тебя парнишка, Александровна». Указал дедушке пальцем на комп, и пошел на кухню заниматься. Благо, у нас в доме ноутбуков больше, чем людей. В этом смысле мы нормальная полная семья.

Заниматься мне следовало уроками, то есть «тем, что выведет тебя в люди». Но это долгая дорога, я знаю. Хорошо, что есть на ней станция Холодильник. Где еще может передохнуть усталый путник, шагающий в люди? Только здесь да в туалете, но там дело вынужденное, подневольное, попробуй откажись.

Открыл я дверцу холодильника, посмотрел — не густо. Хотя зарплату маме уже перевели. Разумеется, роптать я не стал. Ах, какое красивое слово придумали люди — «роптать»! Когда я его слышу, то вижу черного жеребенка, рвущегося с повода. Манеж, песок, летнее солнце, потный толстяк вытирает лоб платком, дергает за узду — учись же, болван, дрессируйся, за тебя столько деньжищ отвалили! А жеребенок хочет свободы, скачет на месте, подпрыгивает на полметра, ржет — лишь бы не слушаться. Ропщет, короче говоря. Он конь, хоть и маленький, потому и ропщет ногами. Люди ропщут внутри головы, наружу выпуская лишь невнятное шипение, легкое бормотание и недовольный взгляд.

Я не ропщу, когда в холодильнике пусто. Ни ногами, как жеребенок, ни мыслями, как взрослые. И даже когда денег нет совсем, я тоже не ропщу. А когда есть, я иду к шкафчику и беру, как сейчас. У нас там с мамой шкатулочка «на еду».

Взял я деньги, вышел в коридор, оделся в уличное, как приличный человек, который «не валяется на диване в том, в чем ездит на общественном транспорте», замаскировал, как взрослый, нижнюю часть лица, и пошел за едой. Наш Сиреченск обрядился в карантинные маски куда раньше остальных. Мы тут оказались самыми предусмотрительными.

Иду, и думаю странные вещи про деда. Почему он так быстро выздоровел? Зачем ему комп? Что дальше-то будет вообще?

Это страх. Мама сказала, что если думаешь про «дальше», то это страх. Иду, и понимаю, что это страх лишиться деда. Уж больно просто все получилось: захотел деда — на тебе, получи, «вот здесь закорючку поставь, мальчик, и не забудь мне пять звездочек, хорошо?». Хорошо, поставим, нам не жалко, раз вы так шустро доставили.

И еще хорошо, что дядя Вадим у подъезда возился со своим «фордом», не то замучили бы меня мрачные мысли, и научился бы я роптать, как взрослые. Я бы, если честно, погодил пока в этом смысле взрослеть.

- Эй, малец, - позвал меня дядя Вадим, - Ну-ка, пособи пихнуть.

Он прчти всегда со мной и с мамой разговаривает на древнерусском, чтобы выглядеть солиднее. Ему это сейчас явно надо, потому что толкать старый «форд» он солидным не считает, а зря. Мне, например, все равно, что толкать. И это еще большой вопрос, что толкать несолиднее: новый «мерседес», или старый «форд».

- Не завелся, не захотел, - пояснил дядя Вадим, - Здесь вот берись, и толкай, а я подруливать буду.

Дядин «форд» своим присутствием оскорблял проезжую часть. Уперся я своими обеими в крышку багажника, а дядя Вадим уперся левой рукой в открытую дверь, а правой в руль. Тяжелая машина кочевряжилась, упиралась, потом проскрипела чем-то и сдалась, тронулась с места. Проехали мы пять метров, потом дядя Вадим в яму «подрулил» левым передним колесом. Куда он смотрел, интересно, яма же перед носом была. Дядя Вадим крякнул, надавил плечом на дверь, но колесо провалилось серьезно, и «форд» замер, качнувшись. Рулить надо было, а не «подруливать».

Дядя Вадим обернулся ко мне. Вот он как раз человек синего покроя. Синие джинсы, синяя же легкая курточка поверх сине-клетчатой рубашки, немолодые коричневые, не синие почему-то, штиблеты — я уже привык к тому, что дядя Вадим почти всегда выглядит именно так. У него, наверное, несколько комплектов этой одежды. Я подошел к нему поближе, чтобы мудрым взглядом оценить ситуацию.

- Вот, - сказал дядя Вадим, - ситуация... Сели, короче, как эти самые. Вопросы есть?

Это он у меня спросил, чтобы на место поставить. Будто я виноват, что он рулить не умеет.

Придумывая вопрос — попросили же — я оглядел дядю Вадима: что-то на нем было новое. О, табличка на нем сегодня, точнее — значок на груди, как раз над сердцем. Белый, круглый, как мишень для инфаркта, а на нем нарочито кривыми буквами, чтобы смешнее читать: «Хочешь похудеть? Спроси у меня как».

- Дядя Вадим, - сказал я, - Это на значке имеется в виду, что надо вашу машину толкать, чтобы похудеть?

Полминуты он думал, до него «доходило», потом тоскливо сказал:

- Дурак, я прибавки продаю... то есть надбавки, то есть эти самые... как их там... добавки.

Я на «дурака» не обиделся. Мама мне объяснила, откуда в голове появляются слова. Вот сказал мне дядя Вадим «дурак», а что на самом деле произошло? На самом деле он пошевелил мышцами внутри гортани, и они произвели звуковые колебания в воздухе. То есть, дядя Вадим вроде как подул в мою сторону. Долетевшие до моих ушей акустические волны произвели колебания во внутреннем ухе, и мой мозг расшифровал их, как слово «дурак». И тут очень интересно получается: «дурак» должен жить у меня в голове, чтобы мой мозг дядины воздушные волны расшифровал именно так. То есть, я уже должен считать себя дураком, чтобы меня можно было этим словом задеть.

Но я себя дураком не считаю, и дядя Вадим меня не задел. Но проучить его следовало.

- Извините, дядя Вадим, - сказал я, вежливо «проучая» дядю, - Мне идти надо, меня мама послала.

Развернулся, и пошел. Сначала медленно, потом быстрее, пока дядя Вадим думает. Если окликнет, придется обернуться из вежливости. Но даже тогда он меня не остановит, потому что мамин авторитет наводит на него столбняк. Признаюсь, мне стало немножко не по себе от того, что я снова за маму спрятался. Но так вышло, что поделаешь. Я знаю, что мне еще много раз за нее прятаться, пока не повзрослею. Мне бы только, чтобы не роптать, когда вырасту. И не продавать прибавки... или добавки, как их там.

Глава 7

Следующим пунктом на пути моего взросления был магазин. Вчера мы с мамой разговаривали, и я спросил у нее:

- Мама, а если у меня в магазине спросят, что за дед у нас и откуда, что мне им сказать?

Мама положила ладонь мне на голову. Она так уточняла напрямую: думаю ли я на самом деле то, что говорю, или это рот вмешался на пути выхода моей настоящей мысли наружу, и внес помехи. Про магазин я спросил, потому что больше никуда сейчас не хожу, и всё накопленное внутри может прорваться наружу разве что в магазине. Это как наполненный водой шарик бросить с балкона. Многие люди ходят в магазин бросить свой шарик в продавца, и хорошо, если попадают в охранника. Он все-таки мужик, его не так жалко. Но что, если меня спросят, что мне им сказать?

- Им промолчи, - смешно сказала мама, убирая с моей головы свою ладошку, - А себе намекни, что у тебя паранойя. Это когда начинаешь думать, что кто-то у тебя хочет что-то спросить, а он тебя даже не видит на самом деле.

Мамина рука на макушке успела согреть мозг и он успокоился.

- Выходит, я сам придумываю себе, чего бояться, - сказал я, и мама кивнула, радуясь, что я не по годам умный.

Пришел я в магазин, а там люди в масках. Ходят, мучаются, играют в серьезную жизнь. Хорошо спецназовцам, они всегда в масках, привыкли уже. Остальные сейчас тоже как на задании: ходят промеж полок, ищут страхи. У каждого своя... как её, паранойя.

Теперь будем решать, чего взять. Мяса мы с мамой почти не едим, а если и едим, то уж точно не свинину. Это я виноват. Моя была инициатива, еще в детстве. Я хочу сказать: в еще большем детстве, чем сейчас, потому что сейчас у меня вроде как «отрочество».

Год назад я заметил, что поросенок, красиво намалеванный в мясном отделе на стенке, почему-то весело улыбается и машет хвостиком. Уж очень живо он был нарисован — это я про хвостик. Да и про всего поросенка. Он весь будто просился на мясо — попросёнок, а не поросенок. Он прямо-таки летел по рисунку от радости. Над головой у поросенка светило большое красивое солнце, да еще и на фоне голубого безмятежного неба. А где-то позади на зеленой лужайке плясали дети, и даже аккуратно прорисованная речка была явно счастлива на этом рисунке.

- Мама, - спросил я, - а чему поросенок так рад? Мне кажется, ты так не улыбаешься, когда приходишь с работы и видишь дома меня, как этот поросенок.

Моя мама — врач, и это «накладывает на нее обязательства». Одним из наложенных на нее обязательств является то, что она не жалеет мою неокрепшую психику, вроде как Матрасов батя не жалеет Матрасовы уши. Впрочем, психику его он тоже не жалеет. Но моя мама добрее, поэтому ее методам воспитания меня я доверяю.

- Наверное, он радуется тому, - честно сказала мама, - что люди его скоро съедят.

И тут она вздохнула, огорченная обязательствами. Воцарилась пауза — это я обдумывал сказанное мамой. Я знал, что поросят едят. И я знал, что поросенок изображен таким веселым вовсе не потому, что он дико рад скорой смерти.

- Мама, - тихо сказал я, - Это же не так, ты зачем так сказала... я же не маленький. Поросенок не знает о том, что его скушают. А таким веселым его нарисовали, чтобы нам было веселее покупать мясо.

- Тебе весело? - спросила мама.

- Не очень, - признался я.

- И мне не очень, - вздохнула мама, - Наверное, и художнику было не очень, раз он так постарался. Но... как бы тебе это сказать... скорее всего, дело в том, что они держат нас за инфантильных дураков. Не хотят, чтобы мы взрослели. Все эти «мойдодыры» на упаковках, утята, гномики...

- Человек-паук на стиральном порошке, - сказал я.

Мама посмотрела на меня с интересом, и сделала такое движение, будто вновь собиралась положить мне на макушку ладонь. Но опустила руку, и посмотрела мне в глаза. Там что-то было написано — но я же не могу видеть с той стороны.

- В твоем развитии начинается этап крушения идеалов, - сказала мама, очевидно, прочитав это в моих глазах, - Рановато... ну да ничего тут не поделаешь, не прерывать же мне этот процесс.

Я не понял, о чем она говорит, потому что у меня уже были слова в очереди на понимание: «инфантильный», и «они», которые не хотят, чтобы мама взрослела. Но ситуация была не та, чтобы маму долго расспрашивать, поэтому я просто запомнил «инфантильный», чтобы посмотреть в интернете, а про «них» спросил:

- Мама, а кто «они»? Эти, которые не хотят.

- Дураки, - сказала мама.

Интересно, эти дураки знают, что когда их называют этим словом, то оно уже есть у них в голове?

- Мама, а давай больше не будем кушать поросят, - предложил я.

- Давай, - сказала мама, все-таки положив мне на голову руку, - Заодно и сэкономим.

И я впервые почувствовал, что моя голова может успокаивать маму, а не только расстраивать. Постоял, не шевелясь, подождал, пока мамина теплая ручка поговорит с моим мозгом. Мне не в тягость постоять столбом полминуты, я в школе у доски научился.

Что-то я отвлекся на прошлое, хотя надо бы решить, что мы с мамой и дедом в настоящем жевать будем.

Маме нравится кефир, ряженка нравится, творог попроще, баклажаны, бататы, селедка под шубой, капуста, пряники, соки мы сами делаем, арбузы летом и дыни, тертая морковка, и козий сыр подороже, когда деньги есть.

Я люблю булочки, помидоры, пряники тоже люблю, виноград особенно, картошку люблю тоже, взбитые сливки, сырки, какао, и еще много всякого.

Дед у нас кушает пряники... ого, вот что нас троих объединяет. Пряники!

Начал я с пряников, чтобы не забыть. Взял со знакомой полки ванильные, положил в корзинку. Потом пошел, как все, ловить страхи. Набрал полную корзинку, расплатился, и подумал уже на улице — а не обойти ли мне дом с другой стороны, чтобы не встречаться глазами с дядей Вадимом?

Решил, что раз я мужик, то не стоит мне опасаться чужого взгляда.

Глава 8

По дороге домой никакого дядя Вадима со мною не приключилось, и хорошо. Мне еще деда кормить. Не только дяди Вадима, даже «форда» его не было. То ли дядя Вадим укатил-таки его за гаражи, то ли «форд» сам укатился. Матрасов батя, который по причине наличия Матраса вхож в нашу семью, сказал как-то, что дядя Вадим к моей маме «клинья подбивал». Не знаю, нужны ли моей маме клинья, но лучше бы он под свою машину их подбивал, чтобы не скатывалась под горку.

Я поднялся в квартиру, защелкнул замок, слышу — в доме кто-то есть. На кухне сидит, спокойно разговаривает голосом дяди Вадима.

- … очередное «наше всё», от которого жить не хочется. А было мне тогда лет четырнадцать... э-э, двадцать пять, ну да. Вот, о чем я... ага... я конечно всё прочитал, это несомненно... хотя нет, про этого не дочитал, как его... Макара Двушкина.

- Трёшкина, - насмешливо сказал явно дед, - Трёшкина из Бирюлёво.

- Девушкина, - строго поправила мама.

Она не любит, когда над людьми смеются, а дед явно насмешничал.

Я тогда посмотрел на сумку с едой: пряниками и прочим. Нет, не так: с прочим и пряниками. Нет, лучше так пусть будет: с прочим. Вытащить, что ли, пряники? Дяде Вадиму нельзя, потолстеет еще. Кто ему тогда поверит, с его добавками?

Э, да неужели я такой жадина? Неприятная догадка, но я о ней подумаю потом, или никогда. Вздохнул я от легкой грусти, и потащил сумку на кухню.

Всё верно, на кухне сидели трое: мама, дед и дядя Вадим. Прискакал, значит, жаловаться. Он так на меня посмотрел! Я сразу понял, что уже пожаловался. Жалуется он с подробностями, включая мои интонации, жесты и направление ветра. Жалуется, и вертится, как флюгер — все ли меня слышат? Но мама, увидев меня, забыла о своей профессиональной строгости, а дед и так всегда улыбался. Я вновь порадовался, что у меня дед, а не кот. Кот бы мне так не улыбался, коты вообще редко улыбаются.

- Здравствуйте, - сказал я, - пряники будете?

- Конечно, будем! - гаркнул дед, и рукою махнул — вот сюда ставь давай.

Дядя Вадим, явно намеревавшийся насладиться моим раскаянием, почувствовал себя неловко. Он покраснел, потом удивленно посмотрел на свою ладонь: это ты, ладонь? Молчание было ему ответом, и он смирился: ну и ладно, раз ничего другого нет. Взял и пригладил готовой ладонью волосы, а потом сказал:

- Кря... - и отер той же широкой ладонью пот со лба.

Я сразу вспомнил, как он жену свою в форточку звал, когда напивался:

- Гуся! Гуся, солнышко! Где ты?

Но Гуслина Владимировна все равно его бросила.

И мама бы такого бросила, вместе с клиньями. А сейчас она усмехнулась, что не ускользнуло от внимания дядя Вадима. Совсем стушевавшись, он пошел на попятную. Улыбнулся сначала неловко, потом пошире, а потом совсем обнаглел от воспрявшего в душе лицемерия.

- Сережка! - фальшиво изобразил радость дядя Вадим, - А мы здесь тебя... того, типа ждем! Я тут им... А вот скажи, ты ведь тоже хочешь врачом стать, наверняка?

Лучше бы он сейчас пукнул. Но это был хороший вопрос. Он был хорош тем, что ответ на него я уже знал. Меня все спрашивали про «стать врачом», когда узнавали, что мама врач, и когда больше сказать было нечего. Для взрослых это важно, чтобы мы хотели кем-то стать, и лучше всего тем же, кем они стали... или не стали, я же не про всех знаю. Они не спрашивают: хочу ли я объехать вокруг земного шара, хочу ли я килограмм пломбира на это воскресенье, хочу ли я бегать быстрее всех в классе, хочу ли я мотороллер, хочу ли еще кучу всякого...

Их такие мелочи не интересуют. Они все поголовно спрашивают: хочу ли я стать врачом.

- Да, дядя Вадим, - сказал я, - Я наверняка хочу стать врачом, как мама.

Я очень люблю успокаивать взрослых, у меня получается. Вот и дядю Вадима сейчас успокоил. Причем, уже в сотый раз. Про то, что я хочу стать врачом, он уже давно должен знать лучше, чем я.

Убедившись, что я хочу стать врачом, дядя Вадим счастливо дернулся на стуле, будто у него ноги были до этого дерганья затекшими, а сейчас вновь потекли водопадом. И душа у него явно успокоилась.

Я снова вспомнил, как дядя Вадим эти своим «Гуся, солнышко, где ты» всему подъезду «душу рвал». Мама сказала однажды, что дядя Вадим так громко кричит, когда душу рвёт, что может проснуться маленький бог, которому он снится. Я не понял, а мама сказала: «Ну, не бог, а какой-нибудь Брахман, кому-то же он снится, этот Вадим... ладно, давай об этом потом или никогда. Я в этом сама не очень, Сережка».

С тех пор душа дяди Вадима заросла снегом, и разве что такой «милый сорванец», как я, будоражил её временами.

Однако, дядя Вадим не был так прост, как можно было подумать, меня послушав. Он вдруг обмяк, опустил плечики, и я не удивился бы, скажи он сейчас «слава Богу».

- Династия, - грустно сказал дядя Вадим, и я понял, что у него не династия, ему грустно и немного завидно.

- Династия, - уверенно повторил я, чтобы запомнить это слово.

Дядя Вадим привздохнул, и легонько стукнул ладонью по столу — трам-пам-пам. Потом посильнее — трам! Мама рассказывала, что раньше так телевизор чинили: сначала легонько, на пробу — трам-пам-пам. А потом, когда не заработает, от всей души кулаком — хрясь, и снова картинка. У нас в туалете сливной бачок барахлит, и тогда надо кнопку на нем вправо-влево пошевелить, чтобы ручеек в унитазе остановился. А если не помогает, можно и стукнуть — хрясь, и вода не течет. Когда мама узнала, что я унитазы чиню, как телевизоры, то посмеялась, сказала «невелика разница».

Третий раз лупить по столу дядя Вадим не решился. Но я понял, что прежние два раза это он вроде как меня по кумполу. Не нравлюсь я ему, это как пить дать. Дядя Вадим однажды сказал на меня «маленький старичок», не по-доброму так сказал. А потом посмотрел на глаза мои, отшатнулся, и говорит: «Черт растет у Александровны». Я тогда впервые догадался, что люди мысли читают, потому что я едва только подумал «сам ты черт», а дядя Вадим сразу покраснел, рукой на меня замахал, неловко раздосвиданькался, и побрел восвояси.

Однако, и мне пора туда же, в свои собственные свояси, то есть за комп. Я ведь «развитый мальчик из хорошей семьи папа инженер мама учительница... простите что? ах, доктор... я и говорю мама врач».

Глава 9

Дяде Вадиму жить просто, он «упростился» после развода, как мама сказала:

- Вадим упростился, жизнь заставила.

За что я особенно ценю маму, так это за то, что она со мной не сюсюкает. Вадим у нее никогда не «дядя», он у нее всегда просто «Вадим». Матрасов батя, например, может крикнуть Матрасу: «Эй, уши разомкни, там тебя мать зовёт!», если у Матраса в данный момент уши переключены на телефон. А ведь мог бы крикнуть: «Тебя Лена зовёт!», потому что жену его, Матрасову мать родную, зовут Еленой. Наверное, Матрасов батя своей «мамой» Матрасу его место в семье указывает. Или хочет сказать, что Елена Анатольевна скорее мать, чем жена.

Или я хочу сказать, что пока не вырос, и взрослых толком не понимаю, хоть я и «маленький старичок».

А про Гуслину Викторовну, когда она дядю Вадима «бросила», Матрасов батя сказал:

- Семейная баба не лазит по ночам с кем подряд, - и сделал очень приличное выражение лица, мол, будь он семейной бабой, по ночам бы точно не лазил.

Размышляя таким образом о взрослых, я попробовал усесться за личный комп, но мне не дали. Подошли мама с дедом.

- Сережа, - сказала мама, - сам понимаешь, геронтологическая полиция...

Конечно, понимаю. Вроде как ювеналы, только геронтоналы, или «геростраты», как их народ называет, чтобы покороче. Если что не так в семье с «сеньором» или «сеньорой», санкций не оберешься. Могут и извлечь деда из семьи, как гвоздь из колеса. Это плохо для тех, у кого извлекли, им потом другого деда никогда не дадут. Так же и с колесом: гвоздь извлекают, колесо спускает сквозь оставшуюся дырочку, и «форд» дальше не едет.

Я геростратов и боюсь, и не боюсь. Они ходят в зеленой униформе с коричневым. Смотрится, будто старуха Шапокляк наконец-то состряпала себе пальто из крокодила Гены, и отделала скудным мехом от Чебурашки. «Они стопроцентно попрощались со своим детством», сказала мама. Трудно не согласиться.

Мама с дедом ухитряются садиться вдвоем вокруг меня. Так уже за эти дни несколько раз было. Придут, сядут вокруг — и мне так тепло, так хорошо становится, что я понимаю: у нас семья. Вот и сейчас подошли и так же сели. Я даже глаза от удовольствия затворил ставнями век, и самая искренняя улыбка озарила мою детскую физиономию.

Н-да. Сказанул... Хорошо, что я маленький, мне почти любые слова прощают. Но злоупотреблять снисхождением взрослых не стоило.

- Мама, - сказал я, открывая глаза, - мы же деда Алексея ни за что не отдадим, верно?

И взял маму за руку. Мама улыбнулась.

- Не отдадим, - сказала она, - Но с соседями теперь надо еще приличнее себя вести, чтобы...

- Чтоб геростратам не капнули, - насупившись, сказал дед, - Ой, простите, Машенька, уж больно много времени я в подполье провел, словесов поднабрался.

- Я знаю, - сказала мама, - Но соседей прошу уважать, желательно искренне.

Мне стало понятно, зачем мама сегодня принимала в гостях дядю Вадима. Не «дядю», а просто Вадима - она же принимала, не я. И вполне вероятно, что Вадим даже не успел поведать, как я ему сегодня нахамил возле машины. Придется мне самому.

Но и с этим упростившимся Вадимом, раз уж зашел разговор, надо было сейчас, как с быком: раз уж взял за рога — веди в стойло.

- Мама, этот Вадим, он же за тобой просто ухаживает, разве ты не замечаешь? - прямо сказал я в сто первый раз, пытаясь надуться от ревности.

- Ох, Сережик, - вздохнула мама, и я моментально сдулся, - Похоже, я не из тех, про кого дамские романы... «он схватил меня под микитки и поволок в свой роскошный «лексус»... я почувствовала себя серной...»

- Ты, Маша, микитки наготове не держишь, - сообщил дед.

- Не держу, - согласилась мама, - Это вообще, кажется, рёбра... или нет?

- Не знаю, - сказал дед, - Микитки, это такая штука... Бывает, и менты их используют, когда не выходит под белы рученьки.

- Ах, Алексей Павлович, - слегка огорчилась мама, - Ну не надо «ментов»!

- «Мы из приличной семьи, - прогундосил я, - «Мама инженер папа учительница». Ой, наоборот. А «ментов» не надо, «мальчик еще растет».

Всё правильно, мама — она у меня такая. Это, наверное, у тети Гуси микитки всегда были прогретыми, как хороший дизель в зимнее утро. А под мамины микитки дядя Вадим свои клинья зря подбивал.

- Мне тоже не хочется от вас уходить, - вдруг сказал дед, и быстро отвернулся, - Потому что... потому что...

Он будто что-то сглотнул, и умолк. Мы тоже помолчали, не зная, что сейчас чувствовать: может, надо вообще плакать. Дед молчал, отвернувшись. Мама молчала. Я разглядывал пол, будто у доски стихотворение невыученное пытался вспомнить. Про ту кошку, что с базара несла лукошко.

- Блажь матери, - задумчиво произнесла мама, - Сперва человек, и только на двадцать пятом месте законопослушность.

- Это не блажь, Маша, - отозвался дед, вернувшись из глубин своей заплаканной души, - Это сердце твое добрейшее.

Мама махнула рукой, мол, какое там еще сердце у врача, волею обстоятельств работающего на «скорой». Насмотришься за смену такого... Сердце мы в раздевалке оставляем, в шкафчике. Снимешь пальто, или плащ по сезону, поставишь на полочку бутерброды, переоденешься — вроде готова. Ах да, еще сердце. Куда бы его пристроить, не с собой же в машину — оно там долго не выдержит.

Это мама мне сама так рассказывала, и я радостно ей не верил.

- В любом случае, - подвела итог мама, - приносить человека в жертву, на алтарь, так сказать, законопослушности...

- Не надо в жертву, - жалобно пропищал я, вспоминая прочитанные в раннем детстве рассказы о пищевом поведении и обычаях каннибалов, - Почему обязательно в жертву?

- Если есть алтарь, - сказал дед, - должна быть и жертва.

- У меня нет, - сказала мама, и мне показалось, что дед облегченно вздохнул.

Сейчас мы пойдем покушаем, я пряников накупил вкусных. А потом погуглю, что такое алтарь. Надеюсь, у меня его тоже нет.

Глава 10

У нас в квартире две комнаты, большая и маленькая. Кухню я «по-солдафонски», как говорит мама, называю «харчевня». Разумеется, есть у нас ванная и туалет, который и в Африке туалет. Если верить взрослым, то в Африке всё, как у нас. Этим мы отличаемся от Греции в худшую сторону, в которой вообще есть всё. Еще у нас в квартире есть «плачевня», и есть «хранюшня». Как ни странно, плачевня и хранюшня — это одна и та же комнатка, стандартная «кладовка». Клада в ней я не нашел, а реветь приходилось, когда маленький был. Спрячешься, и плачешь, пока никто не видит. Это хорошо, это тоже забота о будущих воспоминаниях. Я вообще очень предусмотрительный человек.

Если деда от нас заберут, «изымут», моя детская плачевня превратится в рыдальню. Чтобы этого не случилось, я должен быть готов толкать знакомый «форд» хоть до Москвы. Это сколько от нашего Сиреченска... многовато. Мама рассказывала, что в прежние времена пионеры всегда были готовы к труду и обороне. Жаль, что я не такой пионер, но я всегда готов толкать старый «форд».

Геростратам не объяснишь, почему ты не пионер. У них государственная логика, прописанная в тяжелых томах. Так мама сказала. И еще она сказала, что деду у нас должно быть хорошо, чтобы не изъяли.

Поэтому после пряников я пошел к деду, в маленькую комнату. Он был еще слаб, всего-то первая неделя нормальной жизни после мыканья в полуразрушенном доме. А у нас и тепло, и сыто, и мы с мамой люди вполне адекватные. Так... адекватные... ладно, потом посмотрю. Главное, что это хорошее слово, я точно помню. Поэтому и употребляю.

Дед сидел за столом и пытался включить ноутбук. Когда я вошел, он на меня глянул, и говорит:

- Пришло печальное Пьеро... Ты чего такой кислый? Что, кончилась эмоция?

- Я не Пьеро, - ответил я деду Алексею, - Просто пряников переел, наверное.

На самом же деле я думал о том, как сделать ему хорошо. А поскольку пока не придумал, мое внутреннее неведение выразилось в печальной мимике. Дед откинулся в кресле, скривился в каком-то невеселом воспоминании, и говорит:

- Ты, видать, на одной картохе никогда не сидел. Картоха эта... подарок глистам в чистом виде: доброе утро, глисты, я еще жив.

- То, что ты жив, деда, не только им подарок, - сказал я, - Мы, в принципе, тоже рады. А у меня еще сегодня мимика не проснулась, со мной такое бывает. Сам уже встал, внутренний мир вовсю брызжет — а мимика спит, и на лице ничего не отображается до вечера.

Это я ему соврал во спасение, мимика моя давно встала. Но дедовы мрачные воспоминания об «одной картохе» натолкнули меня на идею, как сделать ему хорошо. Порасспрашиваю-ка я его о тех временах, пусть душу облегчит.

Тем более, что ноутбук включить у него все-равно не получается.

- Деда, а деда, - обратился я прямо к его душе, - ты расскажи, как ты там очутился. В доме, где мы с тобой познакомились.

Дед усмехнулся.

- Думаешь, это весело слушать? - спросил дед, - Поверь: то, как мы познакомились, гораздо веселее того, что было до.

- Ничего, - ободрил я деда, - я ничего не боюсь слушать. Во-первых, я собираюсь на самом деле стать врачом, а во-вторых, мама сегодня снова напомнила, что в моем развитии начинается этап крушения идеалов. Долго что-то тянется начало... Мама рассказывала, что раньше перед началом фильма показывали журнал, как сейчас рекламу. Я так понимаю, что крушение идеалов — это реклама взрослости?

- Похоже, так оно и есть, - дед пожевал эту мысль губами, и она ему понравилась, - Ну да, мама права. И ты прав. Крушение — это всегда реклама, хотя бы плохого настроения. Хочешь про меня послушать... что ж. Знаешь, я ведь не всегда плохо жил. Бывали времена, я из "Игольного ушка" не вылезал, только там столовался.

Да, есть в Сиреченске такой ресторан для богатых. На главной улице, как раз напротив памятника Ильичу. Большие красивые машины, много огней и вкусно пахнет, когда мимо проходишь. Дед, когда про это вспомнил, глазами потеплел, и я понял, что он был бы не против даже сейчас там оказаться. Несмотря на то, что у нас ему хорошо и тепло. Меня это не расстроило, потому что у геростратов для нашего деда вряд-ли «Игольное ушко» приготовлено.

- Деда, - сказал я, - ты не смотри, что я маленький, мне что угодно рассказать можно. Дядя Вадим меня вообще «маленьким старичком» называет. Не обещаю, что пойму, но выслушаю обязательно.

- Точно доктором будешь, - усмехнулся дед, - Хороший ты человечек, Сережка. А Вадим, тот зря тебя ругает... и при этом хочет маме понравиться, лопушарий.

Дядя Вадим точно лопушарий. Но он меня не ругает, он просто не может по-другому.

- Мама сказала, что дядя Вадим в глубине души добрый, просто его в детстве недообнимали, - заступился я за дядю Вадима.

Пусть даже ему будет хорошо, чтобы геростратов не натравил на семью.

- Ты на него не ругайся, деда, - попросил я, - он ведь меня тоже не ругает на самом деле «маленьким старичком». Мне даже приятно, я себя взрослее чувствую.

- Да я и не ругаюсь, - быстро сдался дедусь, - Я что — политик?

- Политики ругаются, чтобы никто не шел в политики, - объяснил я деду, как маленькому.

И признался:

- Это Матрасов отец нас научил, что политики специально любят, когда их ругают, чтобы приличные люди не шли в политику. Кому захочется идти туда, кого всегда ругают? Никому.

Дед задумался. Верить малышу с ходу у него пока не получалось. Мы чуток помолчали: деду нужно было время подумать.

- Это они вроде как конкурентов убирают, ну молодцы! - восхитился дед, подумав и согласившись, - А ты и впрямь паренек непростой, Сережка. И насчет Вадима ты прав. Мало ли чего у человека в душе. Мама говорила, что его тоже помотало по необъятной.

- По чему помотало? - не понял я.

- По необъятной — объяснил дед, - Песня такая была, про то, что наша страна необъятная. «Человек проходит, как хозяин, необъятной Родины своей».

- Я этого слова не знаю, «необъятной», - признался я, и что-то щелкнуло в голове.

- Необъятной, это означает, что её нельзя объять, то есть обнять, - пояснил дед, - Такая она большая.

Но я уже почти не слушал его, меня крайне заинтересовало, что там у меня щелкнуло.

- Что ж вы её не обнимаете, - сказал я рассеянно, разговор поддержать, - Может, она потому и необъятная, что вы её не обнимаете. Может, вы просто не пробовали её обнимать - мало ли, что большая.

- Это точно, - кивнул дед, - мы потому ее и профукали, что не обнимали.

Не знаю, чего там они профукали. Мы вот с мамой тоже трёшку профукали после смерти папы. Не то, чтобы профукали, просто не потянули, обменяли на двушку. Мы же тогда не знали, что к нам приблудится наш чудный дед.

Чудное в нем то, что он говорит со мной, как мама, то есть — как со взрослым. И меня это так расплавило, размурлыкало до полной неги, что я впервые в жизни не записал непонятное слово, а сразу спросил, что оно значит. Необъятная...

Такого раньше не было, раньше я вроде как стеснялся. А сейчас будто показатель взрослости еще на одно деление провернулся.

Вот именно это у меня в голове и щелкнуло.